Ведьму было не узнать. Еще пару дней назад сидела у забора с перекошенным распухшим лицом стараниями Сыча, космы грязные, платье мокро, грязно, рвано, смотрела со злобой лютой, и тут на тебе, куда все делось. И волосы собраны, на лице ни синяка, ни отека, свежа, хотя ночь на дворе, улыбчива, красива. И платье вроде как подлатала.

— Она ли это? — спросил барон удивленно у Волкова.

Тот в свою очередь глянул на Сыча.

— Вроде она, — отвечал Сыч, сам не понимая такой явной перемены.

— Ты ведьма, что зовут Рябой Рутт? — холодно спросил Волков, усаживаясь за стол.

— Зовут меня Рутт, — спокойно и даже мягко отвечала женщина. — Да вот только не ведьма я никакая. Как женщина в купеческом деле преуспела, так ее сразу в ведьмы писать?

— Врать будешь, палач с тебя шкуру спустит, — устало произнес кавалер. — Монах, каждое слово ее пиши, хитра тварь, сразу видно. А тебя предупреждаю: все, что скажешь, проверено будет дыбой и кнутом, и словами товарок твоих, что с тобой взяли. Лучше не запирайся, честно все говори, так палачу работы меньше будет.

— Как на духу все говорить буду, — спокойно продолжала Рутт.

— Ты ли та Рутт, что жила в приюте для скорбных жен, шлюха и воровка, отравительница купцов, которую раньше звали Рябая Рутт?

— Да, это я, все про меня говорите, — произнесла женщина. — И шлюхой была, и воровкой, и пьяных обирала. А бывало, что с зельем переборщу, так купчишка и Богу душу отдаст. Приходилось его к реке везти.

Это сразу обескуражило кавалера, думал, она запираться да юлить начнет, а тут на тебе.

— Сама себе головой была или кто тобой верховодил? — неуверенно спросил Волков.

— Сама себе, но долю носила матушке, чтобы от неудач берегла.

— Старухе Кримхильде?

— Ей. Отдавала Анхен серебро, а уж та сама решала, что и куда.

— Много людей обворовала? Много сгубила?

— Да разве всех за все годы упомнишь; много их было, господин, много.

— Говори всех, кого вспомнишь, — произнес кавалер, чувствуя, что сил у него на всю ночь не хватит, — говори про тех, кого убила.

Стало тихо, все слушали, что скажет женщина.

Барон ерзал от нетерпения рядом с Волковым на лавке, не это интересовало его, не это. Какие там еще убиенные купчишки? Про бумаги спрашивать нужно, про бумаги, но в допрос он не лез, понимал, должен вести его человек сведущий.

А ведьма, ласковая и добрая, заговорила голосом ангельским, негромко сначала, словно нашептывала, и стала перечислять имена какие-то, одно за другим, и что-то еще. И повисшая тишина стала волшебной, как в лесу летом. А Рутт говорила и говорила, все еще тихо, неспешно и хорошо, но после каждой фразы чуть прибавляя голоса, и как будто ручей зажурчал прямо здесь, меж железа пыточного. Каждым своим словом она успокаивала, убаюкивала. Шептала издалека. И так благостно стало ему, что Волков уже и слов не разбирал, сидел, глаза тер да на монаха надеялся, что тот все за ней запишет. Думал, не заснуть бы. И вдруг среди журчания и сладких перекатов, как камень среди ручья, прозвучали слова иные, твердые, рьяные:

— А ну-ка, вели, господин, мне дверь отпереть, не нужна я вам более, все уже рассказала, и вели стражникам на улицу меня выпустить, пойду я, пора мне.

Сам Волков понял, что не ему она это говорит. Не ему, да и ладно. Может, его и не касаемо, ему-то поспать бы. Стал он на монаха смотреть, что по левую от него руку сидел и все морщил нос да тер глаза свои усталые. А вот барон встал зачем-то, вылез из-за стола, и Сыч пошел и постучал, крича, чтобы стражник отпер дверь.

Уже лязгал засов и стражник что-то спрашивал у Сыча, а Рутт стояла рядом с дверью, готовая выйти, и только тут до Волкова дошло, как будто издали, только в этот момент вопросы в нем проснулись. Как это выйти? Куда она? Кто дозволил?

Кавалер вскочил, словно спросонья, и заорал стражнику, который был уже готов выпустить бабу:

— Не сметь!

