Глава одиннадцатая Охота

…а ещё, он же, Эдуард III, взял на войну тридцать сокольников о добрых конях и птицами нагруженных.

Да шестьдесят пар крепких собак и столько же борзых, ретивых, с коими каждый день ходил на охоту, хоть был и на войне.

олков действительно чувствовал себя не очень хорошо. Когда они въехали в замок, он собирался лечь в свою шикарную кровать, поваляться денек, но поваляться ему не пришлось. В замке его дожидался стражник, один из тех, которых Волков дал в охрану егерю Клаусу. Стражник был уставший, но взволнованный, глаза его горели:

— Мы нашли его, господин коннетабль.

— Нашли? — переспросил солдат, слезая с коня.

— Да, он там, где вы и сказали, на острове с березами. Клаус нашел место, где он входит и выходит из болота. Клаус говорит, что сейчас он на этом острове. След, говорит, утренний, дождем не размытый. Клаус божится, что на остров пошел он.

— Ну, что ж, — Волков рукой протер глаза, — добрая весть. А ты что, бежал что-ли? Еле на ногах стоишь?

— Где шел, где бежал, коней-то не дали нам сегодня, а Клаус велел побыстрее вам доложить.

— Ну, что ж, молодец, брат-солдат. Иди, найди сержанта, скажи, чтобы собирал людей. Всех, кого сможет найти. А сам можешь сегодня в замке, на воротах, остаться.

— Уж нет, господин, я с вами чумного ловить, я из-за него все ноги сбил, да и интересно же.

— Ну, хорошо, — кивнул Волков и сказал Ёгану: — Запрягай телегу, в телеге поеду, но коня не расседлывай. В поводу пойдет.

— Вам полежать бы, господин, пусть сержант едет, вы, вон, на лицо серый. Куда вам!

— Нет, сам поеду, — отрезал солдат.

Не то, чтобы он не доверял сержанту, хотя он ему и не доверял, просто он сам хотел изловить мужика, что шастает по болотам.

Люди барона стали собираться, сержант руководил сборами, а Волков выяснил, что в арсенале барона почти ничего нет: ни арбалетов, ни топоров, ни алебард. Пришло распорядиться, чтобы Ёган взял свою секиру и алебарду, и арбалет взял, так же взяли большой кусок доброй веревки. Солдат велел Ёгану взять еще и запасной плащ. Все это было сложено в телегу.

В это время на балконе, который вел на второй этаж покоев, появился барон.

— Эй, — закричал он, — коннетабль, что, войну затеяли с кем-то? Куда вы все собрались?

Волков велел тому стражнику, что прибежал от Клауса, никому и ничего не рассказывать, так как никому особо не доверял, поэтому никто из людей барона не знали, куда они едут, даже сержант не знал. Солдат не стал кричать барону, а не поленился подняться на балкон и сказать тому с глазу на глаз:

— Кажется, Клаус нашел лежбище холерного мужика, во всяком случае, следы нашел. Я собрал людей, чтобы убить его или поймать.

— Черт вас дери, Фольков, что ж вы даже не предложили мне поучаствовать в охоте?!

— Да какая это охота, зарежем холерного, да и вернемся.

— Самая настоящая охота, — произнес барон.

— Да мы даже не знаем, удастся ли нам его найти, у нас только следы.

— Не всякая охота удачна. В любом случае, я еду с вами.

— Он опасен, господин барон, серьезно опасен.

— Фольков, вот сейчас вы выглядите болваном, — серьезно сказал барон. — Вы, что, думаете, я испугаюсь?

— Нет, не думаю, но раз уж вы поедете, то давайте попытаемся поймать его живьем.

— Отлично! Так еще интереснее!

— В таком случае, господин барон, прошу вас присоединиться к нам, один добрый воин в отряде никогда не помешает.

— Ёган, — заорал барон на весь двор, — вели седлать моего коня для охоты.

Пока кормили людей, собирали барона, ехали — день покатился к вечеру.

Солдат лежал в телеге, на сене, дремал, а вечер был на удивление хорош. Солнце то и дело пробивалось из-за облаков, дождя не было, и под плащом лежать было жарко.

Не доехав до места, они встретили Клауса. Он был возбужден, потирал руки и иногда даже заикался. Он стал долго и подробно рассказывать, как нашел свежий след, и как после этого, его собака стала брать запах холерного мужика, и что мужик сейчас, должен быть в болоте, так как собака егеря дважды делала стойку на болото. Так что нужно все делать очень тихо и ждать. Егерь и барон обдумали, где и как всем быть и что делать. Солдат в эти обсуждения не лез, советов не давал, все это, скорее, напоминало охоту, в которой у него совсем не было опыта. Честно говоря, да и желания что-либо делать у него не было. Барон хотел с ним выпить как следует, но солдат выпил совсем чуть-чуть, поел немного и опять завалился в телегу под плащ. Барон не стал настаивать, думая, что Волков еще не отошел от увечья, что получил ночью. Спускались сумерки, было тихо и безветренно, натужно завыла выпь, да лягушки квакали, с болота тихонько поплыл туман сначала кусками, а за кусками потекли белые волны, и, когда солнце уже садилось, туман заливал все вокруг. Теперь стало зябко, Волков кутался в плащ, не то дремал, не то бодрствовал, с удовольствие бы заснул, но тревожное ожидание мешало, все время думал: «Вдруг Клаус ошибся? Вдруг мужика нет? А вдруг, его кто-нибудь предупредил? А вдруг он сегодня не выйдет из болота? А вдруг он нас слышал?». А барон уже тем временем выпил пол кувшина вина и оживленно что-то рассказывал сержанту и стражникам. Клаус же все время его осаживал, просил говорить тише, так как по воде говор далеко слышится. Барон затихал, но только до нового глотка. Наступила ночь, а холерный мужик из болота не вышел, ночные звуки заполнили окрестности, лягушки не унимались, им вторили ночные птицы, посоветовавшись, охотники решили ждать до утра. Ветра не было, но костра решили не жечь, сидели в сыром тумане, мерзли, а солдат, закутавшись в два плаща заснул, заснул по-настоящему.

Ёган его разбудил, когда светало, он шептал, тряся его за плечо:

— Господин, господин, просыпайтесь! Кажется, началось!

— Что началось? — Волков приподнялся на локтях.

— Собака настороже, Клаус говорит, что по болоту кто-то шлепает, — слуга махнул рукой куда-то в сторону. — Но не тут, где мы ждем, а там, да еще и барон пьяный чудит.

А барон действительно чудил. Пьяный вдрызг, он уже залез на коня, отобрал у одного из своих людей копье, и, размахивая им, бубнил:

— Сейчас я на него погляжу, этот холерный думает, что обойдет нашу сторожу и уйдет? Черта с два!

— Подождите, барон, — произнес Волков, вылезая из телеги. — Не спешите.

— Фольков, а я и не спешу, — крикнул барон и опять потряс копьем. — Мы все тут слышали, как он шлепает по воде вон там.

— Надо выяснить, где шлепает, — сказал солдат.

— Вот я сейчас и выясню, — сказал барон, дал шпоры коню и унесся в туман.

— Он сейчас убьется, — заявил Ёган. — Темень кругом да туман!

— Эй, кто-нибудь, езжайте за бароном, — заорал солдат.

— А на чем? — спросил сержант. — Кони-то расседланы!

— Расседланы? — заорал Волков. — Какого дьявола?!

— Так ваш Ёган сказал, что на долгой стоянке коней расседлывать, чтобы отдыхали, только у барона был под седлом, он своего расседлывать не велел.

— Господи, что ж за болваны-то, — произнес солдат.

И тут из тумана донесся звук. Сначала Волков даже не понял, что это, а потом догадался. Это было резкое, неестественное, с подвизгом, ржание коня, а затем и крик: короткий, злобный, боевой. Кричать, кроме как барону, здесь было некому.

— Что стоите, дьяволы?! На помощь барону, бегом!

Сам схватил секиру из телеги и бросился на звук. Его быстро догнал Ёган, отобрал у него секиру:

— Куда вам с одной рукой-то? — и побежал вперед. Тут же их обогнал всадник. Волков узнал мощную спину сержанта, ехал он без седла, в правой руке держал алебарду. Все остальные люди тоже легко обгоняли солдата, от бега у него заболела щиколотка, но это было полбеды. Бедой было то, что снова закололо в груди, и во рту появилась кровь. Он остановился, стал кашлять, пришлось перейти на шаг, сплевывать. А впереди шла нешуточная кутерьма, из тумана на него выскочил конь барона, до него доносились звуки глухих ударов, крики. Солдат слышал, как громко и отчетливо кричит сержант:

— В колено его руби! Не стой! Навались разом! На руку навались! Держите крепче! Барона-то оттащите!

Когда солдат доковылял до места действия, первым делом он увидел барона, тот сидел в дорожной грязи по пояс, но был весел.

— Я поймал его, Фольков. Слышите? Он думал обойти нашу сторожу, — барон уставился на солдата. — А что, он вас тоже задел? У вас на бороде кровь.

— Что? А, нет, это я кашлял, вы-то целы, барон?

— Я цел, Фолков, я цел и прекрасно себя чувствую, давно себя так не чувствовал, давно.

А Волков подумал о том, что ему повезло, ибо нет худшего позора для коннетабля, чем потеря своего господина. Даже если господин такой болван.

— А он крепок, Фольков, — продолжал барон, с трудом поднимаясь из грязи. — Он очень крепок, этот холерный мужик, он мотал меня как тряпку, одной рукой. Клянусь богом, я не видел такой силы ни у кого, а второй рукой пытался сломать мне шею. Вы не поверите, Фольков, пытался открутить мне голову, словно пробку от бутылки.

— Сержант поспел вовремя?

— Да, вовремя, рубанул ему алебардой по руке, как по мне не попал, — не пойму.

— Ваш сержант, конечно, туповатый, но, думаю, он смел и предан вам.

— Именно так, Фолькоф, именно так.

Они подошли к людям, что возились в грязи с великаном. Уже стянули его веревкой. Скрутили. Только тут солдат понял, насколько холерный мужик огромен. Кто-то уже побежал за телегой.

— А воняет он похлеще холерного сортира, — заметил барон.

Волков промолчал, он разглядывал это существо и понимал, что оно мало похоже на человека. Серо-желтый гигант только издали напоминал человечий силуэт. Чрево у него было огромно, руки как толстые ветви деревьев, одна из них почти отрублена, а вот левую ногу отрубили совсем.

— А крови то и нет, — заметил Волков.

— Так и я о том же, — согласился сержант, — я его рублю, а кровищи то и нету, только жижа желтая течет. Нелюдь…

— Эй, ты меня понимаешь? — солдат пнул крупную голову. — Ты понимаешь речь человеческую?

Существо лежало молча, таращилось в небо.

— Лежит, он, таращится, — смеялся егерь Клаус. — Чего таращишься, дура? Ответь господину коннетаблю, это он тебя изловил.

— Нет, — возразил солдат, — мы все его поймали, мы все молодцы. Все участники получат награду. Слышишь, уродец?

Существо вдруг открыло рот, зашевелило губами. Волков ни чего не услышал.

И, морщась от вони, склонился к нему:

— Что ты там бормочешь?

Холерный мужик скосил на него глаза:

«Мой господин сдерет с тебя кожу», — донеслось до солдата. А он даже не смог понять, слышал ли он это или ему показалось.

— Что? Что ты сказал? — он встал и с силой снова пнул тяжелую голову.

Уродец молчал.

— Что он сказал? Слышал кто-нибудь или нет? — Волков оглядел людей.

Те только мотали головами.

— Что, никто не слышал?

— Я не слышал, — произнес барон.

— Он, вроде, ничего не сказал, — добавил Ёган.

Солдат подумал, что ему показалось, а тем временем один из стражников привел коня с телегой. Конь до смерти боялся идти, стражник буквально тащил его под уздцы:

— Чего ты, иди давай, иди, — бубнил стражник. — Не хочет чего-то, зараза, идти.

— Берите его, — командовал барон, — кидайте в телегу.

Люди с трудом оторвали тушу от земли и с трудом закинули ее в телегу. Причем двум стражникам пришлось держать коня, что бы тот не сбежал.

Конь ржал, косил глаза до белков, танцевал, пытался лягнуть стражника, кусался и готов был при первой возможности броситься прочь.

— Ишь как вытанцовывает, — говорил старый стражник.

— Боятся его кони, — сказал барон, — потому то и мой меня сбросил.

Стали собираться, Ёган седлал коня солдата, а стражники поймали коня барона, привели ему его.

— Ты что ж, подлец, а? — барон врезал коню перчаткой по морде. — Бросил меня? — еще раз перчаткой. — Струсил? Мерзавец, негодяй!

Конь тихонько заражал.

— Не смей оправдываться, — не унимался барон. — Трус, я еще поговорю с тобой.

Наконец он сел на коня:

— Ну, что ж, дело сделано, едем домой.

— Господин барон, — произнес солдат, — дело не сделано.

— Что? Что еще? Холерный мужик пойман!

— Пойман, но надо бы взглянуть, что там у него в берлоге. Нужно доехать до острова и все там осмотреть.

— Да бросьте, Фолькоф, охота вам лезть в болото?

— Нет, не охота, но надо. Клаус, Ёган и вот вы двое, — он указал на пару стражников, — пойдете со мной.

— А дойдем ли? — невесело спросил один из стражников.

— Дойдем, — твердо пообещал солдат, — раз он доходил, то и мы дойдем. А господин барон нас подождет.

— Зачем? — спросил барон.

— А вдруг нам понадобиться помощь.

— Дурь, — коротко выразился барон. — Ну, раз вам так надо — идите. А мы подождем.

Пять человек пошли в болото. Первыми шли стражники, копьями пробуя дно и оставляя в тине след из чистой черной воды. За ними шел Клаус, а за ним, верхом ехали Ёган и солдат. Ёган держал в руках секиру.

Раньше эти болота были лугами, добрыми лугами, что лежали вдоль реки. Только бесконечные дожди превратили их болота. Поэтому вода была не глубока, только в одно месте она поднялась пешим выше колен. Шли они быстро, хотя лошадям это приключение не нравилось. Еще не дойдя до острова Клаус, вдруг остановился, обернулся к всадникам и крикнул:

— Слышите?

— Что? — спросил Ёган.

— Тухлятина. Смердит-то как!

Волков принюхался, но ничего не почувствовал. А Ёган почувствовал:

— Ага, воняет. Есть такое.

— Да тут дышать нечем, — крикнул один из стражников, что ушел вперед.

— Может, не пойдем дальше, — предложил Клаус.

— Уж больно муторно, — поддержал его стражник.

— Да и до берега уже далековато, — заметил Ёган, — случись что, и помощь не поспеет.

— Нет, пойдем, — ответил солдат, — надо выяснить, что там.

Видя нерешительность своих спутников, он дал шпоры коню, который тоже не очень хотел идти вперед, на ходу доставая из ножен меч. На всякий случай.

Остальные последовали за ним.

И тут солдат почувствовал запах. Это был старый, знакомый, запах войны. Запах гниющего мяса.

Выехав на сушу, конь встал, заупрямился опять, не хотел идти дальше. Стражники обогнали его и один из них тут же заорал:

— Господин коннетабль, сюда!

Конь вперед идти не хотел, артачился. Заплясал.

— Тихо ты, волчья сыть, — Волков полоснул его плетью. — Пошел, говорю, — направил коня к стражнику. — Что там у тебя?

— Вот, — стражник указал копьем на какую-то кучу.

— Господь Вседержитель, — Ёган стал осенять себя святыми знамениями.

Волков увидал, развороченную и обглоданную грудную клетку человека. Ломаные ребра, кости таза. Все черное от остатков гниющей плоти.

