Волков уже сбился со счета, может, воскресенье на дворе. Людей на площади было как наутро после мессы. Не расходились, ждали чего-то. Может, слухи какие пошли или увидели дорогую карету обер-прокурора возле ратуши, но добраться его отряду и двум телегам ко входу в ратушу было нелегко. Народ обсуждал его людей и самого кавалера:

— Вон он какой.

— Ага, гордый.

— Это он бургомистра поймал?

— Он, он, и не забоялся же.

— А кто ж он такой?

— Говорят, рыцарь божий с Ланна.

— Ехал бы он отсюда в свой Ланн лучше, чего он тут рыщет.

— А вояка, видать, грозный, не чета нашим пузотрясам.

Все это Волков слышал. Пытался через шлем разобрать, что говорят, и не понимал, на его стороне люди или нет. Он бросал хмурые взгляды на толпу и был доволен тем, что видел в глазах людей. Кавалер правильно сделал, что надел самую свою старую одежду. На нем была стеганка с изрезанными и заляпанными кровью рукавами, в которой он был в «Безногом псе», старые сапоги, до белизны стертые на сгибах шпорами и стременами, и видавшая виды бригандина. Зато шлем, поножи и наручи его сияли на солнце так, что смотреть больно. Он специально надел доспех не для боя, а для вида, сам был небрит и строг. За ним Максимилиан в колете его цветов и с черным вороном на груди вез штандарт кавалера, следом ехал Брюнхвальд, после две телеги, накрытые рогожей, и в конце шли солдаты.

Люди расступались, пропуская их к ратуше. Максимилиан спрыгнул первый, передал штандарт отцу, а сам помог кавалеру слезть с коня. Волков размялся, словно ехал много часов. Признаться, он волновался, но оттягивать дело не собирался. Дал знак, и все началось.

Первым в ратушу пошел Ёган, неся пред собой красивый тяжелый стул. За ним хромал кавалер, потом Максимилиан, но без штандарта. Люди Карла Брюнхвальда освободили вход от зевак, сам же ротмистр остановился в проходе.

Ёган вынес стул на середину залы, поставил его и встал рядом.

Крестьянский мужик робел малость перед сотней разодетых в меха, береты и шляпы с перьями важных городских господ, стоящих напротив него за спинками стульев, на которых восседали советники и сам обер-прокурор, но робел он совсем немного. Раньше Ёган, может, даже помер бы от страху, кабы такая куча важных господ смотрела на него нехорошо, но теперь он просто слегка побаивался, потому что был уверен — придет сейчас его господин и урезонит всех этих богачей. Да, его господин не лыком шит, в этом Ёган не сомневался.

А его господин уже шел, хромая и звякая шпорами, по драгоценным плиткам пола ратуши. Остановился у стула, снял шлем и низко поклонился господам, после начал:

— Да храни вас Бог, господа городские нобили, и вас, господин граф, — тут он увидел и барона фон Виттернауфа.

«Ах ты, мерзавец, — про себя подумал кавалер, понимая, что теперь он совсем один, — ну что ж, чем меньше союзников, тем больше добыча».

Он помолчал мгновение и продолжил:

— Господин обер-прокурор вчера просил дать обоснования моим действиям…

— Вашим беззакониям! — крикнул один из присутствующих господ, и остальные ободряющим гулом поддержали его.

Волков повысил голос и снова заговорил:

— Господин обер-прокурор вчера просил обосновать мои действия и представить доказательства преступлений, что творились в городе.

— Ничего здесь не творилось, — снова кричал кто-то, — мы тут жили, и все было прекрасно, пока ты не появился.

— Убирайся отсюда, пес ланнский.

И снова волна неодобрительного гула покатилась по залу.

— Мы, земля Ребенрее, имеем свои законы и правителей, уезжайте в свой Ланн.

Ни председатель городского совета, что сидел по правую руку от обер-прокурора, ни он сам не останавливали крикунов. И тот и другой смотрели на Волкова мрачно и спокойно, с едва заметной тонкой усмешкой, как на уже осужденного, который вздумал еще потрепыхаться.

Волков понял, что эти крики не остановить, они часть игры. И тогда он просто сел на стул, который принес Ёган, и стал ждать, пока крикуны не угомонятся.

— Каков наглец! — кричали нобили.

— Ваше поведение вызывающе!

— Вы сели перед городским советом и обер-прокурором без разрешения.

Волков продолжал сидеть и молчал, он был спокоен, а Ёган стоял ни жив ни мертв от страха.

— Вы проявляете неуважение! — кричали городские господа.

— Вы нежеланный гость в нашем городе!

Наконец обер-прокурору это все надоело, он что-то шепнул председателю, и тот поднял руку, крики стихли, а председатель произнес:

— Господа, давайте дадим этому… господину высказаться. Нам всем интересно, как низко мы пали в бездну беззакония. Говорите, кавалер.