Все, кто находился в пыточном зале, вздрогнули, даже сама Рутт, и стали на Волкова глядеть удивленно, как если бы он пробудил их от сна.

— Закрой дверь, — орал Волков стражнику.

Тот сразу бухнул тяжелой дверью.

И тут ведьму перекосило всю. Злобой лютой от нее и жаром, как от печки, повеяло:

— Да чтоб ты сдох, — завизжала она, тараща бешеные глаза на кавалера. — Вошь ты ненасытная, за кровью сюда приехал. Все рушить сюда приехал. Сдохнешь, сдохнешь скоро! Вошь, вошь поганая!

Но теперь Волков уже не спал:

— Сыч, одежду с нее долой, на дыбу. Максимилиан, помоги ему. И без жалости с ней.

Он сел и глянул на присевшего рядом барона. Тот был ошарашен, чуть покачивался и шептал, косясь на Волкова:

— Господи, что же это было, Господи? — И все замолчать не мог, не мог успокоиться. — Да что же это было?

— Ведьма это была, — отвечал кавалер устало и обыденно, — обычная ведьма.

А на полу извивалась и визжала, каталась в грязи и пыталась уползти под лавки госпожа Рутт.

Сыч и Максимилиан — даже мальчишка был в ярости — пришли в себя и безжалостно били ее и рвали на ней одежду, а она норовила высвободиться от их рук, лягнуть, укусить и непрестанно выла и визжала. И была это уже не та госпожа Рутт, что с купцами и банкирами знается, а валялась и билась на полу кабацкая девка, воровка и отравительница Рябая Рутт.

Монах и барон смотрели на все это с ужасом, а Волков сидел и думал, что устал он от крика и шума, но до утра ему все одно спать не лечь.

Наконец ведьма из сил выбилась, стреножили ее, скрутили, хотели на дыбу повесить, да Волков жестом велел ее к себе волочь поближе. Как подволокли и бросили перед столом, Волков сказал:

— Монах, Сыч, Максимилиан, ступайте, за дверью ждите.

Не сказав ни слова, все трое быстро ушли.

А кавалер начал:

— Вильма тебе бумаги и письма в кожаной сумке приносила. Где они?

А Рутт сидела на каменном полу голая и с выкрученными руками, тяжко дышала еще от недавней возни и глядела на него с удивлением:

— Ах вот что ты ищешь, значит, из-за них все?

— Где бумаги, — крикнул барон, — говори!

Но ведьма на него даже не посмотрела, так и таращилась на Волкова.

— Скажу — отпустишь? — спросила она с вызовом.

— Кожу сожгу каленым железом, с ног начну, — спокойно обещал кавалер. — Не сегодня, так завтра скажешь или послезавтра.

— Вильма, тварь, — зло сказала Рутт как бы самой себе, — надо же, как подвела всех, потаскуха тупая, чтоб твои глаза бесы жрали.

— Ее глаза уже черви жрут, — продолжал Волков, — ты о своих глазах думай. Отвечай, где бумаги.

— Нету их, — зло крикнула баба, — нету. Принесла эта шалава их, да только прока от них не было, вернули их мы ей обратно.

— «Мы»? Кто это «мы»? — спросил кавалер, уже понимая, что она говорит про своего секретаря Вилли.

— «Мы» — это я и секретарь мой, — отвечала Рутт.

Барон аж подскочил, не думал он, что еще один человек про бумаги знает, уставился на Волкова, ожидая его реакции, да кавалер и ухом не повел, не взглянул на барона даже и продолжил:

— Кому вы носили бумаги еще?

Барон опять ерзал на лавке, а Рутт замолчала.

— Ну, не тяни, — устало говорил кавалер. — Все равно скажешь, а от того, что тянешь, я только злее буду.

— Жиду Винхелю, — наконец произнесла она.

— И что вам сказал жид Винхель?

— Как увидел эти бумаги, так руками замахал, сказал, что знать о них ничего не хочет.

Волков закрыл глаза, сидел, вертел головой, разминая шею. Господи, как хорошо было бы откинуться сейчас на спинку, да у лавок нет спинок. А барона будто разжигает, начал он было Волкову в ухо шептать:

— Надо взять ее секретаря и…

— Барон, — прервал его Волков, — не шепчите в ее присутствии ничего, мне кажется, что она все слышит. Слух у них лучше, чем у крыс.