— Людей он тут, значит, жрал, — констатировал Клаус.

— Ага, вот куда людишки-то пропадали, — добавил Ёган.

— Ну, что стали-то, — морщась от невыносимой вони, сказал солдат, — осматривайте дальше.

Островок был маленький, стали искать — стали находить еще плохо обглоданные кости.

— Опять кости, — кричал Клаус.

— Человек? — кричал Волков.

— Нет. Лошадь.

— А тут корова. — Кричал стражник. — Падлюка и коров, значит, жрал тоже.

— Две башки! — Кричал другой.

— Человечьи? — спрашивал Ёган.

— Да, — подтверждал стражник.

— Разбитые. — Добавлял Клаус. — Видать, мозги любил.

Солдат ездил среди берез, конь пообвык, уже не взбрыкивал. Волков осматривал останки, пытался посчитать, но это было делом бессмысленным.

Видимо тварь жрала людей в разных местах, разрывая их на куски.

— Сколько ж здесь людей? — наконец произнес он.

— С дюжину, наверное, — услышал его вопрос Клаус.

— А поп мне говорил, что пропало вроде девять.

— Так поп только наших, наверное, считал, а сколько тут пришлых он пожрал — одному Богу известно.

— Ага. Тут, видно, и поденщики, и купчишки есть, — произнес Ёган.

— Да всех он тут жрал, и людей, и лошадей, я тут и кабанью голову обглоданную видал, — сказал Клаус.

— Господи, а это что за жижа? — морщился Ёган, найдя зловонную лужу.

— Так, это, гадил он тут, — пояснил Клаус.

— Фу… Где жрал, там и гадил, что ли? — морщился Ёган.

— Ну, а что ж ему. Зверь же, — объяснил все Клаус.

— Так не сортир же ему строить, — пошутил один стражник.

Все засмеялись.

— Хватит, — вдруг заорал Волков, которого начинало уже мутить, — все тут ясно, поехали отсюда.

☠ ● ☠ ● ☠

— Ну, и что там? — спросил барон, когда они вернулись.

— Надо монахам сказать, чтоб на тот остров сходили, кости собрали, похоронили их и отпели.

— Кости? Людские? — удивился барон.

— Людские, — сказал солдат.

— Много?

— Клаус говорит, дюжина душ, не меньше, а как по мне, так, вроде, и больше. Людей эта тварь жрала.

Барон вдруг неприятно оскалился, казалось, он смеется, солдат смотрел на него удивленно, даже чуть испуганно, а барон произнес:

— Повешу его на площади, повешу подмышки, чтоб не сдох сразу. Кто из соседей может похвастаться, что поймал людоеда?

— Вряд ли кто, — согласился солдат.

— Эй, — крикнул барон, — едем домой.

Волков рукой поманил Ёгана:

— Лети вон в тот замок.

— К госпоже Анне? — догадался слуга.

— Да. Найди там ее управляющего Томаса и скажи ему, чтоб вызывал из города людей для аудита, скажи, чтобы ехали быстрее. Скажи, что господин барон заплатит сорок монет.

— Чего? — удивился барон услышав Волкова. — Сорок монет?

— Скачи, скачи, — приказал Волков.

— Ага, — произнес Ёган, запоминая. — Значит, звать из города господ, господин барон заплатит сорок монет.

— Да, скачи.

Ёган ускакал.

— Откуда это я возьму сорок серебряных? — с неприязнью спросил фон Рютте. — Вы ж видели мою казну, там только ваши семь цехинов. У меня больше ничего нет.

— Нет денег? — усмехнулся солдат. — Зато у вас есть щедрые друзья.

— Черта с два у меня есть такие друзья, думаете, мне кто-то даст такие деньги в долг?

— Нет. Помощь будет безвозмездной.

— Дурь какая-то. Кто даст мне сорок талеров безвозмездно? Да никто не даст!

— Вы слишком суровы к людям, барон. Пять талеров нам уже дали, остальные обещали в течение месяца, но я думаю, что мы заберем их пораньше.

— И кто ж этот благодетель? Я его знаю? — не верил барон.

— Это человек, который, как мне кажется, причастен к покушению на меня, это трактирщик Авенир из Рютте. Вы ж его знаете?

— Знаю ли я эту пиявку? — фыркнул барон. — Его тут все знают, гадкая вошь.

— Напрасно вы так, — улыбался Волков. — Он согласился помочь нам, и его даже бить не пришлось.

— Я вам вот что скажу, Фольков. Я повешу его при первой возможности.

— Давайте дождемся, пока он даст нам денег, — произнес солдат, покосился на барона и спросил: — Барон, а вы случайно денег ему не должны?

— Клянусь, Фольков, я повешу эту пиявку при первой возможности, — усмехаясь, отвечал барон.

⠀⠀

Глава двенадцатая Обед у барона

Нет в мире кинжала

Острее чем жало

Безжалостной женщины…

К⠀ полудню они подъехали к малой Рютте. У околицы их встретила группа мальчишек, обычных, мужицких оборванных детей. Мальчишки, конечно, заинтересовались процессией, а старший даже заглянул в телегу. Увидев страшное существо, он спросил у стражника шедшего рядом:

— Дяденька, а чего это он такой? А кто это?

— Кто, кто, — отвечал стражник важно, — известно кто, людоед.

— Людоед! — радостно завопил мальчишка, а другие дети тут же облепили телегу.

— А ну кыш, — прикрикнул на них стражник, древком копья давая самым любопытным под зад. — Кыш отсюда, а то голодный он, скормлю сейчас одного из вас ему.

Мальчишки, как стая воробьев, кинулись в деревню, горланя на всю округу:

— Барон людоеда поймал!

— Людоеда поймали, людоеда!

— А у барона в телеге людоед! — кричали мальчишки.

Волкова мало заботило, что поймал людоеда барон, а не он, солдат давно привык к такой несправедливости, еще на войне, даже если ты первый влез на стену, пробился к воротам и открыл их, то в итоге, город все равно взял герцог и только герцог, а о твоих заслугах забудут все.

А из домов и дворов выходили люди, бежали смотреть людоеда, и стар, и млад, и мужики, и бабы. Стражники отгоняли самых любопытных, но не так, чтобы уж очень, они тоже чувствовали свою сопричастность к этому подвигу, а уж как цвел барон, и не описать было. Солдат ехал на шаг позади барона, глядел на него и улыбался. Это был настоящий отец и покровитель, он был жутко грязен, но необыкновенно величественен. Когда процессия покинула малую Рютте, добрых два десятка зевак увязались следом, и когда въезжали в Рютте, там их уже встречали, как встречают победителей, со звоном колоколов. Деревню заливал колокольный звон, народ высыпал на улицу и не только местные, но и пришлые постояльцы трактира. На площади, между трактиром и церковью процессия остановилась. Стражники копьями растолкали чрезмерно любопытных, освободив центр. Туда въехал барон и сказал речь, чуть привстав в стременах:

— Эта тварь жрала людей. И я… то есть мы с коннетаблем, — он глянул на Волкова и даже чуть поклонился ему, — мы поймали его, так как никто не смеет тронуть моих людей, и пусть эта тварь, этот людоед, повисит здесь немного и будет ему урок, а потом мы его четвертуем за его злодеяния.

— Барон, — тихо произнес Волков, — я бы хотел поговорить с ним.

— С кем?

— С людоедом.

— А разве он умеет? — искренне удивился барон.

— Ну, я бы выяснил, вдруг умеет.

— Ладно, пусть повисит денек, а там берите его, — произнес фон Рютте и крикнул: — Сержант, вешай его! Только не за шею, подмышки вешай, он еще нашему коннетаблю зачем-то нужен.

Стражники и добровольцы из зевак стали споро выгружать чудовище из телеги, а чудовище вдруг трубно, ярко, долго и очень громко рыгнуло. Стражники и мужики уронили его и разбежались в стороны. Облако вони ветер донес и до зевак стоявших рядом. Они «фукали», морщились, но не расходились, уж больно интересно всем было. Ветер разогнал вонь, и уродца все-таки дотащили до виселицы и повесили за подмышки, отрубленную ногу кинули тут же. Людоед едва заметно дышал, иногда шевелил пальцами на невредимой руке и глядел на собравшихся из полуприкрытых век.

Храбрецы-мальчишки подбегали к висельнику, чтобы лягнуть его, а те, что были помельче, кидали в него грязью, пока стражники не разогнали их. На площади появился отец Виталий, он шел к висельнику, осеняя себя святым знамением:

— Господь всемогущий! Вот, люди, глядите, так выглядит слуга сатаны, скажите барону, отцу нашему, спасибо, что изловил его.

Барон цвел, а солдат едва заметно улыбался, глядя на него. Поп продолжал что-то бубнить про сатану, а Волков заметил богато одетого господина, того, которого он видел в трактире с юной девкой.

— Барон, а кто вон тот господин, — тихо спросил он у барона.

— Так это мой управляющий Соллон, — отвечал фон Рютте.

Солдат удивленно поднял брови.

— Что? — заметил его удивление барон.

— А вам не кажется, что ваш управляющий выглядит богаче, чем вы?

— Кажется, — буркнул барон. — И еще и дом у него каменный. В Рютте всего два каменных здания. Церковь и его дом.

— Обязательно мы проведем аудит и все выясним.

— Делайте. Ежели эта пиявка, — барон кивнул на трактирщика, — даст вам денег.

— А, и он здесь, — увидел Авенира солдат. — Забавно. Кровосос пришел поглядеть на людоеда.

— Ха-ха-ха! — закатился смехом барон. — Прямо в точку, Яро, прямо в точку. Пойдемте, коннетабль, надо выпить и поесть.

— Да, господин барон. И поесть, и выпить, и поспать мне необходимо. Из последних четырех ночей я наспал только на одну.

— Кстати, Яро, можете звать меня Карл и без всяких там «господинов».

— Хорошо, Карл.

☠ ● ☠ ● ☠

В этот день опять выспаться ему не удалось.

— Хозяин, — тряс его за плечо Ёган. — Хозяин, там приехали к вам, желают видеть.

— Кто? — злобно буркнул солдат, отрываясь от перины.

— Госпожа Анна.

— И где она? — Волков сразу сел на кровати.

— Там, любуется людоедом, желает вас видеть.

— Умыться, — коротко бросил солдат.

Он не стал затягивать руку, не стал надевать броню, накинул куртку, ту, что нашел первую, и отправился на площадь в Рютте. Толпа пришедших поглядеть на людоеда была невероятной. Сержант и стражники выбивались из сил, наводя порядок. Глаз опытного солдата определил сразу: не менее двух сотен людей, среди пеших зевак было несколько конных, большинство из которых он не знал. Но госпожу Анну узнал сразу. Она и двое ее сопровождавших вперед не лезли, разглядывали уродца из-за спин зевак. И тут случилось то, чего Волков никак не ожидал. Кто-то звонко крикнул:

— Коннетабль!

— Где?

— Вон он, верхом!

— А-а, вон он каков.

— Хорош!

— Это наш коннетабль!

Конечно, это было бы приятно, если бы это все так не смущало. Непривычно ему было слышать восхищенные интонации в свой адрес. Но головы к говорившим он не оборачивал, гордо и сурово следовал вперед. Подъехав к госпоже Анне, солдат спрыгнул с лошади и поклонился. Красивая женщина улыбнулась ему и протянула руку. Солдат взял ее, поцеловал перчатку. Простой народ с любопытством наблюдал это действо.

— А вы забавно выглядите без доспехов, — произнесла красавица.

— Забавно? — удивился солдат.

— Ну, не так грозно, как обычно. Без доспехов вы выглядите добрым.

— Что ж, буду чаще ходить без доспеха. Хотя без него чувствую себя не очень уютно.

— Нет-нет, ходите в доспехах, вы же теперь местная знаменитость. Вам нужно соответствовать своему статусу.

— Статусу? Какому статусу? — продолжал удивляться Волков.

— Ну, как же, вы теперь наш доблестный рыцарь, который режет мародеров, ловит людоедов. Сейчас все говорят только о вас. Сегодня в нашем графстве, а завтра будут во всех соседних.

— Да? Но людоеда поймал барон.

— Не смешите меня. Этот болван фон Рютте и курицу в курятнике поймать не сможет, с пьяных-то глаз.

— Вы не справедливы, сударыня, — улыбнулся солдат.

Волков глядел на эту красивую женщину и понимал, что она ни при каких обстоятельствах не согласится подняться к нему в башню. А как было бы неплохо вцепиться в ее высокородные ягодицы пальцами, да так, что бы взвизгнула, что бы от пальцев следы остались на белой коже. Он не стал ей даже предлагать подняться в башню. А она произнесла:

— До свидания, мой спаситель.

— А вы не заедете к барону? — чуть растерянно сказал солдат. — Думаю, что он будет рад вас видеть.

— Карл, может и будет, а вот баронесса точно не обрадуется, — отвечала госпожа Анна, улыбаясь. — Да и пора мне домой. Мне нужно подготовится к приезду важной персоны.

— А что за важную персону вы ждете? — Волкова едва ощутимо кольнула иголка ревности. Он сам этого не ожидал.

А прекрасная женщина чуть склонилась к нему и, улыбаясь, произнесла тихо:

— Это один славный воин, о котором говорит вся округа.

— И кто же это? — поинтересовался солдат.

— Глупец, — красавица звонко и задорно засмеялась, а потом снова склонилась к солдату, — жду вас сегодня, будьте до заката, расскажите мне, как поймали людоеда.

— А-а, — догадался Волков, — так это вы про меня…

Но фрау Анна его уже не слышала, она уезжала, а за ней ехали сопровождавшие.

А солдат тер подбородок, чуть улыбался и, садясь на коня, думал, как было бы неплохо, если бы фрау Анна поднялась к нему в башню, и это увидала бы белокурая дочь барона. Да, это было бы действительно неплохо.

Въехав в замок, Волков увидал то, что, выезжая, не заметил. Во дворе замка было несколько вооруженных людей, сидели они у стены, на дровах, в глаза не бросались, а у коновязи стояло несколько дорогих коней.

Солдат окликнул старого Ёгана, слугу барона:

— Ёган, а что это за люди?

Старый слуга с достоинством отвечал:

— Господин барон изволит принимать гостей.

— Что еще за гости? Откуда? — недоверчиво спросил Волков.

— Это наши соседи, некоторые приехали с женами и детьми.

— С чего бы им приезжать, я слыхал, что соседи нашего Карла не жалуют.

— Да, гостей не было давно, — чуть надменно и с гордостью отвечал Ёган, — но как только господин барон изловил людоеда, всем захотелось его поглядеть.

— А что, все уже знают о нем?

— Слухи летят быстрее ветра, господин коннетабль.

Солдат отвел коня на конюшню, а когда вышел оттуда услышал:

— Фолькоф, Яро, — орал барон на весь двор. Он стоял на балконе, что вел на второй этаж господских покоев, с ним было еще два господина. — Вы уже проснулись, идите сюда.

Волкову совсем не хотелось идти туда, но отказаться было невозможно.

Он поднялся на балкон.

— Это мой коннетабль Яро Фолькоф, — не без гордости сказал барон, хлопая солдата по больному плечу, барон был уже навеселе, — это барон фон Ленц, а это фон Дюриц.

Волков поклонился, но не слишком, с достоинством. Фон Дюриц подал ему руку, а фон Ленц нет, видимо, был спесив и не подавал руки кому попало.

— Откуда вы, коннетабль? — спросил фон Дюриц.

— Я из Руудсдорфа, но я там не был лет двадцать, так что трудно сказать, откуда я.

— А чем же вы промышляли все эти годы.

— Войной, господин фон Дюриц.