Его слова снова вызвали неодобрительный гул, но Волков понял, что теперь сможет сказать то, что хотел. Он назло городским господам, да и самому обер-прокурору не встал со стула, а только поднял вверх руку, давая знак ротмистру. Брюнхвальд тоже поднял руку, и тут же в ратушу вошли солдаты, и несли они кипы одежды. Одежда была старой, рваной, гнилой и ветхой. Там были сапоги и плащи, колеты расшитые и нижнее белье — все то, что носят или носили люди. Солдаты стали раскладывать вещи, бросали кучами прямо перед столами, за которыми восседал городской совет.

— Что это?

— Что это за хлам?

— Здесь не помойка, — снова кричали нобили.

Но другие с интересом разглядывали старую истлевшую одежду и смотрели на Волкова, ожидая разъяснений. Наконец все вещи были рассыпаны перед столами, солдаты ушли и кавалер произнес:

— Думаете, что это, господа? К чему это тут?

— Говорите уже, нет времени у нас!

— Хорошо, скажу. — Волков так и не встал со стула. — Это одежда убитых в вашем городе купцов.

Смех, недоверие, ропот:

— Чушь!

— Кто вам поверит?

— Где вы ее взяли?

— Взял я ее в подвале приюта для скорбных жен, настоятельницей коего была благочестивая матушка Кримхильда, а ее помощницей там была благочестивая Анхен. Надеюсь, все знали этих женщин?

— Вранье!

— Нет, не вранье! — улыбался Волков, понимая, что зря ему дали говорить, теперь он был уверен в себе. — Со мной было два десятка человек, все покажут, что нашли все это мы там.

— Да мало ли что могло храниться в подвале! — не верил председатель. — Откуда взяли вы, что сия одежда убитых людей?

Кавалер был готов к этому вопросу, он опять поднял руку и, повернувшись, кивнул ротмистру Брюнхвальду, все еще стоявшему у входа. Тот тоже сделал знак. Тут же в проходе появился закованный в кандалы человек. Звякая по полу цепями, кланяясь на каждом шагу и озираясь, в залу вошел Михель Кнофф, привратник приюта для скорбных жен. За ним, ведя его как пса на веревке, шел Фриц Ламме. Сыч вывел привратника перед столами, туда, где сидели городские советники.

— Перед тобой городской совет города Хоккенхайма и сам обер-прокурор земли Ребенрее, — начал Волков. — Говори без хитрости и лукавства, как будешь говорить перед Богом.

Привратник молча кивал, соглашался.

— Скажи, как нарекли тебя отец с матерью.

— Нарекли меня Михелем, в честь святого Михеля, я в тот день родился, а фамилия моя Кнофф, — отвечал привратник, поворачиваясь к Волкову.

— Не мне, не мне говори, господам говори, — произнес кавалер.

— Нарекли меня Михелем, я в тот…

— Хватит, хватит, мы поняли, — раздраженно прервал его председатель. — Где ты работал?

Многие из присутствующих знали его, он не раз отворял им двери.

— Я работал в приюте матушки Кримхильды истопником, конюхом и привратником.

— Скажи, давно ли? — уточнил Волков.

— Двадцать лет, — привратник снова поворачивался к кавалеру.

— Господам, говори господам, — морщился кавалер. — Я тебя всю ночь слушал, довольно с меня уже.

— Двадцать лет, — повторил Михель для господ.

— А что это такое? — спрашивал его председатель, обводя рукой кипы полуистлевших одежд.

— Это одежда убиенных купцов, — глазом не моргнув, сказал привратник.

Снова пошел по залу ропот, но то был ропот удивления, теперь он не пугал Ёгана. Он покосился на своего господина и еще больше уверился в нем — тот сидел спокойный, как будто дома у себя, в Ланне, за столом ждал обеда.

— Откуда ты знаешь, что это одежда убиенных купцов? — продолжал председатель.

— Так знаю, и все, — удивлялся такому вопросу Михель Кнофф.

— Расскажи, как убили первого купца, — сказал Волков. — Давно это было?

— Так двадцать лет назад! Когда благочестивая Анхен в дом матушки Кримхильды пришла и приюта еще не было, старый дом еще был, а меня взяли вроде как сторожем.

— Кто тебя взял? — уточнил Волков.

— Так она и взяла, Анхен. Она тогда еще девкой блудной работала. Но такая бойкая была, стала у матушки Кримхильды вроде как помощницей, начала всем заправлять. И по дому стала смотреть, и за другими бабенками, и по…

— Хватит, говори, как купца первого убили? — прервал его кавалер.

Михель повернулся к нему, поклонился и хотел продолжить.

— Господам рассказывай, не мне, туда говори.

Михель опять поклонился.

— И вот как-то привезла Рутт одного купца. Совсем молодой был. На телеге привезла. Он лыка не вязал, такой пьяный. А мне говорят, неси его в реку. Ну я и отнес. Долго ли, река-то в пятидесяти шагах с горки. Невелика работа, купчишка-то тоненький был совсем.

Снова ропот в зале.

