Теперь он не мог оставить свои покои без присмотра, когда в них такие горы серебра, и решил, что Ёган и Максимилиан будут их неотлучно сторожить. Сыча и монаха взял с собой, с ними поехал в тюрьму. Барон, как преданная собака, ходил за ним по гостинице с одним и тем же вопросом:

— Когда же вы спросите у Рябой Рутт про документы?

Теперь ничего не мешало сделать это, но комендант Альбрехт, противный старикан, стал просить у него бумаги на всех, кого он ему в тюрьму привез, чтобы всех записывать в тюремную книгу по именам. Хорошо, что Волков монаха взял с собой; начали баб из приюта спрашивать, затем Рутт и ее бабенок, все записывали, время потеряли кучу. Но комендант, а теперь еще и лейтенант городской стражи, не унимался. Вздумал требовать денег на содержание задержанных, так как магистрат на это дело не дает даже медной монеты. Волков удивлен не был, дал талер на бобы и хлеб, оставив монаха коменданту для писания бумаг, а сам наконец пошел в прекрасно оборудованную залу «для бесед», где Сыч уже с удовольствием разглядывал разные приспособления, которые заблудшему и неразумному помогли бы найти путь к истине. Но не успели они позвать ведьму, как пришел человек от барона:

— Господин барон просит господина кавалера быть в гостинице. Немедля.

Пришедший был взволнован, видно, ему передалось волнение хозяина.

— Что еще случилось? — недовольно спросил Волков.

Чуть понизив голос, человек барона сказал с заметной долей трагизма в голосе:

— Обер-прокурор прибыли.

— Ну вот, — произнес кавалер, — теперь уже и не сбежать.

Он засмеялся, на удивление присутствующих, встал и поехал в гостиницу.

⛧ ⛧ ⛧

Родовое имя герцогов из Ребенрее было Сольмс. Вильгельм Георг Сольмс, граф Вильбург фон Ребенрее был родным и единственным дядей принца Карла, герцога и курфюрста Ребенрее.

И, конечно же, он был доверенным лицом герцога. Другому такую должность не доверят. Этот славный муж уже пересек линию полувека своего существования, он все уже видел и пробовал, но излишествами себя не отягощал. В хороших покоях, но не таких, как у Волкова, он сидел в кресле. Под шубой его была видна золотая цепь богатой работы с гербом дома Ребенрее. Лицо тяжелое, с бородой, глаза холоднее свинца.

Барон был тут же, стоял у окна. На Волкова не глянул даже, делал вид, что его тут нет. Кавалер сразу понял: ему придется говорить одному. Хорошо, что он надел с утра не колет и шоссы с туфлями, а стеганку и штаны с сапогами и выглядел так, как и подобает выглядеть рыцарю божьему.

Кавалер низко поклонился:

— Кавалер Фолькоф, хранитель веры и рыцарь божий.

Но не был удостоен даже кивка. Обер-прокурор сразу начал:

— Кто дал вам право и чьим именем вы совершаете поступки свои? Отчего чините беззаконие и разбои?

Волков догадался, что говорить о деле барона сейчас не нужно, иначе тот с испугу замашет руками и начнет убеждать обер-прокурора, что он тут ни при чем. И потому просто сказал:

— Разбоев я не чиню и беззаконие не делаю. Я рыцарь божий и все делаю по велению Господа.

— Честных людей в застенки кидаете? Имущество их грабите? От имени Господа все?

— От имени Господа, — твердо отвечал Волков. Как он благодарил небо, что с утра оделся так просто и скромно. — Все, кто невиновен, будут отпущены, а виновные понесут наказание.

— А уж не вы ли судьей будете? — повысил голос граф Вильбург. — Может, герцог наш наделил вас правом судить у себя в землях, так откройтесь, скажите мне об этом. Мне по должности сие знать полагается.

— Герцог не наделял меня правом судить, — спокойно отвечал Волков. — Я судить и не буду.

— Так отчего вы взяли на себя обязанности стража, кто разрешил вам хватать достойных людей и кидать их в тюрьму? Кто вас вообще сюда звал? — все сильнее злился граф.

— Я был тут проездом. В гостинце «Безногий пес» на меня напали, почти ослепили и пытались убить. Это была ведьма Вильма и ее банда, они украли мой меч, — кавалер положил руку на эфес, — который прошел со мной много битв. Он был дорог для меня, потому я решил найти его и занялся этим, как только выздоровел. И ужаснулся тому, что тут творится.

— Не вам судить! Не вам! — закричал граф. Он даже встал из кресла. — Нашли свой меч, так убирайтесь вон из нашей земли.

— Я бы так и поступил, не будь тут столько ведьм! — холодно произнес кавалер. — И ведьмам потворствовала власть местная.

— Не вам судить! — крикнул обер-прокурор. — Не вам!

— Не мне, — согласился Волков. — Судить их будет Святой трибунал инквизиции. Я уже отписал в Ланн архиепископу, просил прислать сюда трибунал, ибо подлых жен здесь безмерно.

— Не бывать тут попам из Ланна, — холодно говорил обер-прокурор, — не бывать!

— Так кто же воспрепятствует Святой инквизиции? — спокойно спросил Волков, глядя на графа исподлобья. — Разве что еретик какой?