— Это на войне вы так совершенно научились владеть мечом, что без сомнения вызываете на поединки местную молодежь и калечите ее? — спросил фон Ленц, недобро глядя на солдата.

— Нет-нет, — отвечал солдат, улыбаясь в лицо спесивому фон Ленцу, — на войне мечом я почти не пользовался. Но я пять лет служил в гвардии герцога де Приньи, а вот там за меч браться приходилось часто. И местную молодежь я на поединки не вызывал, это молодежь меня вызывала. И я никого не калечил, хотя и мог бы. Я просто преподнес урок зарвавшемуся юнцу.

— Урок? И что ж это был за урок? — вкладывая в голос угрозу, спрашивал фон Ленц. — В чем суть урока?

— Суть проста, — отвечал солдат, ничуть не пугаясь и смотря барону фон Ленцу прямо в глаза, — нужно крепко думать, прежде чем вызываешь незнакомого человека на поединок, и что бахвальство перед дружками может закончиться кровью или даже смертью.

Волков замолчал, и в воздухе повисло напряжение. Фон Ленц ничего не говорил. Только таращился на солдата.

— А из-за чего вышел конфликт? — попытался сгладить напряженность фон Дюриц.

— Мне очень жаль, господин фон Дюриц, — чуть поклонившись, ответил Волков, — но, боюсь, что не смогу вам ответить. Может, господин барон скажет, он, наверное, в курсе причин поединка.

— Я не интересовался причинами, — отвечал фон Ленц.

Волков видел, что он врет, и только улыбнулся.

— А-а, — догадался Дюриц, — из за женщины. Ну, это бывает. Главное, что никого не убили. Ведь не убили?

— Нет, все отделались царапинами, — ответил солдат.

— Раз так все закончилось, то давайте выпьем, — предложил фон Рютте. — А то мы оставили дам одних.

В огромном зале за большим столом кроме дам было еще довольно всякого благородного люда. Рютте не стал, не счел нужным, знакомить каждого из них со своим новым коннетаблем, и коннетабль был ему благодарен за это, впрочем, все присутствующие с интересом его разглядывали, наверное, знали, кто это. В камине полыхали полубревна, на столе, в подсвечнике, горели десятки свечей, хотя за окнами было светло. Дворовые мужики вкатили бочонок с вином и выбили ему днище. Седой Ёган разливал гостям вино, повара тащили из кухни блюда, один из дворовых тут же натирал тушу молодого барана какой-то смесью, насаживал его на вертел, господ и дам было много, почти полстола занимали, все уже выпили, были разговорчивы, и все считали своим долгом задать какой-нибудь вопрос коннетаблю из Рютте. Теперь Волков понял, о чем говорила госпожа Анна, называя его местной знаменитостью. Солдат охотно отвечал на вопросы, смешил гостей, и даже подтрунивал над бароном, выставляя его человеком, безусловно, храбрым, но весьма неосмотрительным. Все смялись, и громче всех смеялся сам барон, а солдат чувствовал внимание господ к своей персоне. После повешенного людоеда, он был второй фигурой в феоде по интересности. И, признаться, это ему льстило. Он уже бывал за столом с благородными, но это был первый раз, когда благородные обращали на него внимание, смеялись его шуткам, слушали его рассказы, протягивали ему кубки, чтобы чокнуться. Даже фон Ленц, с которым он поговорил на балконе без особого дружелюбия, и тот с ним чокнулся и один раз улыбнулся его шутке. Сам солдат почти не пил, во-первых, он собирался ехать к госпоже Анне, а во-вторых… Он в глубине души надеялся, что дочь барона соизволит появиться на пиру, и он не ошибся. Когда веселье было в самом разгаре, белокурый ангел появился.

Она была без головного убора, что, хоть и допустимо для незамужней девушки, но все-таки было вызывающим. Небесно-голубого атласа платье, опять же вызывающе обтягивало ее фигуру. Она остановилась, поклонилась гостям, пожелала всем доброго дня, и присела в кресло, придерживая платье. Мужчины вставали, кланялись, дамы раскланивались, не вставая. Солдат тоже встал и поклонился ей. Поначалу она его не заметила, а когда старый Ёган ставил перед ней приборы, красавица подняла глаза и увидела Волкова, который сидел почти напротив. Ее глаза удивленно расширились:

— А что этот тут делает? — сказала она тихо, но в этот момент кроме нее никто не говорил, и поэтому все услышали ее фразу.

В зале повисла тишина, гости, кто с конфузом, а кто с любопытством, смотрели, чем все это закончится. Солдат сидел и глупо улыбался, он брал кубок, не отпив ни глотка, ставил его на стол, и снова брал.

— Дочь моя, — сказал барон громко через весь стол, — ваши слова грубы.

— Я не хотела быть грубой, папенька, — девушка невинно поглядела на отца. — Просто мне интересно, по какому праву он сидит здесь?

— По какому праву? — заорал барон, багровея и вскакивая. — По праву приглашенного мною. Этот человек сидит здесь, потому что я, Карл Фердинанд Тилль, барон фон Рютте, пригласил его за свой стол.

— Не сердитесь, папенька, — примирительно сказала прекрасная Едвига. — Хорошо, что вы пригласили за стол этого человека, а не лакея Ёгана или нашего конюха. С конюхом, я сидеть не смогла бы, от него воняет.

Барон заорал:

— Да будет вам известно, что никто без чести не сядет за мой стол, и уж если я пригласил человека за стол, можете не сомневаться в его чести и доблести. А у нашего коннетабля, помимо доблести, есть крепкая рука и острый меч, так что он сидит за столом вполне заслуженно.

— Да не злитесь вы, папенька, — продолжала дочь барона, я просто немножко удивилась, думала, что это бродяга с большой дороги, а оказывается, у него честь есть, тогда, конечно, пусть сидит.

— Бродяга с большой дороги?! — заорал барон. — Еще одно слово, и вы не только за одним столом с ним будете сидеть, но и в одну церковь пойдете, а после возляжете с ним на одно ложе.

— Боже сохрани, — сказала девушка, осеняя себя святым знамением. — Уж лучше с башни вниз головой на мостовую, — и добавила, чуть ворчливо: — Ёган, ты нальешь мне вина, или эту пытку я должна терпеть трезвой?

Волков встал.

— Сядьте, Фольков, — крикнул фон Рютте.

Солдат не послушался:

— Боюсь, что это невозможно, господин барон, — произнес солдат. — На этот раз поле боя покину я.

— Не удивлюсь, что ты так всю свою жизнь и делал, — заметила Ядвига, отпивая вино.

— Фольков, не уходите, — настаивал барон.

Волков подошел к нему и тихо произнес:

— Поверьте, барон, сейчас я уйду, так будет лучше.

— Бросьте, Яро, — барон попытался его остановить.

Но солдат ушел. В зале висела неловкая тишина, и тогда, как ни в чем не бывало, красавица спросила:

— Господа, а о чем вы говорили, пока я не пришла?

Никто из присутствующих не нашелся, что ответить ей, даже барон.

Солдат вышел на улицу, посмотрел на свои пальцы, они тряслись. Не только пальцы, его всего потрясывало. Не будь она баба, он бы мог зарубить ее без всякого поединка, прямо там, за столом. Пока он шел по двору замка, стараясь глубоко дышать, начал успокаиваться. Через некоторое время он успокоился, и на смену бешенству и тряске пришла холодная и сухая ярость:

«Ну, что ж, — думал он, — если я не могу зарубить вас, госпожа Ядвига, я зарежу вашего белозубого ла Реньи, раз он вам так нравится». Эта мысль ему понравилась настолько, что Волков окончательно успокоился и широко улыбнулся. На первом этаже донжона, за большим столом, он нашел Ёгана:

— Мыться, бриться, чистую одежду. Бригандина не чищена, найди кольчугу, только недлинную, а потом седлай коней.

— К госпоже Анне поедем? — догадался Ёган, выходя из-за стола.

— Откуда знаешь?

— Да не мудрено догадаться. Когда к попу шли — вы особо не чистились.

Ёган еще сказал что-то, но Волков его уже не слушал. Он смотрел, как в ворота замка двое его людей втащили какого-то человека. Руки у того были связаны за спиной, а лицо разбито в кровь.

— Господин коннетабль! — крикнул стражник, тот самый, которому Волков не так давно в харчевне в малой Рютте проткнул ногу. — Мы разбойника словили! Что с ним делать? В подвал или вешать будем?

— Ну, если знаешь, что он разбойник, на кой черт его в подвал тащить?

— Я не разбойник, — хрипло произнес мужик, но его особо никто не слушал.

— А, может, господин барон судить его захочет? — спросил стражник.

— Господин барон сейчас занят, не до того ему.

— Ну, так что? Вешать?

— Ну, вешай, — сказал солдат. Ему тоже было не до разбойников.

— Так виселица занята! Там людоед сейчас висит.

— Ну, не знаю. Найдите что-нибудь, дерево какое-нибудь.

— Господин коннетабль, я не разбойник, — заорал мужик, — я не разбойник!

— Пошли, — потянул его стражник, но мужик заупирался, упал на землю.

— А ну, пошли, паскуда! — стражники стали избивать его, били его древками копий, немилосердно, а мужик орал.

— Не по закону так! Не по божьему, не по человеческому! Пусть барон меня осудит!

Один удар древком копья пришелся ему в голову, но он продолжал орать.

— Суда прошу! Только суда! Имею право!

— Хватит! — крикнул Волков. — Не бейте больше.

Стражники перестали лупить несчастного.

— Давайте его сюда, — солдат подошел к коновязи и сел на колоду.

Стражники подтащили мужика, поставили перед ним.

— Барон занят, судить тебя буду я.

— Я согласен, — мужик кивнул. По подбородку у него стекала кровь, он тяжело дышал. — Я согласен, господин коннетабль.

— Почему ты думаешь, что он разбойник, — спросил солдат у стражника.

— А вот, — стражник протянул Волкову крепкую недлинную палку с ладно привязанной к ней недлинной веревкой, на конце которой висела увесистая свинцовая гиря величиной с мелкое яблоко, — кистень.

Солдат взял и посмотрел вещицу. Вещь была добротно сделана и, безусловно, опасна. Волков раскрутил кистень в руке.

— Вот еще, — продолжал стражник, доставая нож, — тоже его.

Нож был тоже неплох, широкая короткое лезвие заточено до остроты бритвы, крепкая удобная рукоять из дерева. Такой легко спрятать в рукав, таким легко полоснуть по горлу или выпустить кишки.

— И вот еще, — стражник протянул солдату кусок тонкой, но крепкой веревку в пять локтей длинной. — Это все у него взяли. Холоп трактирщика прибежал, говорит, разбойник в трактире. Мы туда, а он там лютует и…

Солдат остановил его жестом руки и спросил у мужика:

— Твое?

— Мое, господин, — кивнул мужик.

— И ты не разбойник?

— Нет, господин.

— А кто ж ты?

— Я из судейских.

Солдат хмыкнул, а стражники и вовсе засмеялись в голос:

— Видели вы его? Из судейских он!

А Волков рассмотрел его повнимательнее: замызганная куртка, почти истлевшая исподняя, рубаха сто лет не стирана, стоптанные башмаки, дурацкая шапка. Волков явно не верил ему.

— Господин коннетабль, не то, что я из судейских, — начал пояснять мужик, — я при палаче служил, но приказы мне всегда секретарь суда давал.

— Секретарь суда? А где этот суд?

— Да в Райсбурге, я оттуда.

— Далеко, — сказал солдат.

— Неблизко, — кивнул мужик.

— А чего ты из богатого Райсбурга в небогатое Рютте подался?

— Так я не в Рютте шел, я шел в Байренгоф.

— И не дошел?

— Почти дошел, так меня по дороге мужик обогнал на телеге. С бабой он был, муку вез. И тут вышли добрые люди при броне и оружии из леса. Мужика побили до беспамятства и бросили, а бабу, коня и телегу с хлебом забрали. То, видно, дезертиры были. А я решил судьбу не пытать и вернулся, пару дней у монастыря пожил, а потом в Рютте пошел. Думал, работу тут какую сыскать, три недели жил, нет, почти четыре, в трактире, поиздержался. Одиннадцать крейцеров трактирщику задолжал. А этот безбожник велел своим холопам меня обыскивать. Ну, я им и дал пару раз, а они за стражниками побежали.

— Складно у тебя все, получается, — произнес Волков. — Вот только как мне тебя проверить. Гонца, что ли, в Райсбург послать? Или, может, дезертиров опросить? Если удастся их поймать, конечно.

Мужик вздохнул, чувствовал, что дела его — дрянь, смотрел в землю.

— Ну, допустим, ты не врешь, — продолжал Волков. — А почему ты из богатого Райсбурга в Байренгоф собрался?

— Так наш старый судья помер, и бургомистр — крыса, городской совет подкупил, что бы своего племянника на пост городского судьи пропихнуть. А тот приехал к нам в город со своими людьми, даже палачей своих привез. Нас всех на улицу пнули. Вот я к своему кузену в Байренгоф и подался. Может, там сгожусь.

— А звать то тебя как?

— Ламме, господин.

— А имя?

— Вроде как Фрицем, маманя звала в детстве.

— Вроде? Не помнишь, что ли?

— Так меня с детства Сычом звали, Фридрихом только поп да маманя.

— Почему Сычом?

— А слух у меня добрый, господин, и ночью я зорок.

— Ночью, говоришь, зорок? — спрашивал солдат внимательно глядя на мужика.

— Зорок, господин.

— И говоришь, что ты из судейских?

— При палаче состоял. И секретаря суда пожелания выполнял.

— А что делал?

— А все, что нужно. Присмотреть за кем, найти кого, с кем потолковать, а кого и приволочь куда надо.

Мужичок Фриц Ламме по прозвищу Сыч был весьма крепок, коренаст. И, глядя на его арсенал, Волков не сомневался, что и найти и приволочь и «потолковать» он может. За ним не станется.

— Раз ты из судейских, так может и грамоте обучен? — спросил солдат.

— Грамотный я, — не без гордости ответил Сыч, — все читаю, а ежели нужда будет, то и написать смогу.

— Развяжите его, — приказал Волков стражникам, — и оставьте нас.

Стражники сняли с Сыча веревки и отошли подальше.

— Прочти, Фриц Ламме, — солдат достал из кошеля письмо ламбрийцев дал его мужику.

Тот взял, стал читать, морщился, старался. Потом виновато поглядел на Волкова и произнес:

— Не могу, господин, буквы вроде наши, а слов не разумею.

Солдат спрятал письмо в кошель, посмотрел на Сыча пристально и спросил:

— Ладно, кистень, нож — понятно, а веревка тебе зачем, душить что ли?

— Зачем же, для душегубства и нож, и кистень удобней и быстрее, а веревка она для тонкой работы. Вот прыгнешь кому на хребет да локотки ею стянешь, чтобы ручкам не сучил без надобности, и волоки его, родимого, куда надо. Веревка вещь очень полезная в моем ремесле.

Ламме замолчал. Ожидая решения солдата. А тот не торопился, сидел, молчал. А пока он молчал, у мужичка потрясывались руки. Он ждал, переминаясь с ноги на ногу. Наконец Волков полез в кошель достал монету в пол талера. Большим пальцем, с кулака, запустил ее в Сыча. Тот ловко поймал ее. Стал ждать, что будет дальше. А дальше Волков заговорил:

— Заплатишь долг трактирщику, сядешь в трактире и будешь сидеть тихо. Пиво пить да слушать. Да смотреть по сторонам.

— Что нужно, экселенц? Только скажите.

— Экселенц! Знаешь, что это слово значит?

— Нет, но так мы все звали нашего судью. А за кем нужно приглядеть в трактире?

