Плитка на полу в ратуше была великолепной, сразу видно, делали большие мастера, а заказчики не скупились. Удивительные узоры, гладкость стекла — как по такой ходить грязными сапогами? А на стенах гобелены тончайшей работы и неимоверной цены с мельчайшими деталями, на них сражения и охота. И мебель полированная, везде резьба, даже большие стулья кажутся невесомыми, настолько они ажурны. И зала огромна, и окна. Да, богат город Хоккенхайм.

За столами, на стульях, сидят двадцать членов городского совета.

За ними стояли городские нобили, человек сто. Все поголовно в мехах, в золотых цепях, кружева из-под колетов по горлу торчат по последней моде, дорогие перья на беретах. Лица сумрачны, ничего хорошего не обещают.

И перед ними стоит рыцарь божий, хранитель веры, Иероним Фолькоф по прозвищу Инквизитор. Не один он, на шаг позади барон фон Виттернауф. И барон чувствует себя перед недобрыми нобилями плохо, а вот кавалер ничуть не робеет и говорит громко и твердо:

— Этой ночью я арестовал бургомистра города Хоккенхайма.

Ни слова, ни шепота, ни жеста или шелеста — нобили молчат, они и так про это знают.

— Хотел арестовать лейтенанта городской стражи, но он сбежал.

— Кто дал право вам, рыцарю из Ланна, арестовывать нашего бургомистра, чьим именем вы это творите? — холодно спросил голова городского совета, почтенный муж с седой бородой.

Сам говорить Волков не стал, глянул через плечо на барона, и тот сделал шаг вперед.

— Именем принца Карла, Карла Оттона Четвертого, герцога и курфюрста земли Ребенрее, — не очень уверенно отвечал барон.

— Мы выясним, так ли это, — с угрозой в голосе пообещал советник.

— Гнать их отсюда, — крикнул кто-то, — пусть обер-прокурор ведет дела, а не всякие бродяги из Ланна.

— Убирайтесь к себе в Ланн! Слышите, рыцарь!

— Все должно быть по закону!

Поднялся галдеж.

— Тихо, господа, тихо, — урезонивал кто-то земляков.

Барон коснулся рукава кавалера, опасливо похлопал его. А Волков только голову упрямо вперед наклонил и заорал:

— Обер-прокурор сие дело не решит, ваш бургомистр знался с ведьмами, и расследование будет вести Святой трибунал инквизиции. Я писал уже архиепископу Ланна, просил слать сюда святых отцов. И они выловят у вас здесь всех ведьм и тех, кто служил им и сатане.

— Не бывать тут попам из Ланна, — крикнул один из нобилей, и кавалер узнал его.

То был кузнец Тиссен. Волков поднял палец и, указывая на него, крикнул:

— Так и ты тут, ты меч у меня украл, вор.

— Собака, — орал кузнец, — не воровал я, я купил его! Зарезать его, пса ланнского!

— И барона тогда режьте, — крикнул Волков, вытаскивая меч. — Мятеж так мятеж. Только знайте, убьете вы рыцаря божьего и посланника герцога Ребенрее, архиепископ может вас и еретиками объявить, а как это случится, и двух недель не пройдет, как увидите вы на дороге ландскнехтов императора. Господин наш еретиков не жалует, особенно таких, как вы, богатых.

— И неизвестно, кого вы увидите раньше, — вдруг заговорил барон, — ландскнехтов императора или рыцарей герцога. Вам будет непросто, стен-то у вас нет!

На мгновение в ратуше повисла холодная, злая тишина, и Волков сразу воспользовался этим:

— Пока нет бургомистра, кто выполняет его долг?

— По городскому уложению, коли бургомистр болен или отсутствует, — нехотя сказал глава городского совета, — должность его ведет старший советник. То есть я.

— Вот и прекрасно, берите все в свои руки, казну и все дела, бургомистра вы долго не увидите, а командиром стражи я просил быть коменданта Альбрехта. Если думаете, что есть более достойный, скажите.

Он говорил это так, как будто вопрос уже решен, и, как ни странно, никто ему не возразил. Тогда он поклонился низко нобилям и совету и, подхватив барона под руку, пошел к выходу. Никто им вслед ничего не крикнул.