Барон осекся на полуслове, замолчал, стал коситься то на ведьму, то на Волкова. Теперь он еще больше уважал кавалера. Фон Виттернауф не знал, что об этом удивительном слухе, как и о кошачьем ночном зрении, Волкову прочел монах в своей книге в разделе про ведьм.

— А почему Вильма принесла бумаги тебе, — вдруг спросил он у ведьмы, — почему старухе и Анхен не отнесла?

— Анхен взяла бы четыре доли из пяти, — отвечала Рутт нехотя, — она всегда так брала за бумаги, а я только половину, поэтому сестры ко мне ходили.

— Сестры? — встрепенулся кавалер. — Кого ты называешь сестрами?

Ведьма глядела на него с ненавистью и ничего не отвечала.

— Если хоть слово соврала, приду и шкуру спущу, — сказал Волков, вставая из-за стола. — Монах, Сыч, тут останетесь, с ней. Откроет рот, говорить начнет, Сыч — придуши ее. Не церемонься. Максимилиан и вы, господин барон, пойдемте со мной.

Узнав у стражи, где сидит секретарь Вилли, они пришли к нему. Этот человек спокойно спал и теперь щурился от слабого огня лампы. Казалось, он вовсе не был удивлен ночным визитом.

— Вильма приносила тебе документы в кожаной сумке, — без предисловий начал Волков. — Куда дел?

— Были документы, — сразу согласился секретарь, — одиннадцать писем от…

— Не нужно. Молчите, — прервал его барон. — Слышите, молчите!

— Да-да.

— Куда дел? — повторил вопрос кавалер.

— Носил их Винхелю.

— Кто он?

— Жид, банкир из дома Хиршей.

— И что он?

— Ничего, как имена в бумагах увидел, так мне тотчас вернул, даже читать не стал, — спокойно рассказывал секретарь Вилли.

— Ну и куда потом вы их дели?

— Никуда, Рутт хотела еще другим людям показать, а я как знал, говорю ей: госпожа, не стоит с ними связываться, больно опасные бумаги.

— Куда потом их дели?

— Вернули Вильме, сказали, чтобы сожгла.

— И что? Сожгла? — задал Волков последний вопрос.

— Я сам того не видел, но думаю, что я ее напугал, думаю, что она послушала меня, — отвечал секретарь Вилли.

Больше вопросов не было. Волков пошел из камеры, следом вышли Максимилиан и барон.

Фон Виттернауф поймал его за локоть, остановил прямо в темноте коридора, жестом показал Максимилиану идти одному, а сам зашептал:

— Что вы собираетесь делать дальше?

— А что тут еще можно сделать? Будем молить Бога, чтобы Вильма сожгла бумаги. В любом случае нам их не сыскать.

— Я не про бумаги, — как-то зловеще сказал барон. — С ними все ясно.

— А про что? — не понимал кавалер.

— Что будет с ведьмой и секретарем?

— Инквизиция ими займется, — пожал плечами Волков.

— Да вы с ума сошли? — зашипел барон. — Даже не думайте, что это возможно. Ни в коем случае вы не должны допустить, чтобы они попали в руки попов из Ланна. Ни в коем случае.

— И что же вы хотите, барон? — холодно спросил Волков.

— Вы сами знаете, — сухо ответил фон Виттернауф. — Дело должно быть решено сегодня же. Сейчас.

Волков молчал, а барон все еще держал его локоть. Не выпускал, ожидая решения рыцаря.

— Хорошо, — наконец произнес Волков. — Решим сейчас же.

Они пошли по коридору до пыточной комнаты, стражник отворил им тяжелую дверь. И как только они вошли, Рутт подняла на них глаза и с усмешкой спросила:

— Убить меня решили, ублюдки? Ни суда, ни попов не будет?

В пыточной стало тихо, все смотрели на кавалера, и он показал Сычу жест, обозначающий удушение.

Палач понимающе кивнул, стал с пояса снимать свой кистень.

— Ублюдки, — завизжала ведьма, — ублюдки, прокляты будьте!