— За трактирщиком. Погляди, кто к нему ходит, о чем говорят, послушай если получиться. Узнай, кому пишет он. И с кем письма отправляет.

— Мало кто к нему ходит, только управляющий здешний.

— Управляющий? Соллон?

— Да, жирный такой, вроде Соллоном кличут. В прошлый раз сидели бумаги смотрели.

— А что за бумаги, видел?

— Счета да расписки, сидели, давеча считали что-то.

— А кто еще к нему ходит?

— Вроде никто. Мужики товар ему возят и все вроде. А что мы ищем, экселенц?

— За трактирщиком следи. И за певчишкой одним. Он мне нужен.

— Ла Реньи? — догадался Сыч.

— Да, знаешь, что о нем?

— Ничего, экселенц. К ночи приходит, поет, деньгу берет да уходит. Утра не ждет, в ночь уходит, не боится.

— Это все, что ты о нем знаешь?

Фриц Ламме помолчал, потер себе левый глаз, сплюнул кровь и сказал:

— Еще с бабенкой одной, благородной, лясы в темноте точит. Иногда долго стоят.

— Сам видел? Просто стоят?

— Не приглядывался я, нужды не было.

— Значит, только лясы точат? — спросил Волков, потихоньку приходя в ярость, но стараясь это не показывать.

— Может, малость и обжимаются, я особо не приглядывался. Врать не буду.

— И какой же он, ла Реньи, по-твоему?

— На вид крепкий. Говорю же, не боится по ночам ходить. Никогда, вроде, ночевать не оставался. Как конем ночью управляет, не ведаю. Еду никогда не брал, сыром малость балуется, да вино пьет. Рубаха всегда чистая, а слуг я при нем не видал. Вроде все…

— Понятно, — Волков встал, — ты про бабенку-то язык не распускай, понял?

— Понятное дело, я ж только вам.

— Он мне нужен, сиди, жди его.

— Буду ждать, а он вам какой нужен живой или?.. — Сыч провел рукой по горлу.

— А ты можешь и «или»?

— А как изволите, экселенц.

— Живой, — чуть подумав, сказал солдат. — Пока живой. В общем, я должен знать заранее, когда он будет, а там решу уже.

— Сделаю все, что смогу, экселенц.

— Ладно, иди.

Ламме поклонился.

— Кстати, — остановил его солдат, — а что ты скажешь трактирщику? Почему я тебя отпустил?

— Так, я дал вам пол талера, экселенц, из тех денег, что прятал на черный день, и еще пол талера у меня осталось, чтобы рассчитаться с долгами.

Солдат кивнул, Сыч кивнул, и еще раз поклонился, и пошел.

— Сыч, — опять окликнул его Волков.

— Да, экселенц.

— Постирай одежду.

— Сделаю, экселенц.

Солдат смотрел в след уходящему Фрицу Ламме и мысленно прощался со своим полуталером, на всякий случай. Хотя надеялся, что этот ловкий малый ему послужит. Потом он встал, подошел к удивленным стражниками сказал:

— Никому о нем ни слова, сболтнете, голову сниму.

— Да, господин, — почти хором ответили стражники.

— Ни слова… — солдат погрозил им пальцем.

Солдат мылся и опять думал о Ламме:

«Если он не врал, он не сбежит, если не сбежит, то я поймаю ла Реньи. А если сбежит, то будет жалко деньги. Хотя, я готов их пожертвовать. Только бы увидеть лицо прекрасной Ядвиги, когда я поволоку певчишку на виселицу».

☠ ● ☠ ● ☠

— Люблю я это место, — сообщил Ёган, когда они въезжали в замок фрау Анны.

— Ты мне бригандину почистил? — напомнил ему солдат.

— Забыл, завтра почищу.

— И рубахи чистой ни одной нет больше.

— Завтра прачке отнесу, — беззаботно пообещал слуга, — а сейчас пойду на кухню. Повара тут добрые. У-у, нашей скряге не ровня. Покормят. Пива нальют. А потом я в людской спать лягу. На кровать! До рассвета.

Но планам слуги не дано было сбыться. Солдат слез с коня, подошел к стражникам и произнес:

— Доброго дня вам, братья-солдаты.

— И вам господин коннетабль, — стражники госпожи Анны сразу приосанились, подтянулись.

— Прошу, вас, поучите вот этого олуха, — сказал Волков доставая пять крейцеров медью, протянул их стражнику с седыми усами.

— А чему же мы его сможем научить, — спросил тот.

— Тому, чему вас в молодости учили, как коня копьем бить, как тесаком работать, как щитом закрываться.

— А-а, — догадался усач, — солдатскому ремеслу.

— Поучим, поучим, — пообещал второй, забирая деньги, — уж не сомневайтесь, господин.

— Дотемна учите, спуску не давайте, он лентяй.

— Поучим, поучим, — заверил усатый, — наконечники с копий снимем, и будем учить, как нас учили, у нас не забалует.

— Расседлай, лошадей почисти и сюда, — сказал слуге солдат.

— Как скажите, — вздохнул Ёган.

☠ ● ☠ ● ☠

Солдату нравилось в замке госпожи Анны. Нравились большие окна со стеклами, деревянные полы без вековой грязи. Нравилось, что стол недавно скоблили, и что в креслах с высокими, жесткими спинками лежат маленькие подушки. Ему нравилось подчеркнутое внимание госпожи Анны к его скромной персоне. Женщина не стеснялась встать, не дожидаясь лакея, положить ему в тарелку кусочек или долить вина. Помимо того она была еще и очень привлекательна. Ее сильное тело, не излишне полное и не костлявое, затянутое в легкий зеленый шелк отвлекало солдата от еды то и дело, как только она вставала и подходила к нему. Ее лицо в белилах и румянах, ее большие подкрашенные глаза — все говорило о том, что она ждала его и готовилась к его приходу.

В конце ужина, когда солдату уже налили кофе, она опять подошла к нему и, проведя рукой по два дня не бритой щеке, сказала:

— Когда допьете, поднимайтесь ко мне в покои.

— Бегом прибегу, — пообещал солдат.

Уже ночью они прямо в кровати пили вино. На столе горели свечи. А она, прижавшись к нему, стала вдруг разговорчива, плаксива. Волков слушал ее терпеливо, не перебивал. А она говорила и говорила: про умершего графа, которого она любила, и про его друга, болвана и пьяницу, Карла из Рютте, про своих несчастных детей, про заносчивую дрянь Хедвигу, дочь барона Карла, которую она запросто, по-простолюдински, звала беспутной Ядвигой.

— Почему вы считаете ее беспутной? — спросил солдат.

— Ей двадцать три, или нет, ей уже двадцать четыре, всех женихов отвадила, и говорят, что таскается по кабакам. — Отвечала фрау Анна. — Порядочные девушки так себя не ведут.

— А я смотрю, вы ее не любите, — улыбнулся солдат.

— А кто ее любит? Заносчивая, высокомерная дрянь, ее вообще любил только один человек, моя бедная дочь.

— Они были дружны?

— К сожалению. Поэтому моя дочь и сгинула.

— Как это произошло?

— Моя девочка гостила у этой дряни несколько дней, слуг отпустила. А когда решила ехать домой, меня не предупредила, я бы послала за ней людей.

Голос женщины стал сух и холоден.

— Была весна, было еще холодно и рано темнело, а эта мерзкая тварь даже не додумалась дать моей девочке провожатого. Моя дочь не доехала до дома. Уехала и не приехала.

Волков подумал, что на острове с березами, среди костей несчастных, есть и кости дочери госпожи Анны. Говорить женщине он об этом не стал. А она как почувствовала это:

— Я хотела бы найти ее, все, что от нее осталось, что бы схоронить, что бы у нее была могила, как у сына.

Солдат все равно не стал говорить ей о находках на березовом острове. Он спросил:

— А давно ваша дочь дружила с Хедвигой?

— С детства, другие дома нас не принимали, а фон Рютте всегда был рад. Дочь была просто влюблена в Ядвигу, только и говорила о ней. Та была старше да и умнее, дочь очень много времени проводила у нее. А служанка Ядвиги, эта страшная Франческа, знала кучу рыцарских баллад про любовь, про подвиги, девочки любят баллады про любовь и рыцарей.

— Франческа знала множество баллад? — удивился солдат. — Она, что, грамотная?

— Не знаю, грамотна ли Франческа, но рассказчица она прекрасная, судя по словам моей бедной девочки. — Женщина мгновение молчала. — Хотя я думаю, что Франческа грамотная. Она знала кучу анекдотов из жизни древних императоров.

— Что за анекдоты? — солдат сел на кровати, уставился на фрау Анну. — Что за императоры?

— Да не помню, я… Дочь пересказывала один анекдот про императора, что давал сыну нюхать деньги, которые он собирал за пользование общественным уборными. И спрашивал у того: пахнут ли они. Ну, так мне рассказывала дочь. — Фрау Анну заметно встревожило поведение солдата. — А что случилось, почему вы спрашиваете?

— Нет, ничего, — солдат откинулся на подушки, загадочно улыбнулся, — все хорошо, все хорошо.

⠀⠀

Глава тринадцатая Умный монах

— А что это за папская свинья в сутане? — Кричали ему гёзы.

— Давай-ка повесим его!

— Нет-нет, друзья, — отвечал им Ламме Гудзак, — эта папская свинья в сутане — очень умный монах, и он мне нужен для богословских бесед и толкования книг.

Утром он мог бы спать долго. Госпожа Анна встала рано, и солдат мог бы валяться в огромной постели до обеда, но его разбудил слуга хозяйки. Он скребся и скребся в дверь, настойчиво бубня:

— Господин коннетабль, проснитесь, к вам пришли.

— Кто еще? Рань какая, солнце только встало, — орал Волков раздраженно. — Какого дьявола, кому там неймется?

— Монах вас добивается, еще до рассвета приперся, — рассказал слуга, госпожи Анны.

— Какого черта ему нужно? — отвечал солдат, не вставая с постели, хотя и сам догадывался, что дело монаха, возможно, связано с костями, что они нашли на березовом острове.

— Монах умоляет вас о встрече, он говорит, что вы его знаете, его зовут брат Ипполит.

— Не знаю я никаких братьев Ипполитов, — заявил солдат, надеясь, что на этом разговор будет закончен, он закрыл глаза, думая еще поспать.

Но слуга госпожи Анны не сдавался:

— Он умоляет вас о встрече, говорит, что по очень важному делу, и он торопится.

— Вот зараза, — Волков сел на кровати, он не высыпался уже давно, и вчера слушал фрау Анну до полуночи. И сейчас его будят, в такую рань. — Эй, ты, кто там за дверью, найди мои штаны. И моего болвана.

Монаха он узнал. Это был тот молодой монах-лекарь, что накладывал ему первую повязку на плечо.

— Да благословенны пусть будут дни ваши, — торопливо заговорил монах, кланяясь.

— Здравствуй, чем я могу тебе помочь? — дружелюбно спросил Волков.

— Господин, все говорят, что вы поймали упыря, да…

— Упыря? — переспросил солдат. — Думаешь, это был упырь?

— Я его не видел, говорю со слов других, — произнес монах.

— Тем более что поймал его барон фон Рютте.

— А все утверждают, что поймали вы…

— Ты разбудил меня, чтобы сообщить мне об этом?

— Да нет, я пришел сказать, что он был не один, — быстро говорил монах, он явно торопился.

— Кто не один?

— Упырь! Он был не один!

— Не один? А сколько же их?

— Господин, я покинул монастырь без благословения аббата, я не могу вам все объяснить сейчас и здесь, — монах молитвенно сложил руки, — умоляю, пойдемте в монастырь, я там вам все объясню, покажу книгу и расскажу свою историю.

Юноша говорил очень сбивчиво, волновался, заикался на каждом втором слове.

— Ну ладно, — согласился солдат, видя волнение молодого монаха, — только позавтракаю.

— Я буду в приемном покое, — чуть не на ходу крикнул Ипполит. — Я вам там все объясню.

Монах-лекарь Ливитус, увидев солдата, обрадовался:

— Хорошо, что вы зашли, знаю, знаю, хотите забрать у меня помощника, — отец Ливитус чуть не силой усадил солдата напротив себя, — отпущу, отпущу, раз такой герой просит.

Коннетабль хотел сказать, что просит то не он, но не стал говорить, поглядев на лицо молодого монаха. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу весь в нетерпении.

— Но прежде, чем вы заберете у меня брата Ипполита, я посмотрю ваше плечо. Давайте взгляну. Ипполит, не стой, помоги господину коннетаблю снять доспех, а потом и ногу посмотрим.

— Нога не беспокоит, зажила, только шрам остался, — говорил солдат, снимая доспех.

— А плечо как?

— И плечо в порядке, бывают дни, что даже не бинтую.

— Рукой шевелите? Ограничений в движении нет?

— Почти не шевелю.

— Как же не шевелите? Еще как шевелите. Тут на днях одного юного рыцаря привезли, так ему на дуэли ночью кто-то бедро проколол. Не знаете, кто его ранил?

— Мало ли в округе дуэлянтов, — философски заметил Волков.

— Да не так уж и много, — сказал монах. — А ну-ка давайте поднимем руку… А повыше… Еще… Не болит?

— Не болит, — с удивлением произнес солдат, держа левую руку вертикально вверх. — Вообще не болит.

— А в сторону, в бок, — командовал монах, — так не болит?

— Нет, — продолжал удивляться солдат, — сто лет так себя не чувствовал.

— Ну, прогресс на лицо, тугой бинт вам помог, продолжайте на ночь бинтовать с мазью, хотя мазь, в общем-то, уже и не нужна. Просто бинтуйте, и небольшие нагрузки для руки, небольшие! И никаких резких движений, слышите? Никаких дуэлей с этими молодыми разбойниками, они здоровые как кони, а на вас живого места нет. Давайте ногу.

— Нога в порядке.

— Давайте, давайте, раз пришли.

Деньги отец Ливитус брать отказался, и солдат с братом Ипполитом пошли в библиотеку. Ипполит аж подскакивал на ходу от волнения, и говорил, и говорил сбивчиво, чуть заикаясь, но Волков терпеливо слушал, уж больно интересные вещи рассказывал молодой монах:

— Вы поймали людоеда, да. Но правильно называть его девурер кадаверум, — говорил он.

— Кадавр — значит труп, — вспомнил Волков. — А что значит девурер?

— Это значит — пожиратель. Пожиратель трупов. Попросту трупоед. Простые люди называют его упырем, но это все правильно только отчасти, на самом деле истинное название этого существа: сервус мортус.

Солдат остановился. Он знал, как это переводится:

— То есть, он чей-то слуга? То есть у него есть господин?

— Трупоед никогда не бывает один. Он слуга, а значит, у него есть хозяин.

— Откуда ты это знаешь? — Волков был явно недоволен, ему не хотелось в это верить.

— В библиотеке есть книга, называется «Маллеус де криатурис».

— Молот тварей? — спросил солдат.

— Да, — удивился Ипполит. Он не ожидал, что солдат знаком с древними языками. — Так вот, в ней все описано.

— Ну, пойдем, взглянем.

Они зашли в библиотеку. Огромный зал был заставлен стеллажами с фолиантами. На входе за большим столом сидел худой, лысый монах. Брат Ипполит низко поклонился ему и сказал:

— Это господин коннетабль из Рютте.

— Я знаю, кто это, — сухо заметил монах, — а что нужно тебе?

— Мы хотим взять «Молот тварей».

— Опять? Лучше б ты так писание читал.

— Писание, брат Теодор, я знаю наизусть, — отвечал Ипполит, — а книгу «Молот тварей» я хочу показать господину коннетаблю, он недавно упыря поймал.

— Благословляю, — закончил диалог брат Теодор.

Ипполит схватил из коробки, что стояла на столе, две свечи.