— Вы сумасшедший, Господи сохрани, а если они и вправду поднимут мятеж? — выговаривал Волкову барон. — Герцог с меня голову снимет, и поделом будет.

— Бросьте, это ж бюргеры, не посмеют. Вы правильно заметили, у них даже стен нет.

— Стен нет, но, когда сюда подходили еретики, они по щелчку пальцев выставили в поле две тысячи двести людей, из них двести арбалетчиков и сто человек с аркебузами. И еще четыре кулеврины. Нет, с меня точно герцог голову снимет.

— Тогда мы можем уехать, — вдруг предложил кавалер, внезапно вспомнив, что у него в покоях стоит целый сундук серебра, — просто соберемся и уедем.

— Нет, — твердо сказал барон, — сначала бумаги. Но подумайте, может быть, вы отпустите бургомистра.

Самоуправствовать в чужом городе — верный путь обозлить всех местных нобилей, в том приятного мало, да и опасно это. Может, и стоило выпустить бургомистра, но опять ему вспомнился сундук с серебром, который тогда пришлось бы вернуть.

— Нет, — твердо отвечал кавалер, — отпустим бургомистра — не найдем бумаг.

— Что ж, будь что будет, — философски согласился барон, и они сели на лошадей.

Барон глянул на профиль кавалера. Каменный, тяжелый, рубленый. Выбриты волосы от макушки до уха, там шрам некрасивый; из руки проколотой, которой вожжи сжимает, еще нитки торчат, но взгляд исподлобья непреклонный. Хоть и худой сам, не то что раньше, но сила и упрямство читаются в лице.

«Нет, этот не отступит, — думал барон, — кажется, зря я с ним связался».

И поехали к своей гостинице, и день только начинался.

У гостиницы увидели они богатую карету с четверкой коней и отличного вороного жеребца. Волков, в отличие от барона, сразу признал ту самую карету, на которой разъезжала Рябая Рутт. И Сыч стоял тут же, руки в боки, и цвел лицом — кавалер сразу понял, что его ждут хорошие новости. Сейчас он как никогда в них нуждался.

— Экселенц, — улыбался Сыч, подходя и забирая поводья у Волкова, когда тот слезал с лошади, — вы просили — Фриц Ламме сделал.

— Ну, хвались, — говорил Волков, — поймал ведьму?

— А то как же, поймал, вон она, — он указал рукой.

У забора, при двух солдатах, прямо на земле сидели три бабы со скрученными руками, все в хороших платьях. Двух молодых кавалер не знал, а одну с трудом, но вспомнил. Была она некогда красивой, а сейчас космы свисали на лицо, вся грязная, драная, видать, не добром шла, лицо отекло, синее. Сыч постарался.

За Волковым подошли барон, Ёган и Максимилиан. Кавалер даже нагнулся, чтобы в глаза бабе заглянуть, чтобы видела она, как он улыбается.

— И кто же эти дамы? — поинтересовался барон.

— Этих двух я не знаю, — говорил Волков, не отрывая глаз от Рутт, — а вот эта знаменитая госпожа Рутт. Рябая Рутт, бывшая шлюха и отравительница, а ныне самая большая разбойница в городе, по мелочи не брала, воровала баржами: купчишку и матросов со шкипером в реку, на дно, а баржу с товаром продает, делишки у нее хорошо шли.

— Отлично шли, — продолжил Сыч, потряхивая перед Волковым тряпкой, в которой звенело серебро. — На барже уплыть хотела, а как мы ее догонять стали, так эта сволочь целый сундук серебра в реку побросала. И меха еще, и разную посуду.

Кавалер взял тряпку, взвесил на руке, раскрыл ее, достал оттуда золотой гульден и кинул его Сычу, затем с улыбкой обнял его за плечи, как друга дорогого, и говорил:

— Не будь ты так полезен, повесил бы тебя.

— Да уж, повесьте его, шельмеца, господин, — посоветовал Ёган, косясь на золотую монету, что Сыч крутил в пальцах и Ёгану под нос совал.

— Так ты сам ее поймал, баржу по реке догонял? — уточнил кавалер.