— И ты кинул его в реку? — уточнил председатель.

— Раздел, в лодку положил, отвез на середку и кинул.

— Он жив был?

— А не ведаю, мертв или спал, я его в реку кинул, он и утоп камнем.

— Одежду зачем снял? — спросил Волков.

— Одежду? — Привратник снова поворотился к нему.

— Господам говори, болван! — заорал Волков. — Господам!

— Так одежда-то хорошая у него была, справная, я и подумал: зачем ее в реку-то кидать, полежит малость, да продам. Привез ее и в подвал кинул.

— И что, это вся одежда тех людей, что ты в реке топил? — удивлялся председатель.

— Нет, не всех, не всех, с некоторых одежу я не брал, рваная или в крови — так не брал, а зачем. Только справную брал.

В зале повисла тишина.

— И сколько же ты утопил людей? — вдруг спросил его обер-прокурор.

— Так сколько велели — столько и утопил, — даже глазом не моргнув, говорил привратник. — Может, пятьдесят, может, и сто, разве за двадцать лет всех упомнишь.

— Я записал всех, кого он мог вспомнить, дела я передам для суда, — сказал Волков.

— Быть такого не может! — воскликнул председатель городского совета.

— Может, — осмелился не согласиться с ним кавалер, — благочестивая Анхен в городе купцов бить до смерти не велела. Только зельем велела поить и обирать. А коли у купца какие бумаги были, векселя или закладные с расписками, так его было велено в приют везти. А там уже решали, что с ним делать. Коли бумаги оказывались ценны, так купчишку в реку, чтобы осталось время бумаги те оприходовать.

— Откуда вы это знаете? — с раздражением спросил обер-прокурор. — Неужто сами видели?

Волков кивнул Сычу, тот пошел на улицу, а кавалер откинулся на спинку стула. Он устал немного, всю ночь не смыкал глаз, спрашивал и записывал, вернее, писал монах, но все равно утомился он побольше брата Ипполита. И все у него было запротоколировано. Теперь он не сомневался в успехе. Все терпеливо ждали, когда вернется Сыч. И он вернулся, и привел с собой одну из баб, что взяли в приюте.

— Говори господам, кто ты, — сказал ей Волков.

Женщина низко присела, она была немолода, и одежда ее выглядела неплохо.

— Я Вильгельмина Руннерстаф. Жила в приюте при матушке Кримхильде.

— Ты грамотна? — вел допрос Волков.

— Да, я грамотна.

— Чем ты занималась в приюте?

— Письмами и бумагами.

— Видела ли ты ценные бумаги, векселя, расписки?

— Да, все время видела. Также видела торговые обязательства и договора на имя разных людей.

— Откуда их брали? Откуда были эти бумаги? Чьи они были? — спрашивал кавалер.

Женщина покосилась на Волкова, несколько мгновений молчала, а потом сказала:

— Этого я не знаю.

— Не знаешь? — с угрозой спросил Волков. — Ну конечно, ладно, об этом тебя еще спросят. Говори, что ты делала с ценными бумагами?

— Отвозила их в Вейден.

— Зачем, кому?

— В торговый дом Лоренца или в банк Кримони, там бумаги смотрели нотариусы, и если они им нравились, они их забирали, и купцы дома или банкир выписывали векселя на имя матушки Кримхильды или даже просто на приют. Я привозила векселя сюда и отдавал благочестивой Анхен.

Вопросов у Волкова больше не было, а у городского совета больше не было слов. Все молчали.

Кавалер сидел и вертел головой, разминая шею.

И тут задал вопрос обер-прокурор:

— А зачем вы арестовали бургомистра? Он-то к убийствам какое отношение имеет?

— Привратник, — сказал Волков, — ответь господину обер-прокурору, сколько раз ты носил деньги бургомистру фон Гевену?

— Да много раз. Разве все упомнишь.

— Когда был первый раз?

— Давным-давно, он тогда фон Гевеном и бургомистром еще не стал, секретарем каким-то был. Ходил к благочестивой Анхен, давала она ему. Тогда и приюта еще не было, бабенки в кроватях по две спали, так они в сарае на дровах миловались. А иногда она слала меня к нему с монетой и запиской, он бумаги ей какие-то делал, я ходил туда-сюда. А она потом давала денег больше. А он уже в городском совете был. Иногда давала целый кошель. Я носил, как велели.

Тут в зале раздался премерзкий звук, так тяжелый стул скрежещет по дорогой плитке, если его резко двинуть.

Волков обернулся на звук — это обер-прокурор встал и уходит: люди его, небрежно распихивая городских нобилей, расчищали ему дорогу.

Кавалер с удовольствием глядел на эту картину, откинувшись на спинку стула. Теперь он наверняка знал, что не едет в Фёренбург. А еще знал, что в покоях его стоят два сундука с серебром, и один из них огромен.

А привратник Михель Кнофф все еще что-то бубнил про кошельки и даже мешки с серебром, которые он носил бургомистру.

⠀⠀