— Куда? Одну свечу. — Сказал смотритель библиотеки.

— Вторая для господина коннетабля, — пояснил молодой монах.

Брат Теодор махнул на него рукой, на этот раз благословляя безмолвно.

Ипполит стянул с полки огромную книгу, разложил ее на ближайшем пюпитре, приладил и зажег свечи, затем нашел нужное место в книге и произнес, тыча в строчки пальцем:

— Вот он.

Солдат поглядел на картинку, отдаленно изображение трупоеда напоминало холерного мужика, которого они с бароном поймали на болоте.

— Да, — сказал солдат задумчиво, — похож.

И начал читать. Он читал долго, не все понимая, перечитывая по нескольку раз, а иногда спрашивая пояснения у монаха. Тот знал язык пращуров гораздо лучше. Дочитав главу до конца, Волков задумался, а молодой монах терпеливо ждал, не торопил, и солдат заговорил:

— Значит упыри эти, трупоеды, всего-навсего слуги?

— Да, они обращены из людей. Мертвец обращает двух-трех людей в упырей, не убивая их, и они ему служат, ловят еду, охраняют его лежбище. Сам мертвец не любит солнце, а трупоеду все равно, оно его не печет, а охотится он ночью не из-за того что боится солнца, а из-за того, что ночью хорошо видит, а его еда — нет. А если сам хозяин сыт, то трупоед может поохотиться на себя, но для себя они людей ловят редко, но возьмет что полегче. Например, козу забьет.

— А, может, и кабана дикого, — заметил солдат.

— Про такое я не читал.

— А я такое видел. В лежбище этого трупоеда я видел кабанью башку обглоданную, — солдат задумался. — А кто ж его хозяин и где его найти?

— Его хозяин называется гуль-мастер, вурдалак по-нашему. И об этом надо спросить у слуги, он-то наверняка знает, куда еду носит.

— Вот дьявол, — выругался Волков.

Монах, переписывавший книгу, недалеко от них, неодобрительно посмотрел в их сторону.

— Господин коннетабль, — просительно произнес Ипполит, — в наших стенах…

— Да знаю. Просто думал, что все почти закончил, а на самом деле все только начинается, — он вздохнул и посмотрел на молодого монаха: — А почему все это так тебя интересует?

— Потому, что такой же упырь убил всю мою семью, — отвечал брат Ипполит абсолютно серьезно. — И когда я рассказывал об этом людям, то мне никто не верил. Говорили, что все это сказки. А меня ругали вралем.

— Понятно, — Волков торопился. — Ладно, мне нужно ехать, пока упырь не сдох.

— Подождите, господин коннетабль, я должен рассказать вам про господина.

— Позже, — солдат уже шел к выходу, — сначала мне про господина расскажет упырь. В книге написано, что некоторые из них сохраняют речь.

— Да, некоторые сохраняют, так написано.

— Вот я и хочу послушать, как он разговаривает.

☠ ● ☠ ● ☠

Ёган знал, что Волков очень бережет своих коней. И зря их гонять не любит, но сейчас солдат торопился, и пускал коня в бодрую рысь. Что было причиной торопливости, слуга не знал, а спросить не решался, уж больно лицо господина было сосредоточенным. Наорет еще. И слуга был прав. Солдат был сосредоточен и раздражен. И не мудрено. Еще вчера он почивал на лаврах героя, ловца людоеда, а сегодня вдруг выяснилось, что он только в начале пути. Волков прекрасно осознавал значимость поимки упыря.

Он видел, как засветился и засиял барон, когда к нему повалили гости, которых не было Бог знает сколько времени у него. Карл, хоть и причитал, что они его разорят, но был счастлив, как никогда. Он был рад гостям, а солдат был рад побыстрее получить награду, да уехать, как только из города приедут аудиторы. А вот барон, как казалось солдату, был бы не прочь, чтобы Волков остался подольше. Еще вчера ему казалось, что фон Рютте, нехотя, но согласится его отпустить. А теперь все решительно могло измениться. Если упырь был не один — значит, работа была не сделана. Да и написавшего записку, на ламбрийском, нужно было сыскать. Эти ночь и утро все изменили. Все изменили. Обещанная награда вдруг отдалилась. Как тут не гнать лошадей и не быть сосредоточенным. А еще он думал, что прекрасная Хедвига соврала, сказав, что ее служанка неграмотна. Не может быть неграмотным человек, знающий много баллад и анекдотов из жизни древних императоров. А зачем врала дочь барона? Зачем? Волков предвкушал то удовольствие, с которым он будет наблюдать за прекрасной госпожой, когда сержант и стражники поволокут ее уродливую, мужеподобную служанку в подвал. Будет ли она столь же заносчива и спесива, как всегда, или будет рыдать и умолять его. Или побежит жаловаться папеньке. Да и еще! Теперь он будет в разговоре называть ее простонародным именем Ядвига, Яся. Скорее всего, благородной дочери барона это не понравится. Солдат твердо решил так к ней обращаться и улыбнулся, представив ее реакцию.

Расстояние от монастыря до замка Рютте они преодолели в два раза быстрее, чем обычно. Уж больно не терпелось Волкову снять упыря с виселицы и попытаться его разговорить.

Наверняка упыряка будет молчать, но солдат знал: Ни что, так не усиливает желание поболтать, как добрый кусок, раскаленного до красна, железа. И уж с этой тварью он, точно, церемониться не собирался.

Да вот только в Рютте его ждало разочарование. На площади, все еще толпились люди, хотя и не так много как вчера. А вот упырь был уже не тот. Огромная башка его свисла на бок, язык, черный, длинный вывалился. Глаза были закрыты. А сам он словно стек к низу, к ногам, и заметно потемнел.

Волков подъехал к стражнику и спросил:

— Что, подох, что ли?

— Подох, — стражник толкнул упыря древком копья, тот закачался, — еще на зорьке, обгадился и сдох, а утром с него потекло еще… — продолжал стражник, но солдат его уже не слушал. Он увидал трех всадников, что из-за спин пеших зевак разгадывали людоеда. Один из них был совсем молодой человек, и коннетабль узнал его. Ему вовсе не хотелось этого делать, но он двинул коня к этому юноше, что бы поздороваться. Доехав до всадников, он поклонился ему, не слезая с коня. Юноша ответил ему заметным кивком. Сопровождающие молодого человека тоже поклонились.

— Рад приветствовать вас, господин граф, и вас, господа.

Да, это был молодой граф. Именно его видел Волков в ночь поединка в замке госпожи Анны.

— Как вы его поймали? — спросил юноша, указав на упыря.

— Выслеживали несколько дней. Егерь с собакой с ног сбились, пока взяли след.

Солдат не стал говорить графу, что место лежки упыря указала госпожа Анна.

— Потом мы его сторожили ночь, а утром он вышел из болота, барон за ним погнался и поймал.

— Так это было что-то вроде охоты?

— Почти, господин граф.

— Очень жаль, что меня не пригласили, — с заметным сожалением сказал молодой граф.

— Это существо крайне опасно. Я бы не осмелился пригласить хозяина феода, не оставившего наследников, на такую охоту.

Граф не то хмыкнул недовольно, не то фыркнул, а крупный и богато одетый господин назидательно заметил:

— Вы зря фыркаете, граф. Коннетабль Рютте абсолютно прав.

Молодой граф покосился на говорившего и ничего не сказал, а господин из свиты продолжал:

— Кстати, от лица ландфогта города и земли Байренгоф, графа фон Шлоссер, приносит вам, коннетабль Рютте, благодарность за поимку этого дьявольского создания. Не так ли, племянник?

— Да-да, — торопливо произнес молодой граф, — я, ландфогт графства Шлоссер и земли Байренгоф благодарю вас, коннетабль. Ваш поступок считаю достойным восхищения.

— Ваша оценка, господа, для меня очень много значит, — солдат снова поклонился, — но, кажется, это не последний людоед в вашем феоде.

— Не последний? — спросил дородный господин.

— К сожалению, нет. И поэтому я вынужден просить вас о помощи.

— И что же вас нужно? Деньги, егеря, добрые люди?

— Нет, господа, мне нужен один монах. Зовут его брат Ипполит. И книга, где описываются повадки этих адских тварей. Эту книгу я сегодня видел в библиотеке монастыря. Чтобы найти второго людоеда, мне нужен этот монах и эта книга.

— Я тоже приму участие в ловле, — сказал молодой граф.

— Даже и не думайте, пока не оставите наследника, — оборвал его дядя. — А письмо будет отправлено аббату сегодня же. Напомните, какой монах вам нужен?

— Брат Ипполит.

— Хорошо, я запомню, — произнес дядя графа.

Волков поклонился, надеясь, что разговор закончен, но молодой граф тихо произнес:

— Коннетабль, давайте отъедем.

Эта просьба заинтриговала солдата, они отъехали чуть в сторону, чтобы дядя и сопровождающий их не слышал. Юноша косился на родственника:

— Чертов дядя приехал, ругает меня, одергивает даже при слугах и даже при вассалах, надоел уже.

— Старшие всегда нас раздражают, но иногда к ним нужно прислушиваться.

— Прислушиваться! Да он третий день упрекает меня за покупку этого коня, — юноша похлопал коня по шее.

Конь действительно был великолепен. Солдат сразу обратил на него внимание, но не знал, как завести о нем разговор. Он был черный, абсолютно черный с белой звездой на лбу и в белых чулках. Поджарый, резкий, молодой — конь был неслыханно хорош.

— Сто талеров, — оценил Волков.

— Сто двадцать, — с гордостью сказал юноша.

— Этот черный ангел стоит этих денег.

— Вот, а дядя называет меня болваном и транжирой, а коня сырьем для колбасника.

— Почему?

— Я сказал дяде, что поеду на турнир в Бье весной, где хочу выйти к барьеру.

Солдат не поленился, спрыгну с лошади и стал внимательно осматривать жеребца. Граф терпеливо ждал оценки.

— А знаете, — наконец начал Волков, — ваш дядя прав. Турнир — дело хорошее, но покалечить это чудо на турнире будет очень легко, очень. Приехать на турнир на нем, покрасоваться, можно, а к барьеру лучше выезжать на более дешевом коне. Тем более что этот конь не готов таскать на себе человека в доспехе. Молод еще. Ему нужен год, а то и два, чтобы набрать силы. — Волков окончил осмотр и продолжил: — А дяде скажите, что этот конь даст триста талеров дохода. Потому что любой его жеребенок даже от неказистой простой кобылки будет стоить минимум двадцать монет. Берегите этого коня, граф, и вы долго будете обгонять ветер.

— Я так и скажу дяде, — произнес граф, затем помолчал и продолжил. — Но я хотел спросить вас о другом.

— Я слушаю вас.

— Сколько заплатила вам… — юноша подбирал слова, — ну та женщина, которую вы взялись защищать?

Волков насторожился. Ему показалось, что граф хочет предложить ему какую-то работу, солдатскую работу, может быть, даже, стать чемпионом графа.

Ну, уж нет, дело конечно почетное и доходное, но солдату совсем не улыбалось махать мечом во славу графа, за годы в солдатах и гвардии, он намахался и копьем, и мечом, и алебардой, и настрелялся из арбалета. В общем, ему хватило. Он не собирался поступать в службу к капризным синьорам, наслужился уже.

— Нисколько, — ответил солдат. — Женщина просто пригласила меня на ужин, я почувствовал, что она испытывает страх, мне не очень хотелось, но я решил остаться, я ведь должен был ее защитить.

— У нее свой феод, а вы из феода Рютте, — логично заметил молодой граф. — И вы не странствующий рыцарь, чтобы спасать беззащитных дам.

Солдат вздохнул и произнес:

— Тем не менее, я не получил от нее ни пфеннига.

Естественно, он не стал рассказывать юноше, что он получил на самом деле от госпожи Анны.

— Я ненавижу ее, — вдруг сказал граф.

— Ненавидите? — искренне удивился Волков. — За что?

— Потому, что моя мать пролила из-за нее много слез.

— Вот ваша матушка и имеет право ее ненавидеть, а вы нет, рыцарь не имеет права ненавидеть женщин.

— А вы-то, откуда знаете? — заносчиво спросил граф. — Вы вообще не рыцарь.

— Я долгие годы, почти двадцать лет, провел на войне среди добрых воинов и храбрых рыцарей, сражения, тяготы, кровь, боль и смерти друзей — это то, что из простых рыцарей делает знаменитых. Как говорят — рыцарей без страха и упрека. Я стоял с такими в одном строю.

Граф молчал. Смотрел на него неодобрительно, но слушал внимательно.

— На вашем месте, — продолжал Волков. — Я бы поехал к госпоже Анне и извинился.

— За что? — зло спросил юноша. — Глупости какие!

— За все. За грубые слова, за то, что вы ее пугали, все это было не по-рыцарски.

— Вы слишком много рассуждаете для коннетабля, — граф фыркнул, хлестнул коня и, не прощаясь, отъехал.

«Ну, слава Богу, — подумал Волков. — Не стал ничего предлагать, от этих юных больших господ нужно держаться подальше».

Граф и его спутники уехали, а Волков сел на коня и увидел господина в яркой одежде среди зевак, что глядели на людоеда. Волков узнал его, это был управляющий Соллон. Он подъехал к нему, и, поклонившись, произнес:

— Мы не знакомы, но я о вас слышал, вы управляющий нашего господина.

Крупный мужчина, в дорогой и заляпанной одежде тоже улыбнулся ему и, поклонившись, отвечал:

— А вы наш знаменитый коннетабль, правда, имя мне ваше неизвестно.

Волков представляться не захотел и сказал:

— Упырь сдох, надо бы его снять, из него уже течет грязь.

Управляющий удивленно посмотрел на него, мол: а я-то здесь при чем?

— Будьте добры, господин Соллон, — продолжал солдат, — прикажите убрать.

— А почему же я должен его убирать? — управляющий хмыкнул. — Это ж ваши люди его повесили.

— Потому вы и должны убрать, что мои люди должны только ловить и только вешать.

Солдат повернул коня, и поехал в замок, не дожидаясь ответа.

В замке он зашел в донжон, где на первом этаже, между сложенных мешков и бочек, за длинным столом на длинных лавках, коротали время стражники. Сержант был тут же.

— Сержант, — спросил Волков, — в подвале есть место для сидельцев?

— Три каморы на замках, все пусты.

— Отлично, бери двух людей и за мной.

Они вчетвером поднялись на второй этаж донжона, там была кухня, толстая кухарка и поварята с удивлением наблюдали, как процессия вооруженных людей пытается из кухни попасть на третий этаж башни. Но за лестницей дверь была заперта с другой стороны, поняв это солдат произнес:

— Отлично, пойдем через стену.

Они спустились во двор, зашли в башню, где жил Волков и из нее по стене прошли к донжону. Эта дверь была открыта. Солдат и стражники вошли в большой зал, прекрасная госпожа Хедвига и служанка были здесь. Госпожа вскочила из кресла, и чуть ли не с визгом крикнула:

— Холопы, почему без стука? Кто позволил?

Солдат даже не взглянул в ее сторону, он подошел к служанке, стоявшей у стола с посудой, и сказал:

— Я тебя забираю. Пошли.

— Что ты там бормочешь? — крикнула госпожа. — Что ты хочешь от нее?

Солдат повернулся к ней, твердо и спокойно произнес:

— Я подозреваю ее в причастности к убийству молодого коннетабля.

— Что ты несешь, холоп? — почти крикнула Хедвига.

На что Волков ей спокойно отвечал:

— Вы солгали мне. Вы говорили, что она неграмотна, а я знаю, что она грамотна.

Хедвига и служанка переглянулись, и, поймав их взгляд, солдат еще раз убедился, что госпожа ему врала.