— С ротмистром, один бы не смог: ведьма хитрая, карету в дорогу послала пустую, а сама на баржу прыгнула и поплыла. Насилу догнали, — рассказывал Сыч.

— Молодцы, — похвалил кавалер, а затем тихо обратился к барону: — Бумаги воровка Вильма ей носила. Теперь мы выясним, куда эта ведьма их дела.

А Рутт смотрела на кавалера так люто, что, будь взгляд оружием, разорвало бы кавалера как ядром. Но он пуглив не был, говорил ей с улыбкой:

— Ты свои взгляды страшные прибереги для святых отцов, их пугать будешь, а мне бояться по титулу не положено.

⛧ ⛧ ⛧

После тяжких дней в беспамятстве он постоянно хотел есть. Сел за стол, велел нести себе яйца, жаренные с луком и ветчиной. Пять штук. Пиво, хлеб. Барон сел есть рядом. Кавалер ерзал, не терпелось ему пойти и заняться ведьмой, и барон того ждал.

Пока еду не принесли, проходил мимо распорядитель Вацлав, кланялся чуть ли не до земли, а Ёган, что при хозяине был, зашептал ему на ухо:

— Сволочь, лыбится ходит, а как вы во хвори лежали без памяти, так тиранил нас каждый день, грозился стражу звать, коней у нас брать и выбросить нас отсюда.

— Отчего? — удивился кавалер.

— Денег требовал, и все вперед.

— Дали? — мрачнел кавалер. — Сколько?

— Не знаю, монах считался с ним.

Волков поманил Вацлава пальцем, и тот услужливо поспешил к нему.

— Слышал я, ты, пока я болен был, моих людей стражей пугал и деньги с них требовал.

— Не требовал, просил, — залепетал Вацлав, улыбаясь, — лишнего не брал, только по счетам. И то не все взял, не все.

— Лишнего не брал, значит? — переспросил кавалер тоном, от которого похолодело сердце у распорядителя.

— Никак не брал, — клялся он.

— Ступай, — сухо закончил разговор Волков, сурово глядя на Вацлава.

Тот, кланяясь, отошел.

Кавалеру принесли еду: огромную тарелку с большими яйцами с оранжевыми желтками и ветчиной, еще шкварчащей горячим жиром, и пиво. Он готов был есть, тянул к себе хлеб свежайший, ломал его с хрустом… И тут появился Брюнхвальд.

— Неплохо, — сказал ротмистр, глядя на тарелку, — а я с новым уловом.

— Спасибо вам, Карл, за ту ведьму, что у забора сидит. Она мне и нужна была.

— Я вам еще четырех привез, — улыбался Брюнхвальд. — Что вы с ними будете делать?

— Четырех? — Волков удивился, даже хлеб отложил.

— Вы говорили о тех ведьмах из приюта, так вот, четыре из них хотели из города выехать. Я и подумал, возьму их, а уж ведьмы они или нет, вы с попами решите.

— А как же вы прознали, что они из приюта?

— На всех платья, чепцы, передники одинаковые, думаю, оттуда они, но вы можете сами решить, их телегу я сюда пригнал.

Волков встал. Ветчина, яичница с луком, пиво, как бы есть ни хотелось, — все может подождать, коли необходимо. Барон, приступая к еде, еще раз глянул на Волкова и опять подумал: «Нет, этот точно не отступит».

Они с Брюнхвальдом вышли на двор. Там, на телеге, сидели бабы из приюта. Сидели тихо-тихо, не рыдали, косились изредка на разбитое лицо Рябой Рутт, которая была недалеко от них, и на страшных солдат. А как увидели Волкова, так слезли, приседали низко, склоняли голову и так и замерли.

— Куда ехали, — спросил он, разглядывая их, — кто велел?

— Никуда, добрый господин, — заговорила немолодая баба, — думали монастырь какой сыскать, туда и податься.

— Карл, вы стояли на северной дороге? — Волков обернулся к Брюнхвальду.

— Именно, — кивал тот.

— Значит, ехали вы на север, к еретикам, и там собирались вы монастырь искать?

— Да, добрый господин, — ни секунды не сомневаясь, говорила баба. Еще и башкой кивала.