Вильгельм Георг Сольмс, граф Вильбург фон Ребенрее и обер-прокурор герцога подошел к Волкову так близко, что тот запах его духов чувствовал, и произнес:

— Завтра утром в ратуше, после заутрени, при мне и городском совете вы представите неопровержимые доказательства вашим словам, слышите? Неопровержимые доказательства бесчинства подлых жен в городе и связи с ними городского головы. Иначе я велю вас арестовать и препроводить в город Фёренбург, который вы ограбили в прошлом году.

— Я не грабил Фёренбург, я убил там Левенбаха и тридцать его людей из еретиков. Я спас от поругания священную раку. Я сжег там чернокнижника и упокоил десятки мертвых, — отвечал Волков.

— Если завтра вы не убедите меня и городской совет Хоккенхайма в том, что бургомистр и ведьмы знались, вы обо всех своих подвигах расскажете судьям Фёренбурга, — ехидно отвечал обер-прокурор. — А пока вам и вашим людям я запрещаю покидать город.

Волков поклонился и вышел из покоев, и тут же в коридоре его догнал молодой и, видимо, знатный человек из людей графа, он остановил кавалера и сказал достаточно высокомерно:

— Кавалер, граф просит вас освободить для них ваши покои. Они всегда живут в них, когда приезжают в Хоккенхайм.

Будь этот человек не так заносчив, Волков не стал бы задираться, но тон покоробил его, и он ответил:

— Так отчего граф сам не просил, — еще и на «ты» обращаясь к посланцу графа, — а тебя прислал. Пусть сам мне о том скажет, и тогда я уступлю ему свои покои.

Молодой человек побледнел и хотел что-то возразить, но Волков перебил его:

— Ступай, скажи своему господину.

Повернулся и пошел, но ушел недалеко, еще на лестнице его догнал барон фон Виттернауф, схватил за рукав стеганки, заговорил быстро и взволнованно:

— Отчего же вы были так дерзки с графом, безумец?

— А почему вы меня ни словом не поддержали? — задал барону вопрос Волков.

— Так что же я мог сказать?

— А то, что я действую в городе не своею волею, а вашей! Вашей, и вы говорили мне, что на то есть санкция герцога, а как приехал обер-прокурор, так санкции герцога вроде и нет уже. Как так, барон?

— Обер-прокурор не должен знать, что мы тут ищем, — отвечал барон, стараясь говорить тише, чтобы их не слышали. — Не нужно ему знать про это.

— Между прочим, барон, в городе Фёренбурге за меня назначена награда, и там меня грозятся четвертовать, — зло говорил Волков.

— Я не допущу этого, — обещал барон.

— Да уж, не допустите. И вообще мне кажется, барон, что только вы заинтересованы в тех бумагах, которые мы тут ищем, и что в них какая-то ваша оплошность, о которой герцог еще не знает. Так это?

— Нет-нет, герцог знает об этих бумагах, он в курсе всех наших дел.

— Хорошо, если так, — сухо сказал кавалер, глядя ему в глаза, — уж очень мне не хочется ехать в Фёренбург.

— Вы только найдите доказательства для обер-прокурора. Найдете? — Барон шел рядом с Волковым, забегал вперед и заглядывал ему в лицо, с надеждой повторяя: — Найдете?

— А что, у меня есть другой путь? — Кавалер остановился. — Думаю, что нет. Сдается мне, что в этом деле я могу рассчитывать только на себя.

— Нет-нет, герцог вам поможет. Герцог вам поможет.

Кавалер даже не глянул на него, сел на коня и поехал в тюрьму.

⛧ ⛧ ⛧

Помещение для «бесед» оказалось новым, как и сама тюрьма. Здесь все было заставлено замысловатыми устройствами, которые помогли бы человеку говорить без лукавства и хитрости. Некоторые из них Волков в деле даже и представить не мог, так затейливы были они, но все без исключения страшны и зловещи.

Кавалер сел за стол, рядом расположился брат Ипполит, положив перед собой кипу бумаг и чернила с перьями. Тут же был Сыч, стояли напротив и местные палачи, люди видных физических достоинств и большого опыта. Все ждали, когда кавалер начнет, а он не начинал, молчал. Ему стоило как следует подумать.

Дела его были непросты. Думать: а не бежать ли, прихватив сундуки? За реку или к еретикам. В сундуках денег море, тысяч десять, а то и больше, все пятнадцать. Они бы с Брюнхвальдом могли попробовать уйти, сесть на баржу и уплыть, если, конечно, ротмистр с его непомерной гордостью согласился бы на это. Или остаться тут, рискуя поехать завтра же в Фёренбург в кандалах, и доказать городскому совету, что бургомистр был в сговоре с ведьмами. Но как это сделать?

— Ну что, экселенц, — пританцовывал от нетерпения Сыч. — С кого начнем, с ведьмы?

Волков глянул на него и ничего не ответил, опять погрузился в размышления.

— Или, может, сразу с бургомистра? — не отставал от него Фриц Ламме.

Кавалер вдруг стал барабанить пальцами по столу, выбивая команду «стой, пики вперед, упереть в ногу». Он принял решение и сказал:

— Нет, ни с ведьмы и ни с бургомистра.

— А с кого же? — спросил Сыч, не понимая.

⠀⠀