— Вы врали мне, — глядя красавице в глаза повторил коннетабль, рассчитывая на объяснения от Хедвиги. Но та молчала, только смотрела с ненавистью.

— Взять ее, — коротко приказал он, указав на служанку.

И тут служанка, с бабьим визгом кинулась на Волкова. Это была высокая, сильная не старая женщина, она сжала кулаки и сразу двумя кулаками из-за головы попыталась ударить солдата. Такие атаки Волков считал «детскими» и как бы не была сильна женщина, тягаться с опытным бойцом она не могла.

Волков легко уклонился от такой нелепой атаки, а сам правой, здоровой рукой схватил ее за горло, свою правую ногу, завел за ее правую ногу и с силой толкнул. Служанка прекрасной Хедвиги полетела с грохотом на пол, опрокидывая красивую резную лавку, медный таз и посуду со стола.

Когда грохот стих солдат повернулся к стражникам и прикрикнул:

— Чего ждете то раззявы, берите ее, а если будет брыкаться, поступайте с ней бесчестно. За волосы ее и древками… и без жалости.

Стражники стали поднимать с пола служанку, та раскраснелась как рак, головной убор сбился, она надрывно выла и сопротивлялась из всех сил.

Но стражники уже разозлились и особо с ней не церемонились, тащили ее по полу прочь из залы. Выволокли, следом за ними вышел и сержант. Прекрасная Хедвига смотрела на солдата не скрывая ненависти, а он едва заметно улыбался глядя ей в глаза ожидая каких то слов. И она сказала:

— А барон знает, что ты тут вытворяешь?

— Барон велел мне найти всех причастных к убийству молодого коннетабля. И ваша служанка мне в этом поможет.

— Поможет? — девушка вызывающе хмыкнула.

— Три дня и каленое железо любому развяжет язык, — он приблизился к ней вплотную и повторил, — любому.

— Ты не осмелишься, — крикнула она, но уже как то неуверенно.

— Думаю начать немедленно, — ответил солдат, получая удовольствие от ее неуверенности.

Он повернулся и пошел к выходу.

— Ты не посмеешь, — она уже кричала, кидаясь следом за ним.

— Хотите убедиться? Пойдемте со мной, только предупреждаю, вонь горелого мяса кружит голову, может и стошнить.

— Ты не посмеешь, — она догнала его и вцепилась в рукав кольчуги, повисла на нем пытаясь остановить.

⠀⠀

Глава четырнадцатая Учёные мужи

Учёные мужи седые, глаза за стёклами,

В чернилах пальцы

Законов знатоки и хитрых в них ходов

Улыбки расточают благодушным

и обещания

Но сторонись их больше прокажённых.

Волков улыбался, он знал, что на верном пути, он поглядел на красавицу, легко сбросил ее с плеча и вышел. Он готов был идти и выяснить, кто и зачем желал смерти молодому коннетаблю. Готов был начать прямо сейчас, но планы его изменились. Когда он шел по стене, он увидел группу людей, внизу во дворе замка. Люди были богато одеты, но весь их вид говорил, что это не местные землевладельцы. Все господа, а их было семеро, были одеты в доброе черное платье украшенное белыми кружевами. Так одевались влиятельные горожане. И не простой цеховой люд, а господа из городских магистратов. Волков быстро спустился в низ, где к нему тут подбежал Ёган:

— Господин, это все к вам.

Солдат подошел к этим людям и заметно поклонившись, произнес:

— Господа, я коннетабль барона фон Рютте, меня зовут Фолькоф, могу ли я быть чем-то вам полезен?

Господа из города, с интересом наблюдавшие, как два стражника и здоровенный сержант тащат, через двор завывающую служанку госпожи Хедвиги, тут же повернулись к Волкову, и почти синхронно поклонились ему.

Грузный господин с седой бородой, видимо старший из них, произнес:

— Наш друг писал нам, что вы, господин коннетабль, желаете провести аудит и ревизию поместья Рютте. Так ли это?

— Именно так, желаю.

— А барон фон Рютте, желает ли? Мы должны знать наверняка.

— У вас будет возможность, убедится в этом. Но все дела, барон уполномочил вести меня.

— То есть, — продолжил господин с бородой, — все документы и контракт подписывать будете вы?

«Ну вот, завоняло юристами», — подумал Волков и сказал:

— Видимо я, барон не любит такую деятельность.

— А так же производить расчет будете вы?

— Да рассчитываться с вами и принимать работу буду я.

— Мы должны лично услышать от барона, что он делегирует вам такие полномочия.

— Вы их услышите.

— Мы сообщали нашему другу, что стоимость наших услуг будет составлять сорок талеров принца Карла, курфюрста земли Ребенрее.

— Мне сообщили вашу цену, цена огромна, но вы получите всё сполна, и именно в талерах земли Ребенрее.

— Что ж, в таком случае мы хотели бы получить задаток, который составит десять талеров.

— Нет, — твердо ответил Волков, — задаток будет составлять пять талеров, но к задатку вы получите четыре бесплатных комнаты в трактире. Ведь речь шла о четырех господах аудиторах, не так ли?

— Да о четырех, но у нас еще есть писарь, слуги, возницы. Так же у нас две повозки и четыре коня.

— Кони получат места в стойле барона, повозки поставите во доре, здесь, ваши слуги и возницы получат места в людской, — говорил солдат, даже не зная, даст ли барон согласие на это все.

— Ну что ж, — седобородый господин обвел взглядом своих спутников, те не возражали, — мы согласны на такие условия.

— Я очень рад, — вполне искренне отвечал Волков, он боялся, что эти господа тут же начнут торг по каждому его предложению. И ничем не будут довольны.

— Ну что ж, — продолжил седобородый, — позвольте представиться, меня зовут Крайц, магистр Крайц. А это мой заместитель, — он указал на худого господина, — доктор Деркшнайдер.

— Доктор? — переспросил солдат.

— Доктор юриспруденции Деркшнайдер, — с поклоном ответил худой господин.

— А-а, — произнес солдат уважительно и вспомнил слова одного из своих лейтенантов: «Да хранит нас господь от врачей и юристов», — говаривал тот.

— Это нотариус Виллим, и бухгалтер тоже, и наш самый юный коллега, тоже бухгалтер Крутец.

— Очень приятно. Меня, господа, зовут Фольков, — напомнил солдат, — я думаю, что сегодня вы устроитесь, а завтра мы приступим к работе. С утра барон вас примет, надеюсь, и вы получите ответы на все вопросы.

— Господин коннетабль, — начал магистр Краиц, — дело в том, что мы работаем немного по-другому.

— Да? И как же?

— Вы жители деревенские, жизнь ваша прекрасна и неспешна, а мы жители городские, целыми днями сверяющие свою жизнь с часами на ратуше. Поэтому мы всегда спешим. До захода солнца еще четыре часа. Мы бы желали сейчас встретиться с бароном, а если господин барон занят, мы бы хотели видеть управляющего и его бумаги, и бухгалтерские книги, и закладные, и долговые обязательства. В общем, все документы имения.

— Вы даже не пообедаете?

— Мы обедали в дороге.

— Хорошо, — солдат жестом подозвал седого Ёгана, слугу барона, который проходил по двору замка.

— Да, господин коннетабль, — старик остановился, глядя на аудиторов.

— Гости еще у барона?

— Нет, господин коннетабль, изволили съехать еще утром.

— Тогда доложи господину барону, что аудиторы и коннетабль просят принять их.

— Немедленно доложу.

Сержант, стоявший невдалеке, подошел к солдату и тихо спросил:

— Так что, Франческу допрашивать не будем сейчас?

— Ну, ты же видишь, господа не желают ждать, хотят работать. Пока я буду с ними. Кстати, пока вы сажали ее в подвал, прекрасная Франческа ничего не сказала?

— Прекрасная Франческа? — сержант скривился. — Прекрасная Франческа билась как при падучей, так извивалась, что двое моих людей едва могли ее сдержать, — сержант показал огромный кулак. — Пришлось им помогать. А еще она обещала выжечь вам глаза, когда выйдет на свободу.

— Мне глаза? — искренне удивился Волков.

— Угу, — кивнул сержант.

— Да, — задумчиво произнес солдат, — в ваших добрых местах друзей у меня все больше и больше.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — сказал сержант, не чувствуя иронии, — но эта ведьма и ее хозяйка уж точно вам не друзья.

Солдат кивнул головой, соглашаясь. В это время во дворе появился седой Ёган и жестом гостеприимства произнес:

— Господин коннетабль и вы, господа, барон готов принять вас немедленно.

Еще совсем недавно господин управляющий Соллон был похож на богатого землевладельца. Его камзол цвета горчицы с пышными рукавами и с разрезами на алой подкладке, штаны с буфами, бархатный берет, лиловые чулки и высокие сафьяновые ботфорты — все выдавало в нем человека очень состоятельного. Сейчас же он сидел за огромным столом, в приемной, в зале барона, и больше всего был похож на загнанного в угол жирного зверька. Напротив него сидели господа в черном, и задавали ему вопросы, от которых его бросало в жар, а все его ответы господа скрупулезно записывали на бумагу. Во главе стола сидел сам барон, радом с ним сидел коннетабль. У дверей в залу стоял огромный сержант.

— Господин управляющий, сколько дворов в имении господина барона? — спрашивал седобородый магистр Краиц.

Соллон багровел, поправлял воротник, коротко отвечал, а магистра Краица ответ почти всегда не устраивал.

— Это с учетом хуторов, мельниц, лесничеств и выселок?

Соллон уточнял, а писарь, скрипя пером, записывал на лист бумаги его ответы.

— Сколько мужиков в крепости и сколько свободным?

Соллон отвечал, писарь записывал.

— А сколько из них на барщине, а сколько на оброке?

Соллон багровел, Соллон не помнил. Солдату смотрел на управляющего, и ему казалось, что он все время врет, а писарь все записывал.

— Сколько десятин в пашне? Сколько в выпасе? Сколько под паром? Сколько лугов под покос?

Соллон не помнил, ему нужно было уточнить.

— Сколько посеянной пшеницы, ячменя, ржи? Есть ли хмель, солод?

Соллон не помнил, ему нужно было уточнить.

— Сколько мужиков о лошадях, сколько безлошадных? Сколько лошадей берут у барона на пашню? Дает ли кто другой мужикам лошадей?

Соллон снова не мог вспомнить, а писарь все записывал, скрипел пером. Пальцы на правой руке у него черны. Наверное, они черны давно. Солдат знал по себе. Чернила не отмываются долго, а у этого писаря, наверное, не отмоются до смерти.

«Хорошо, что я их вызвал, — думал солдат, глядя на аудиторов, — а сдуру все сам хотел сделать».

Он даже усмехнулся, осознав, что вообще не понимает и половины вопросов, что задают аудиторы.

— Сколько мужиков имеют плуг с отвалом, а сколько пашут сохой? — читал очередной вопрос магистр Краиц.

Соллон не знал.

— У скольких мужиков есть волы, а у скольких есть коровы?

Соллон не помнил.

— Сколько мужиков ходят в работы, и какой выход дают?

Соллон не помнил.

Свечи сгорели до половины, барон откровенно дремал, а солдат уже хотел, есть, но вопросы аудиторов и не думали заканчиваться.

Ткут ли бабы холсты, есть ли в имении бондари, скорняки, сапожники, кузнецы, пивовары, все это хотели знать аудиторы. Они задавали и задавали вопросы: о мельницах и трактирах, о лошадях и коровах, о барщине и оброке. Да, эти люди знали как вести дела, а солдат опять благодарил Бога, что не взялся за это сам. Наконец магистр отложил книгу, из которой читал вопросы и сказал:

— Вы, господин управляющий, ответили далеко не на все наши вопросы.

Соллон был почти уничтожен. Он не ответил.

— Нам бы хотелось, — продолжал магистр Крайц. — Видеть все книги, все бумаги, по делам имения. Надеюсь, они все в порядке?

— С ними все в порядке, — выдавил Соллон, — завтра я вам все предоставлю.

— Нет, — сухо произнес Деркшнайдер. — Мы просим предоставить их нам сейчас, то есть немедленно.

— Все бумаги? Сейчас? — на Соллоне не было лица.

— Да, все бумаги сейчас, — настоял худой аудитор.

— Хорошо, — управляющий встал, — я сейчас принесу их.

— Сержант, — сказал Волков.

— Да, господин коннетабль, — откликнулся тот.

— На улице темнеет, возьмите пару людей, и проводите господина управляющего, чтобы он не потерял бумаги в темноте, и проследите, чтобы он случайно не забыл какую-нибудь из бумаг дома. Ты понял меня?

— Будет исполнено, — сказал сержант.

Управляющий угрюмо поглядел на Волкова, и аудиторы поглядели на Волкова, только удивленно, даже проснувшийся барон поглядел на Волкова, а тот сидел, как ни в чем не бывало в кресле, и улыбался, и тогда барон сказал:

— А не желают ли господа откушать со мной?

Магистр Крайц встал и с поклоном произнес:

— Для нас это будет большая честь.

— А вы коннетабль, присоединитесь к нам? — спросил барон. — Или вы опять куда-нибудь уедете на ночь глядя?

— Обязательно присоединюсь, я страшно голоден от этих разговоров.

Барон засмеялся, а аудиторы заулыбались.

☠ ● ☠ ● ☠

Ночью Волков проснулся от громкого стука в дверь. Солдат сел на кровати, а Ёган тут же зажег свечу.

— Господин коннетабль, — доносилось из-за двери. — Проснитесь!

Волков встал, кинул Ёгану копье, а сам обнажил меч, взял щит и сказал Ёгану:

— Открывай.

На пороге стоял один из стражников, тот, что дежурил ночью на воротах.

— Ну, — спросил Волков.

— Господин коннетабль, какой-то бродяга пришел, вас желает видеть.

— Ты дурак? Ты что меня из-за бродяги разбудил?

— Он говорит, что он ваш человек, и говорит, что дело срочное.

— Не дай Бог, я этого бродягу не знаю, — предупредил стражника Волков, показав ему кулак.

— Он божится, что он ваш человек, — чуть испуганно произнес тот. — Говорит, его Сычом кличут.

— Сычом? — стал припоминать Волков. — И что он тебе сказал?

— Ничего. Говорит, вас видеть хочет.

— Ёган, сапоги.

Они спустились во двор замка, там, у костра коротал ночь второй стражник, а с ним был тот самый Фридрих Ламме, по кличке Сыч. Сыч поздоровался, и, отведя солдата в сторонку, тихо заговорил, почти зашептал.

Одежду он так и не постирал, а помимо запаха давно не стираного тряпья, от него несло дурным пивом и чесноком, но солдат был привычен к мужскому духу.

— Всю ночь в трактире заседают — трактирщик, управляющий Соллон и еще три мужика мне неизвестных. Пьют, ругаются, вас матерят, видно припекли вы их всех.

— И что говорят?

— Говорят, что решать нужно с вами.

— И как же собираются?

— Того не слышал, шепчутся.

— Ну, а что за три мужика? Опасные?

— Не думаю, может приказчики, может купчишки, чернильные души — одно слово. Перепуганы все до смерти. Видел, как деньги собирали. Считались — рядились, чуть не до драки.

— Правильно сделал, что пришел. Иди, следи дальше. Награда будет.

— Экселенц, то, что они там всю ночь шептались — еще не все, — добавил Сыч.

— Что еще? — спросил солдат.

— Холоп управляющего три раза в трактир прибегал. Три раза какие-то бумаги приносил. Соллон бумаги жидку отдал, бумаги, думаю, ценные.

— Почему думаешь?

— Жидок их прочел, и под рубаху спрятал, к сердцу прижал.