Она орала так громко, что во всей тюрьме, наверное, было слышно. Волков поморщился от такого шума, у него опять начинала болеть голова, а ведьма не унималась:

— Что б ваши дети гнилыми рождались…

Тут уже Сыч накинул ей на горло веревку, в петлю просунул рукоять кистеня и стал вертеть его, затягивать петлю. Ведьма перестала орать, засипела, успела вздохнуть последний раз и замолкла, выпучив глаза. Сидела, таращилась на барона с ненавистью, а Сыч держал и держал рукоять кистеня у нее на затылке, пока она не обмякла. Он снял веревку с ее горла, и ведьма повалилась на пол, замерла на холодном полу в неудобной позе.

Все чего-то ждали, вернее, ждали решения Волкова, а он сидел за столом, баловался, проводя пальцами над огоньком лампы. Наконец он прекратил играть с огнем, взглянул на ведьму, что валялась на полу:

— Сыч, проверь. А то будет, как в Рютте.

Сыч достал из-за пояса свой мерзкий нож, подошел к ней, и тут ведьма встрепенулась, снова заорала:

— Твари, дерьмо, дерьмо вы!

Она попыталась лягнуть Сыча, уползти, но он поймал ее за волосы, подтянул к себе и воткнул с хрустом ей нож прямо промеж грудей. Удар был сильный, нож вошел в грудину по рукоятку, и тут же Рябая Рутт затихла. Фриц Ламме вытащил нож, стал вытирать его о рваную одежду ведьмы.

— Теперь, кажется, все, — кавалер, вставая из-за стола, разглядывал черную лужу, что растекалась под ведьмой. — Монах, прочитай какую-нибудь молитву, Максимилиан и Сыч, за мной.

Барон все еще удивленно смотрел на труп, наверное, ожидая очередного воскрешения.

— Пойдемте, барон, — сказал Волков, — она больше не оживет.

Перед тем как войти в камеру, где сидел секретарь Вилли, кавалер что-то шепнул Сычу. Тот понимающе кивнул и глянул на Максимилиана, затем все они вошли внутрь.

Секретарь не спал.

— Я же вроде все сказал, — прошептал тот, прежде чем Фриц Ламме накинул ему на горло веревку.

Он придушил секретаря, но не убивал его: Вилли вцепился в веревку пальцами и держал ее. Кое-как дышал, хотя лицо его побагровело, даже пытался что-то сказать.

Волков достал из сапога стилет, протянул его Максимилиану и произнес:

— Кажется, вам по душе воинское ремесло?

— Что? — не понял юноша.

Он растерянно глядел на оружие, потом на кавалера и снова на оружие.

— Ну? Так вы сделаете это? — спросил Волков, все еще держа стилет перед оруженосцем.

Юноша взял у него стилет и теперь смотрел на Вилли. Сыч держал его крепко, лицо секретаря уже было багровым, но он все еще был жив и таращился на оружие у Максимилиана в руке, сипел, пытаясь что-то сказать.

— Ну, чего вы тянете, — спросил Волков, — или вам все это нравится?

Максимилиан взглянул на него и, собравшись с духом, шагнул к секретарю и воткнул ему оружие в живот. Струйка почти черной крови лизнула руку юноши, он тут же инстинктивно вытащил стилет из тела и выронил его на пол, отшатнулся и повернулся к кавалеру.

Тот смотрел на него неодобрительно и спрашивал:

— Вы его пытаете или убиваете?

Юноша молчал ошарашенно, будучи не в силах говорить, а Волков постучал себя пальцем по груди и произнес, показывая место:

— Бейте в сердце и не попадите в грудную кость. На оружии нет гарды, соскользнет рука, и вы ее себе располосуете.

Максимилиан кивнул головой, вздохнул и поднял с пола оружие. Подойдя к секретарю, который все еще шипел и сипел, снова вонзил в него стилет. Жало вышло из спины секретаря, даже чуть кольнуло Сыча в ляжку. На сей раз удар был более точен. Кровь залила юноше руку, но он не выпустил оружия и поглядел на Волкова, ища одобрения. Вилли тут же помер, обмяк. Сыч отпустил веревку, и секретарь сполз на пол, а Максимилиан успел вытащить стилет. Волков даже при тусклом свете лампы видел, как молодой человек бледен, как странно блуждают его глаза, как не хотят они глядеть в сторону мертвеца.

«Что ж, мальчик, ты, кажется, хотел быть воином, — со злорадством думал Волков. — Добро пожаловать в корпорацию. Это неприятно, а как ты мечтал? Как ты будешь добивать раненых и пленных еретиков? Или, может, отпустишь их?»