Волкова аж перекосило от наглости такой, схватил он ее под чепцом за ухо и зло выговаривал:

— Что врешь-то, дура? Еретики все монастыри давно пограбили, монахов в реки кидали и вешали по сотне за раз, а монашек сначала брали, а потом тоже по деревьям развешивали голыми, дюжинами. Смотреть на то страшно было. Какой же монастырь ты на севере искала, а?

— Так не ведали мы, куда нам ехать, вот туда и поехали, — ничуть не смутилась баба.

— Кто дозволил вам ехать, кто разрешил брать телегу? — не отставал Волков и ухо ее не выпускал.

— А никто. Матушка Кримхильда одна осталась, что она бормочет, мы не различаем, а благочестивая Анхен и Ульрика исчезли. Нет их нигде. Вот мы и решили ехать.

— Нету Анхен? — удивился Волков, выпуская ухо бабы.

— Нету, нету, и Ульрики нету, — заговорили все бабы разом. — Уехали, большой воз забрали и ночью уехали.

— Карл, — заговорил Волков быстро, — всех баб к коменданту, поставьте при них двух ваших верных солдат, но чтоб не дурни были. А мне вы и еще шесть человек понадобитесь сейчас же.

— Едем в приют?

— Немедленно.

— А я думал позавтракать, — философски заметил Брюнхвальд.

— И я думал, — сказал Волков. — Максимилиан, коня. Сыч, Ёган, вы тоже со мной. Монах пусть будет в покоях.

⛧ ⛧ ⛧

Сыч, как всегда, был хитер. Едва привратник отворил им дверь, так он его наземь валил, коленом в грудь мужику уперся и давай его душить помаленьку:

— Говори где. И врать не смей — убью!

— Чего где? — сипел Михель Кнофф, тараща глаза перепуганно.

— Врать, говорю, не смей, — Фриц Ламме достал свой мерзкий нож и острие к скуле под глаз мужика подвел, придавил, — на лоскуты кожу порежу.

— В подвале, — сипит привратник.

— Всё в подвале? — спрашивает Сыч, ножа не убирая.

— Нет, не всё, золото они ночью вывезли.

— Кто и куда? — не отпускает привратника Сыч.

— Благочестивая Анхен и Ульрика собрались ночью, золото забрали и уехали, а куда — мне не сказали.

— Ладно, — немного подобрел Сыч, поднял с земли мужика, — пойдем-ка, покажешь, что осталось. И не думай бежать или хитрить, на кол посажу.

Все уже слезли с коней, стояли рядом, смотрели на все это действо и восхищались Сычом, Брюнхвальд даже головой восторженно мотнул. Пошли внутрь большого дома. Как ни хотелось ротмистру спуститься в подвал, но Волков послал его с людьми собирать всех баб, свести их в большую столовую и там держать под присмотром. Бабы, конечно, начали дружно выть и все спрашивали, куда их ведут, брать ли им вещи и можно ли хлеба с собой. Солдаты и сами не знали, сгоняли их куда велено. Пока Сыч и привратник искали свечи и лампы, кавалер пошел с Ёганом, Максимилианом и двумя солдатами в покои к благочестивой Кримхильде.

Старуху все бросили. Видно, как уехала Анхен, так и весь порядок в приюте рухнул. Та, о ком еще вчера говорили с придыханием, сейчас валялась на полу рядом с кроватью, чепец закрывал лицо, а рубаха ее была мокра.

Она не спала, тяжело дышала и смотрела на пришедших мужчин с ненавистью. Лицо ее страшное лицо кавалер узнал сразу, это она являлась к нему ночью. Волков склонился к ней:

— Я же говорил тебе, что приду за тобой. Говорил?

Старуха захрипела. Кавалер засмеялся и приказал:

— На перину ее положите и несите в столовую ко всем.

Старуху приволокли к рыдающим от страха бабам, бросили ее на стол. Тут пришел солдат и сообщил:

— Ваш человек уже в подвале, свечей и ламп у него в достатке, вас зовет.

Лестница в десять ступеней, низкий потолок, горы тряпья, а в середине Михель Кнофф и Фриц Ламме с лампами.

— Ну, — говорил кавалер, спускаясь вниз, — что тут?

— Кажется, экселенц, вы будете довольны.