— Вот оно как? — солдат задумался, а Сыч продолжал:

— А я сижу, думаю, а чего холоп управляющего взбегался? Дай думаю, посмотрю, пошел за ним до двора, во двор заглянул, а там второй холоп управляющего в воз скарб укладывает, и в него уже кони впряжены.

— Думаешь, бежать собрался?

— То, чего он собрался делать мне не ведомо, а вот то, что кони ночью впряжены, и барахлишко сложено — я видал.

— Ёган, — крикнул солдат.

— Да, господин, — подбежал слуга.

— Вот этому человеку, — Волков указал на Сыча, — дай бумагу и грифель, потом бегом в конюшню, буди конюха, седлайте лошадей. Шестерых. Иди.

— Слушаюсь, — сказал Ёган и ушел.

— Эй, — продолжал Волков, подзывая стражника. — Сержанта мне сюда.

— Сержант нынче не в замке, спать домой пошел.

— Бегом за ним.

— Бегу, господин.

— А ты молодец, Сыч, — солдат хлопнул Фридриха Ламме по плечу. — Сейчас мы их всех возьмем.

— Ну, всех бы я брать не стал бы, — чесал горло Сыч.

— Это почему еще? — удивился солдат.

— Рано.

— Объясни.

— Ну, вот возьмем мы трактирщика, а как потом ла Реньи искать будем? Или он нам больше не надобен?

— Надобен. Возьмем трактирщика, и в подвале он нам все расскажет.

— Расскажет как миленький, ежели знает, а ежели не знает, так ниточку и порвем.

Волков зачем-то глянул наверх, на окна донжона. Он вдруг понял, что Ламме прав. А тот продолжал:

— Вот вы, экселенц, сословия военного, там, на войне все ясно, вот враг, вот меч, бери да руби, а в судейском деле все тоненько, никогда толком не ясно кто враг, а кто так себе, сбоку припека. Тут прежде чем кому локти крутить, тут подумать надобно.

— Много ты знаешь про войну, на войне тоже хитростей хватает.

— Может и так, может и так, — согласился Сыч, — вот только трактирщика брать не резон. А управляющего самое время, и его самого и холопов его.

— Холопов то зачем?

— Холопов брать обязательно, потому как холоп завсегда про барина, много больше расскажет, чем сам барин.

— Трактирщика не берем, значит? — Волков опять подумал, что Ламме прав. — Не сбежит?

— Трактирщик не сбежит, у него ж трактир, не трактир, а чистое золото, а когда жид от золота сбегал. Нет, до последнего будет сидеть, вот только бумаги Соллона у него забрать обязательно, а самого не трогать, нехай сидит спокойно, пока мы этого ла Реньи не словим.

Солдат даже и представить не мог насколько хитрым и предусмотрительным может быть Фриц Ламме, по кличке Сыч.

— Сделаем, как ты говоришь, — произнес Волков. — А ты молодец, сейчас Ёган тебе даст бумагу, чтобы ты не бегал ко мне, а с мальцом каким, весточку мог передать.

— Умно, экселенц.

— И награда тебе будет.

— Спасибо, экселенц.

— Ты только гляди, чтобы там тебя не зарезали, а то вдруг, поймут, что ты мои глаза в трактире.

— Не волнуйтесь, экселенц, не впервой.

— Да, ты все-таки одежду-то постирай.

⠀⠀

Как только кони были оседланы — появился сержант. Сержант все больше нравился солдату, он был из породы людей «Надо так надо». Он не спрашивал «зачем». «Обыскать трактир? Тогда едем немедля», «Ловить управляющего? Тогда нужно разделиться».

— Сначала посмотрим трактир и поговорим с трактирщиком, — сказал коннетабль.

Он, Ёган, сержант и четыре стражника двинулись к трактиру. До него чуть не доехали. Спешились. Одного стражника оставили с лошадьми, остальные вошли во двор трактира. Дворовый дед хотел было что-то сказать, но сержант заткнул ему рот огромной лапой в пол-лица.

— Тихо, — прошипел солдат, — трактирщик лег?

— Нет, только что дверь закрыли, от него гости только ушли, — так же шепотом отвечал дед.

— Дверь закрыта? Как нам попасть внутрь?

— Так через конюшню, остальные закрыты уже.

— Пойдем с нами, и не вздумай пикнуть.

— Молчу, — испуганно прошептал дедок.

Они двинулись в конюшню.

— А что за гости были у трактирщика? — спросил солдат, держа, дедка крепко за шиворот.

— Так вроде управляющий был. Уехал. Староста из Малой Рютте, наш староста, приказчики, кузнец Цваинг из Вильбурга.

— А что за кузнец?

— Богатый кузнец, с ним и управляющий наш Соллон дела ведет, и аббат и другие люди разные.

— А что за дела? — не унимался Волков.

— А мне почем же знать? Мое дело двор да конюшня.

Старик провел солдата и стражников в трактир через конюшню. Там было тихо и темно, горело только пара ламп на все большое помещение. Везде вповалку спали люди, и на лавках, и под лавками и просто в проходах. Появление стражников с факелами людей не обрадовало. Некоторые начинали что-то бухтеть спросонья.

— Спите, добрые люди, — басом успокаивал сержант.

— Где покои? — спросил солдат дворового дедка. — Наверху?

— Нет, на верху комнаты для гостей, а покои за кухней. Идемте в кухню, после кухни дверь на выход, налево, а прямо — так она в покои.

Солдат двинулся на кухню, Ёган и стражники за ним. Перепугали кухарку, баба с каким-то мужиком тискалась в полутьме, а дверь в покои оказалась заперта изнутри, да только вот засов был хлипкий.

— Сержант, — солдат остановился, кивнул на дверь.

Сержанту объяснять было не нужно, он плечом одним движением снес дверь, та распахнулась, и Волков за сержантом вошел в покои. Это была большая, уютная комната, с двумя кроватями. Кровати были с перинами, в одной кровати лежали пятеро детей, которые с ужасом глядели на огромных людей с факелами, в другой кровати лежала баба в чепце, видимо жена трактирщика, сам он стоял около кровати, в левой руке держал свечу и изумлением смотрел на Волкова.

— Доброй ночи, Авенир, — сказал тот, — вот зашел тебя проведать, не поздно ли?

— Да разве она теперь добра? — устало сказал трактирщик.

— Что? — не расслышал солдат.

— И вам доброй ночи, говорю, — сказал Авенир.

— А скажи-ка мне, где твой друг Соллон?

— Да почем же мне знать, где он? — развел руки Авенир. — Да и не друг он мне, так, знакомый.

— Знакомый, говоришь? А сегодня ты его видел?

— Видел.

— Говорил с ним?

— Говорил.

— И давно это было?

— А часов у меня нет, откуда у меня часы? Почем мне знать?

— Часов значит, нет, — произнес Волков и подошел к Авениру. Подошел, левой рукой приобнял чуть ошалевшего трактирщика за талию, а правой похлопал его по животу.

О, какое удовольствие получил Волков. Когда под ветхой тканью рубахи на животе трактирщика он нащупал стопку бумаг.

— А это что у тебя такое, друг Авенир?

Трактирщик перестал дышать, остекленел, косился на солдата как испуганный конь и молчал.

— Да что же там у тебя? Давай-ка посмотрим.

Волков одним пальцем, одним движением, разорвал ветхую рубаху от ворота до пупа, запустил руку под исподнее и извлек оттуда кипу бумаг. Не поленился, проверил, не осталось ли там еще. Не осталось. Тогда он по-хозяйски сел на кровать и жестом подозвал одного из стражников с факелом. Стал читать. Прочитав первую бумагу посмотрел на Авенира широко улыбаясь и спросил:

— Авенир, Авенир, а знаешь ли ты, что здесь написано?

Тот молчал, стоял чуть покачиваясь.

— А ну да, — вспомнил Волков, — ты же нашего письменного языка не разумеешь. Ты ж только на своем пишешь-читаешь.

Авенир продолжал коситься на него, молчал да сжимал свечу. А Волков продолжил читать бумаги. Он читал, стражники и сержант ждали. Дети и баба трактирщика со страхом таращились на них. А Авенир стоял, покачиваясь — ни жив, ни мертв. Дышал едва. А солдат дочитав последнюю бумагу встал и заговорил с трактирщиком помахивая перед носом того кипой бума:

— А скажи-ка Авенир, за сколько ты это купил у Соллона?

Трактирщик продолжал молчать.

— А ты богатый человек, Авенир, раз можешь позволить себе покупку таких дорогих бумаг. А говорил денег у тебя нет, у родственников хотел занимать.

Трактирщик таращился на него стеклянными глазами, едва дышал.

Волков подошел ближе и заговорил трактирщику прямо в ухо:

— А скажи-ка Авенир, ты вместе с Соллоном, обворовывал барона? А?

— Я… я ни кого не обворовывал, клянусь детьми, — наконец произнес трактирщик.

— Не обворовывал? А откуда у тебя эти бумаги? Вот смотри, расписка барона на двадцать шесть талеров, предъявитель Соллон, ладно эту опускаем, а вот на сорок один талер, она на предъявителя, вот на шестнадцать, опять на предъявителя, — Волков совал одну бумагу за другой под нос трактирщика, — вот на восемь, опять на предъявителя, вот на двадцать два, опять на предъявителя. Вот еще. И еще, все на предъявителя. Всего на сто шестьдесят один талер! Огромные деньги, Авенир бен Азар. Барон то наш — твой вечный должник, получается. А вот еще одна любопытная бумага, — солдат сунул бумагу под нос трактирщика, — знаешь, что тут написано? Да откуда, ты ж нашего письма не разумеешь. А я тебе скажу, что это! Это, Авенир, доверенность на продажу «каменного дома, в два этажа, что стоит в селении Рютте, напротив церкви», — прочитал солдат, — как же ты такие бумаги покупаешь не умеючи читать, а? Кстати, а сколь такой дом стоит, Авенир?

— Я не знаю, может талеров десять? — выдавил трактирщик.

— Десять? — не поверил Волков. — Да там камня, стекла и меди на крыше, только на пятнадцать, или я ошибаюсь?

— Соллон при мне хвалился, что его дом стоит пятьдесят монет, — заметил сержант, — может, конечно, и врал, но думаю не шибко.

— Вот видишь, — продолжал солдат, — так скажи мне, Авенир, откуда у тебя деньги, что бы купить расписок барона и доверенность на дом на двести талеров? Да и как ты их покупал, если ты читать не умеешь?

— Я их не покупал, — вдруг произнес Авенир.

— Не покупал? — удивился солдат и вдруг схватил трактирщика за шею и заорал. — А откуда тогда у тебя эти бумаги, — он стал тыкать в бумаги трактирщика носом продолжая орать, — откуда? Откуда? Откуда бумаги?!

Трактирщик трясся, но молчал, а вот баба его и дети дружно завыли.

— Молчишь? — продолжал орать солдат. — Ничего, на дыбе заговоришь.

При слове дыба баба трактирщика завыла еще задорней. А Авенир произнес, наконец:

— Не покупал я, он их мне на хранение дал.

— На хранение дал?! Когда?

— Сегодня, сейчас. Недавно.

И тут солдат понял, что удача сама идет к нему в руки, и он, повернувшись к своим людям сказал:

— Ёган, ты слышал, что он сказал?

— Да как же не слышать, слышал, он сказал, что бумаги ему дал Соллон на хранение.

— Сержант, — продолжал солдат, — ты слышал, что сказал наш друг Авенир?

— Соллон дал ему бумаги на хранение сегодня ночью, — четко произнес сержант.

Волков повернулся к трактирщику и сказал:

— Авенир, а ты не такой уж и умный. Вот скажи ты, что купил эти бумаги, и мне бы пришлось подумать, как у тебя их отобрать, а сейчас ты сказал при людях, что эти бумаги дал тебе вор, и что в них — ты знать не можешь, потому, что недавно ты говорил мне, что не разумеешь нашего письма. И теперь я забираю эти бумаги, так как это бумаги вора. Я передам их барону.

Свеча затряслась в руке трактирщика и выпала из нее. Но не потухла, продолжала гореть на полу.

Волков затушил свечу, наступив на нее и спросил:

— Так, где твой дружок Соллон?

— Я… я не знаю… не знаю я, где Соллон… — стал подвывать трактирщик, распаляясь. — Кто вы такой? — он уставился на Волкова своими глазами, чуть навыкат. — Зачем вы сюда приехали, вот зачем? Что вам от меня нужно? Ну что?

— Ах, простите, что помешал вам обворовывать барона, — ехидничал Волков, — а от тебя мне нужно, чтобы сказал, куда поехал Соллон. А! И еще тридцать пять талеров для аудита.

— Я не знаю где Соллон, не знаю! — вдруг заорал Авенир, — я не знаю, куда он поехал, и денег у меня больше нет, ни крейцера! Ни пфеннига. Да будьте вы прокляты!

Тут солдат вдруг схватил его за горло и со злобой заговорил:

— Ишь как заголосил! Жил-то видно припеваючи, немало денег скопил, с Соллоном делишки обделывая. Барона за дурака держали да обворовывали и из мужика последние соки тянули процентами, вши поганые, а как вам хвост поприжали, так ты повизгивать вздумал, проклинать! Ежели найду Соллона, то уж поговорю с ним как положено, и почему то мне кажется, Авенир, что он о тебе мне много интересного расскажет.

Волков выпустил горло трактирщика, продолжил уже абсолютно спокойно:

— Значит так, Авенир, ты говорил, что тридцать пять талеров для тебя большие деньги, а сам накупил расписок у этого вора почитай на двести. Думаю, что и тридцать пять найдешь, найдешь и отдашь… через три недели. Три недели, Авенир!

Волков повернулся и пошел к двери, пряча бумаги в кошель, а баба трактирщика, вроде уже замолчавшая вдруг, снова заголосила из-под перины, а затем раздался грохот. Солдат и все остальные обернулись. Авенир лежал на полу, на спине, раскинув руки, закатив глаза и открыв рот. Баба истошно завыла, ее дружно поддержали дети.

— Ишь, как за деньгу то человек страдает, без памяти падает, как бы не помер, — произнес сострадательный Ёган.

А Волков ничего не сказал, только усмехнулся и пошел прочь. Не жалко ему было Авенира, и бабу его, и детей.

☠ ● ☠ ● ☠

Он был несказанно рад. Еще не рассвело на улице, и ливень тушил факела, но солдат радовался. Не зря. Уже не зря затеял он аудит. Он был молодец, и барон должен был это оценить, ведь и вправду эти бумаги экономили барону огромную кучу денег. А людоед, пусть и не последний, тоже был результатом. Да и в том, что Франческа причастна к убийству молодого коннетабля, он не сомневался. Солдат был доволен собой и теперь собирался поймать еще и управляющего Соллона.

— Темень, — сказал сержант, — пока не рассветет, мы даже следов на дороге не увидим.

— Пока рассветет — все следы на дороге смоет, — ответил Волков. — Так что будем делать?

— Ну, а что тут поделаешь? Факела залиты, но рассвет-то близко. Разделимся. У нас тут всего два пути, где телегу со скарбом можно ночью прогнать. Только на монастырь и на Вильбург.

— А другие дороги? — спросил солда.

— На других дорогах телега потонет сейчас.

— Ну, что ж, тогда разделимся. Дорогу на монастырь я знаю хорошо.

— Тогда я поеду на Вильбург, — сказал сержант.

Так они и поступили. Солдат, Ёган и два стражника поехали в Малую Рютте, а сержант со своими людьми в Вильбург. Когда рассвело, Волков доехал до Малой Рютте, дождь кончился, и они увидели между луж следы воза, который шел в монастырь.

— Он? — спросил Волков Ёгана.

— Может, и он, — ответил тот, — кому еще надо в такую рань и в дождь переться?