Максимилиан протянул ему оружие. Кавалер не стал ему выговаривать за то, что стилет был весь липкий от крови, вытер его сам об мертвеца, а затем отмыл остатками воды, что была в кувшине у кровати. Он совсем не торопился, хотя чувствовал, знал, что и Максимилиану, и барону, и даже Сычу хочется уйти отсюда побыстрее. Нет уж, постойте рядом с трупом. Стойте тут и ты, заказчик, и вы, убийцы, пока я отмою свой стилет. Они все стояли молча, ждали его.

Наконец он спрятал чистое оружие себе в сапог и пошел к выходу.

Там, в коридоре, когда монах уже вышел из пыточного зала, Волков нашел начальника караула и сказал:

— Ведьма Рутт и ее секретарь пытались убить барона, пришлось их успокоить. Похорони их, — он протянул стражнику талер, — и чтобы ни могил, ни надгробий, чтобы все тихо было. Понял?

— А в реку можно их? — спросил понятливый начальник стражи.

— Да, в реку можно.

Волков пошел на улицу, думая, что у барона хватит ума больше не лезть к нему хотя бы сегодня, но тот не унимался, догнал его и заговорил, как всегда вкрадчиво и убедительно:

— Как я рад, что встретил вас. Даже не знаю, кто бы еще мог все это сделать.

Кавалер сразу понял, что это только начало, барон снова хватал его за рукав, а у него уже не было сил даже просто вырвать руку.

— Но нужно завершить дело, нужно сделать последний шаг, слышите, кавалер?

— Чувствую, дело не завершится, пока я не зарежу вас, — холодно сказал Волков.

— Нет, дело завершится только на банкире, — барон его даже остановил, зашептал возбужденно, — банкир последний, кто видел бумаги.

— Идите к дьяволу, барон, — ответил Волков, даже не скрывая раздражения.

— Подождите, кавалер!

— К дьяволу, я сказал. — На сей раз Волков вырвался из цепких пальцев барона и пошел к лошадям.

— Дело надо завершить. Понимаете?

— Наймите убийц, в этом гнилом городе это будет несложно.

— Я уже подумал об этом, но я не знаю тут надежных людей, — барон все шел и шел рядом, — а если дело сорвется и банкир сбежит, что тогда делать?

— Не знаю, я по вашей прихоти уже казнил без суда двух человек. И хоть людишки были дрянь, но мне это успело наскучить. Ищите убийц.

Волков уж вставил ногу в стремя, когда барон опять его схватил за рукав:

— Кавалер, — он задумался на мгновение, — у меня есть двадцать два гульдена золота. Больше нет, это последние. Я вам их отдам вперед дела. И как только вы все сделаете, я клянусь, что сразу напишу герцогу, сразу же! И буду представлять вас как нашего с ним спасителя. Буду писать о вас в самых прелюбезных формах. Вы узнаете, насколько герцог может быть благодарен. Вы удивитесь его щедрости.

Волков залез в седло. Двадцать два гульдена — не отмахнешься. Деньги немалые, даже когда полные серебра сундуки стоят у тебя в покоях. У него, в сундуке бургомистра, среди серебра то и дело мелькали золотые. Там явно их было больше. Но двадцать две желтые монеты… Да еще расположение герцога… А Сыч все сделает за три…

«Вы удивитесь его щедрости».

И расположение герцога…

«Вы удивитесь его щедрости».

Может быть, даже земля с мужиками…

Он смотрел сверху вниз на барона и молчал. Хоть и начинало светать уже на востоке, Волков почти не различал его лица.

— Кавалер, — не отставал барон, — герцог будет вам благодарен, благодарен как спасителю.

— Хорошо, — наконец согласился кавалер, не выдержав уговоров и посулов старого дипломата, — я займусь банкиром. И очень надеюсь, что герцог действительно удивит меня своей щедростью.

Тут на коней сели и Максимилиан, и Сыч, монах залез в телегу, а барон поспешил к своей карете, все стали съезжать из тюремного двора и не видели, как в предрассветной мгле стражники грузят в телегу два завернутых в дерюгу трупа. Все хотели спать, все торопились.

А Хоккенхайм просыпался потихоньку, вставал с кроватей и перин городской люд, вставал под петушиные крики и мычание недоеных коров. И все здесь было на своих местах.

⠀⠀