Волков подошел и понял, что имел в виду Сыч. Перед ним стоял огромный кованый сундук.

— А ключи?

— Ключи были у благочестивой, — отвечал привратник. — Завсегда при ней.

— Такой сундук не сломать, — сказал Сыч, — нужно наверх тащить.

У сундука четыре ручки; четверо самых крепких солдат взялись за них и едва оторвали сундук от пола. Пришлось тащить волоком, а тряпье мешало. Необходимо было расчистить путь до лестницы, разбросать по сторонам эти кучи. Волков заметил, как один из солдат нашел вещь, которая ему, видно, приглянулась, и в свете лампы разглядывал ее вместо того, чтобы тащить сундук. Кавалер вырвал вещь из рук солдата, и тот сразу занялся делом, а Волков хотел было откинуть тряпку, да удивился, это оказался бархат, еще и мехом отороченный. Кавалер подошел к привратнику, который стоял в сторонке с подсвечником, и спросил у него:

— А что это за тряпье тут кругом?

— Одежа убиенных, — ответил тот.

— Что? Какая одежа? — не понял Волков.

— Убиенных, — не моргнув глазом повторил привратник.

Никто не прислушивался к их разговору: солдаты и Сыч были заняты сундуком, они нашли ломы и веревки и уже втягивали неподъемный сундук на крутую лестницу.

— Убиенных? Каких еще убиенных? — не понимал Волков.

— Купчишек.

— Купчишек?

— Ага, их, бедолаг, — в голосе привратника слышалось некое сожаление.

У Волкова даже вопросы пропали, нечего ему спросить было. Смотрел он в тупые, безвинно-коровьи глаза Михеля Кноффа и не находил слов, хотя за ними никогда в карман не лез.

Сундук приволокли с большими усилиями к нему в покои, открыть его оказалось непросто: петли внутренние, два замка. Старуху, баб и привратника Брюнхвальд повез в тюрьму. Коров и лошадей, что были в приюте, привели на двор гостиницы.

Волков зверски хотел есть, сел за стол, а перед ним, откинув ковер, чтоб не замарать, два кузнеца пытались открыть сундук. Покопались, ушли, обещали вернуться. Кавалер очень хотел заняться допросами, тем более что барон фон Виттернауф уже присылал человека с вопросом. Знать он хотел, когда они пойдут допрашивать ведьму Рутт насчет искомого. Волков говорил, что скоро, но о какой там ведьме может идти речь, когда перед тобой такое богатство. Он не доел еще, когда вернулись кузнецы. Что-то поковыряв, подпилив и снова поковыряв, они заулыбались и, чем-то щелкнув в сундуке, сказали:

— Сделано, господин.

Хотели поднять крышку, но Волков крикнул:

— Нет, не надо. Сколько вы хотите за работу?

— Работа сия знаний требовала и умений, — говорили кузнецы. — Думаем, что достойно будет полтора талера. А мы вам еще и ключи к нему сделаем.

Кавалер без разговоров кинул на скатерть три талера.

Кузнецы кланялись, забрали деньги и ушли. Сыч, монах и Ёган полагали, что Волков встанет и пойдет к сундуку смотреть, что там, но он неспешно ел тонко нарезанный острый старый сыр, допивал каплю вина из стакана и раздражал своих людей непонятным бездействием. Хорошо, что скоро вернулся Брюнхвальд. И тогда Волков попросил:

— Ротмистр, окажите любезность, посмотрите, что там в сундуке?

— А вы еще не глядели? — удивился Брюнхвальд. — Что ж, — он открыл тяжелую крышку.

Все: и Ёган, и Сыч, и монах — через его плечи заглянули внутрь, и по их лицам кавалер понял, что там именно то, о чем он думал.

— Тут хватит, чтобы собрать хорошую баталию, кавалер, — произнес Брюнхвальд. — И начать с кем-нибудь войну.

— Возьмите своим людям довольствие на два месяца, Карл, — произнес Волков без всякого пафоса, чуть подумал и добавил: — Возьмите двойное довольствие. Работы будет много.

— О, мои люди теперь доппельзольднеры. Порадую их. — Ротмистр тут же встал на колено возле сундука и принялся отсчитывать из него деньги.

— И себе возьмите сверх вашей офицерской порции.

Брюнхвальд остановился и уставился на кавалера удивленно:

— Сколько же мне взять?

— А сколько вам нужно?

— Много, — заявил ротмистр смело, — сто монет.

— Берите двести, — говорил кавалер, даже не взглянув на ротмистра. — И садитесь есть, у нас еще много дел.

Быстро отсчитав монеты, Карл Брюнхвальд сложил их в тряпку, связал ее узелком и, возбужденный, сел за стол. Начал брать себе еду, класть в тарелку, но есть не мог, то и дело поглядывал на узелок с серебром и наконец заговорил, забыв поблагодарить от свалившегося счастья:

— Думаете, это они так оставят?

— Что? — не понял Волков.

— Думаете, они оставят вам эти богатства?

Кавалер поглядел на ротмистра чуть озадаченно.

— По всему городу уже идет слух, что вы приволокли огромный сундук и что у бургомистра еще один отобрали.

— Да, да… И что вы предлагаете? Забрать серебро и уехать?

— Такое мог бы один вор предложить другому, — чуть заносчиво произнес Брюнхвальд.

— Так о чем вы тогда? — насторожился Волков.

— В четырех часах пути пешего отряда, отсюда на восток, стоит большое село, — начал ротмистр.

— И?

— Я там встал на привал поесть немного, люди уже еле шли, и там же стоял отряд. Человек сто двадцать. Без гроша, ругались за фураж для обозных лошадей с местными мужиками. Я поговорил с их офицером, его звали Бертье.

— Он из-за реки, с запада?

— Да, но он истинно верующий человек, сказал, что денег у них совсем нет и они ждут, что император или герцог с наступлением весны начнет собирать людей для новой кампании. Я дал ему два талера, и он мне повторял «спасибо», пока я не ушел оттуда.

— И что, хороши те люди? — спросил Волков.

— Кавалеристов среди них не видел, — вспоминал ротмистр, — тридцать человек, неплохи, добрые стеганки и доспех неплох — справные мужи, такие, как у меня, остальные хуже и вовсе не сброд. Но среди них человек двадцать арбалетчиков, и в обозной телеге я приметил стволы аркебуз, семь штук.

Кавалер молчал, и Брюнхвальд продолжал:

— Если вы так легко дали мне двести монет, может, предложим им сотню, чтобы чувствовать себя спокойно.

— Немедленно отправьте к этому Бертье человека. Верхом. Обещайте им сто монет, пусть идут сюда. Ёган! Бумагу, чернила! — приказал кавалер.

А сам вспоминал, как раздражены остались городские нобили его действиями и гнусным самоуправством. А теперь еще весь город говорит, что у него и сундуки с серебром в покоях. Разве это не повод собрать мятеж? Да и не мятеж это будет, а восстановление справедливости. И он понял, что попы из трибунала и солдаты ему бы сейчас совсем не помешали. Чуть подумав, кавалер решил написать настоятелю монастыря Святых вод Ердана и по совместительству казначею архиепископа Ланна, святому отцу брату Иллариону, с просьбой как можно скорее прислать сюда трибунал инквизиции, так как здесь просто гнездо мерзких жен и власти потакают им.

Он быстро написал два письма и, пока ротмистр обедал, пошел на двор, где увидел Агнес, разглядывающую великолепную карету Рябой Рутт. Девочка была хмура, как будто не выспалась, руки платок комкают раздраженно. И когда Волков подошел к ней, спросила, не здороваясь, не присев вежливо:

— Чья это карета?

— Пока непонятно, — отвечал кавалер и положил ей руку на плечо. — В городе все непросто.

Она подняла на него глаза, затем покосилась на руку, что лежала на ее плече, и сказала холодно и высокомерно:

— Тут одни крысы в норах, ворону они не противники. Идите своей дорогой, мой господин.

Волков молча смотрел на нее, а она продолжила:

— А карета — моя!

Волков руку с ее плеча убрал, не ответил ничего и пошел прочь, ухмыльнувшись, уж больно нагло она требовала карету, хотя, может быть, и заслуживала ее. А она смотрела ему вслед, губы поджала зло.

⠀⠀