— Тогда поспешим, — солдат пришпорил коня.

Серое туманное утро было тихим, а по дороге на монастырь быстро, разбрызгивая лужи, скакали вооруженные всадники. Время от времени они останавливались, осматривали дорогу и снова скакали.

Конечно, они догнали воз, но не так быстро, как им бы хотелось. Возница, видимо, торопил лошадей. Когда догнали, Ёган, не привыкший к долгой и быстрой езде, еще издали закричал зло:

— А ну, стой! Стой, посудники!

До крытой телеги было далеко, но его услышали и воз остановился. Когда всадники добрались до воза, там оказался всего один человек. Он сидел на козлах, его руки, сжимавшие вожжи, заметно дрожали. И это был не слуга Соллона.

— Кто таков? — сурово спросил Волоков. — Как имя?

— Ёган Шварц, — ответил возница, — купец.

— Что везешь?

— Яйца и деготь на стройку в монастырь.

— Погляди, — приказал Волков одному из стражников.

Тот спрыгнул с лошади, залез в воз. Перепуганный до полусмерти купец ждал.

— Прекрати дрожать, — произнес солдат, — если ты и вправду купец — тебе нечего бояться. Я коннетабль Рютте.

Стражник показался из-за спины купца, вылезая из телеги:

— Тут только яйца в корзинах и бочка с дегтем.

— Ты знаешь управляющего Соллона? — спросил солдат у купца.

— Господина Соллона тут все знают, — кивнул тот.

— Когда его видел?

— Вчера в трактире.

Между тем, Ёган чуть отъехал вперед, вернулся и сказал:

— Господин, на дороге более следов нету. Этот купчишка первый едет.

— Ты бы не ездил здесь один по ночам, — посоветовал коннетабль.

А купчишка облегченно вздохнул и поехал дальше.

— А мы куда? — спросил Ёган.

— В замок, — нехотя буркнул Волков и, посмотрев на серое небо, добавил: — Господи, когда ж я высплюсь?

Во дворе замка стоял большой, крепкий воз, с двумя крепкими меринками. Рядом стоял сержант и стражники, а между них два опрятных мужичка.

— Поймали, значит, — заметил Ёган.

Солдат спрыгнул с коня, кинул ему поводья, подошел к сержанту, тот, несмотря на пойманную телегу был не очень радостен.

— Давно их поймали? — спросил Волков.

— Да почти сразу, за деревней.

— Дьявол, а мы полпути до монастыря проскакали. А что, Солонна не было?

— Не было, — ответил сержант, — только эти.

— Сейчас позавтракаю и поговорю с ними, — не без удовольствия сказал Волков осматривая холопов управляющего, также он бегло осмотрел скарб, что лежал в телеге. Добрые ткани, добрая посуда, все Волкову приглянулось. И все бы ничего, но тут он увидел, как у колодца высокая женщина в зеленом платье и в старомодном рогатом головном уборе переливает воду из колодезного ведра в большой, медный кувшин. И у солдата пропал дар речи. Это была Франческа, которая должна была сидеть под замком в подвале. Волков в яростном удивлении поглядел на сержанта, а сержант на него глядеть отказывался, прятал глаза. Удо Мюллер только отрицательно качал головой, как бы показывая: Я тут не при чем. Выглядел он абсолютно беспомощным. Волков ничего ему не сказал, да просто не смог. Солдата разрывало. Он кинулся бегом в покои барона, но сделав три шага захромал, так как забыл про ногу, остановился переждать боль, стоял, морщился, и когда переждал и уже спокойно пошел ко входу в покои.

Франческа с гордым видом несла кувшин через двор. Она все видела и откровенно улыбалась, а сержант и стражники смотрели ему в след. Сержант тяжело вздохнул, соболезновал.

Солдат, хромая шел к покоям, когда из донжона выскочила толстая кухарка и на весь двор зычно крикнула:

— Господин коннетабль, господин коннетабль!

— Ну что тебе? — чуть удивился солдат, раньше кухарка никогда к нему не обращалась, ему казалось, что она его побаивается.

— Говорят управляющий сбег!

— Сбег, сбег, иди, займись своим делом.

— А я про что? Я про свое, у меня муки только на сегодня.

— Чего? — не понял Волков.

— Муки только на сегодня, завтра опару ставить не из чего.

— Ну а я-то тут при чем?

— А кто ж при чем? Соллона то нету, а за мукой ехать нужно.

— Ну, отправь кого-нибудь, — легко решил вопрос солдат.

— Да как же я отправлю, когда я конюху то не начальник.

— Ёган, — заорал Волков багровея. — Скажи конюху, чтобы отправил кого-нибудь к мельнику за мукой.

— Ага, — сказал Ёган и пошел к конюшне.

— Вот спасибо вам, господин коннетабль, — сказала толстуха и пошла к себе.

Не успел солдат сделать и трех шагов, как его снова окликнул на этот раз Ёган:

— Господин, а конюх спрашивает, какой воз запрягать, большой или малый?

— Да большой… Не знаю я, на каком за мукой ездят, пусть малый запрягает.

— Ага, — понял Ёган. Не успел солдат сделать и пяти шагов как он опять заорал:

— А конюх тут спрашивает, денег вознице кто даст, чтобы за муку заплатить?

— Да разберись уже сам, — заорал Волков почти в бешенстве, — что ж за осел!

— Скажу тогда, что б в долг просил, — сказал Ёган.

Солдат не ответил, он уже поднимался по лестнице в покои в самом недобром расположении духа…

В зале было темно, тихо и сыро. В камине тлела пара головешек, на столе горела одна свеча. Обычно барон первый приветствовал Волкова, сейчас же он только глянул на него и уставился в камин. Солдат подошел и молча сел рядом с ним, посидел и сказал:

— Соллон сбежал.

Барон то ли не расслышал, то ли не отреагировал.

«К дьяволу все, — вдруг подумал солдат. — Какого черта я тут надрываюсь, рискую жизнью, получаю раны, а этот барин на меня и смотреть не хочет, и за что мне все это? За семь золотых монет, которых может и не будет? За кавалерство, которое мне может, и не дадут? Скажу-ка Ёгану запрячь телегу, сложу вещички, а к утру буду уже в городе, а аудиторам, отдам доверенность на продажу дома Соллона. И все, больше я тут ничего никому не должен».

Простые решения обычно самые верные.

Он встал, достал из кошеля бумаги, отложил доверенность на дом, а расписки кинул на стол рядом с кривым кубком барона.

— Что это? — спросил барон глядя на бумаги.

— Это вас порадует, — ответил Волков и пошел к выходу.

— Стойте, Фольков, — крикнул барон.

Солдат остановился и повернулся к нему.

— Вы на меня злитесь?

Коннетабль промолчал.

— Я знаю, злитесь. Я знал, что вы будете злиться, когда отдавал приказ освободить эту чертову бабу.

— Я не злюсь, — начал было Волков.

— Да подождите вы! — закричал барон и вскочил. — Вы ничего не знаете! Ничего! Вы не знаете, что может делать моя дочь! Как она может себя вести!

— Уж я-то не знаю? Знаю, знаком с вашей дочерью не понаслышке.

— Нет, не знаете. Шесть или семь лет назад… Да нет, восемь… Да, восемь лет назад, когда к ней сватался очень знатный человек… Вы знаете, она уже в свои пятнадцать лет была красавицей. Так вот, она забежала на башню, стала на край, понимаете, совсем на край, и потребовала, чтобы он уехал. При этом все время оскорбляла его, жениха, злыми словами. Откуда она их только знала? Даже обещала его отравить и требовала, чтобы он уехал, — барон говорил торопливо и сбивчиво. — Понимаете? Я не мог к ней подойти, никто не мог к ней подойти, она стояла там долго, пока жених не выехал из ворот. А после этого ее мать стала хворать сердцем. Это и понятно, для нас это был большой позор. Она перестала с нами общаться. Общалась только с братом и этой мерзкой тварью — своей служанкой и переехала жить в донжон. Я ничего не мог с этим поделать. А она с каждым годом становится все злее и злее. Как только я прошу о чем-то, что ей не нравится — она начинает меня люто ненавидеть. Ненавидеть, Яро! Все утро она визжала здесь, в зале, она требовала выгнать вас, а когда моя жена попыталась ее успокоить — она стала ей угрожать. Понимаете, Фольков? Угрожать моей жене в моем доме.

Солдат подошел к столу и сел рядом с бароном.

— Я ничего не могу с ней поделать, — продолжал фон Рютте. — Вы знаете, сколько женихов приезжало к ней свататься? Дюжина, а, может, и полторы. И все уезжали в ярости — она всех оскорбляла, а я был вынужден извиняться, извиняться и извиняться. И вдруг появляетесь вы. Настоящий человек. Я бы сказал, человек из железа. Вы знаете, что все мои болваны-стражники от вас в восторге? Даже сержант вами восхищается, а уж он не тот, кто расточает похвалы. Все видят, что вы непреклонны и бесстрашны. Вы с одной рукой вышли на дуэль с одним из лучших молодых фехтовальщиков графства.

— Я и не знал, что он лучший. Я думал, что он просто наглый сопляк.

— Да какая разница? Какой бы он ни был. Вы ввязались в драку за неизвестную вам женщину — то есть непонятно за что. Раньше я надеялся, что вы справитесь, а сейчас я в этом уверен.

— Справлюсь? С чем? — с подозрением спросил Волков. Ему очень не нравился этот разговор.

— Сейчас я вам объясню, только вы сразу не отказывайтесь, слышите, подумайте сначала, — вдруг сказал барон. — Я долго думал и решил. Я отдам вам мою дочь в жены. Вы тот, кто с ней справится.

Солдат открыл рот, но барон не дал ему ничего сказать.

— Подождите, не говорите ничего, пока не дослушаете.

Солдат закрыл рот. Вздохнул. Он никак не ожидал такого предложения.

— Я отдам вам ее в жены, даже если придется тащить ее в церковь за волосы. И она будет вашей, даже если ее придется привязывать к брачному ложу. Подождите! Не перебивайте меня. Вы сейчас сидите и думаете, на кой черт вам эта ведьма, а я скажу на кой черт. Потому что за этой ведьмой я дам в приданное — Малую Рютте и весь клин земли от Малой Рютте до реки. И вверх по реке до земли фрау Анны. Поверьте, это добрая земля, а у реки лучшие заливные луга в графстве. Все, что у реки — это отличный выпас. А все, что ближе к землям фрау Анны — добрый лес. Сейчас там, конечно, болото, но дожди же когда-нибудь прекратятся. А Малая Рютте, между прочим, это двадцать дворов крепостных и еще десяток дворов вольных. И все это будет ваше.

Солдат сидел огорошенный, даже не знал, что и ответить. Он даже не знал: верить ли во все это или пошутить в ответ на предложение барона.

— Когда получите рыцарское достоинство, — продолжал барон, — я отдам вам дочь и с ней землю.

Волков все еще не верил своим ушам, потому что все это не укладывалось у него в голове. Потому что быть такого не могло! Никогда и нигде не отдают бароны своих дочерей за простолюдинов. Тем более, давая за них в приданное мужиков и земли.

— Что вы молчите? — спросил барон. — Думаете, не отравит ли она вас после свадьбы?

— Мне надо подумать, — наконец произнес Волков, так как думал то он как раз не об этом.

— Я знал, что вы так скажете. Вы всегда думаете, прежде чем ответить, вы умный. А что это за бумаги? — он взял кипу бумаг и стал читать.

Читал он с трудом, но с каждым прочитанным словом его лицо менялось. Наконец, он взглянул на солдата.

— Где вы это взяли?

— Забрал у трактирщика, тот выкупил эти расписку у Соллона, но по дурости своей при свидетелях ляпнул, что Соллон дал ему их на хранение. Так что они ваши.

— Надо посчитать, сколько здесь, — оживился барон.

— Здесь бумаг на сто шестьдесят один талер. Это все ваши долги?

— Не знаю. — Сказал барон с радостью. — Надеюсь, что так.

— Как не знаете? — удивился Волков.

— Так и не знаю. Делами занимался Соллон, он работал на меня долгие годы. Был нам как член семьи.

— Он обворовывал вас. И, судя по всему, не очень мелочился, — солдат встал.

Барон тоже встал, подошел к камину и швырнул пачку бумаг на тлеющие угли.

— Кто ж мог знать, что он такой, — произнес он и вздохнул.

«Любой, у кого есть мозги мог знать, что он такой», — подумал солдат.

Волков шел по двору очень медленно, он находился под впечатлением от предложения барона. Честно говоря, он даже и представить себе не мог, что когда-либо кто-то может ему предложить рыцарское достоинство, землю и мужиков. Свой феод! Свой лен! Свой герб! И… такую строптивую, злобную, но такую обворожительную молодую женщину.

«Как это удивительно, наверное, иметь своих мужиков, своих людей, да и землю тоже. Сколько всего можно сделать, если у тебя в собственности есть люди, которыми ты можешь распоряжаться, тут главное не быть таким увальнем как барон. Но главное — земля. Добрая земля. И река совсем рядом, интересно, чего стоит купить баржу? Пусть река и не большая, но ведь и баржу можно купить небольшую, и возить товары на север к большим портовым городам, где хорошая цена, хоть на хлеб, хоть на сыр, да хоть на что угодно, а не продавать все за полцены местным плутам. А хмель! А сено! А если лошадей завести, — мечтал Волков». Но из этих приятных грез его бесцеремонно вытащил Ёган:

— Господин, тут к вам мужик.

— Что еще? — недовольно сказал солдат, а увидев мужика, спросил у того. — Чего тебе?

— Так я про это… про кожу.

— Про какую еще кожу?

— Ну, я это, кожу скорняку отнес коровью, скобленую, моченую, все как положено.

— И что?

— Так хочу деньги получить.

— От скорняка? Он что, не отдает деньги?

— Нет, от вас хочу, или от кого еще, — неожиданно заявил мужик.

— Ты что, дурак? Чего мелишь? Я-то тут при чем? — начал злиться Волков. — Скорняку отдал у скорняка и забери.

— Так я это… Шкуру-то отдал, — начал было мужик, но его перебил Ёган:

— Господин, — сказал тот, — управляющий Соллон велел всю кожу сдавать скорняку, а платил за нее сам, у нас так давно уже заведено.

— Во-во, — согласился мужик, прошу выдать мне семь крейцеров.

— Ты ври, ври, да не завирайся, — осадил его Ёган, с чего семь-то? Семь платили за бычью, а ты коровью за семь продать хочешь. У тебя и корова поди была задохлая.

— А чего это задохлая? Добрая была скотина. Знаешь сколько я с нее мяса взял?!

— Так, замолчали оба, — прервал разговор солдат, — я ничего платить не буду.

— Как же так? — искренне удивился мужик. — А кто ж заплатит?

— Скорняк. А не заплатит, так забери у него кожу обратно.

— Вот те на, — мужик развел руками, он был явно разочарован. — Раньше управляющий сразу платил, а теперь вон оно как.

— Иди, — сухо сказал Волков, которого начинал раздражать этот мужик.

— Ну, вот тебе и «здрасьте», — продолжал мужик.

— Иди, иди ты ради Бога, — толкнул его в спину Ёган, — не доводи до греха господина коннетабля.

Мужик пошел, но продолжал бубнить.

— А вот при господине, управляющем Соллоне, так сразу платили.

Волкову захотелось врезать мужику, но он сдержался и пошел в людскую завтракать.

Стражники и дворня позавтракали уж давно, и на первом этаже донжона был только сержант. Сидя за длинным столом он пил пиво. Кухаренок принес солдату почти не соленую гороховую кашу, с постным маслом и луком. Вся дворня и стражники завтракали такой кашей, а хлеб, и не малый кусок колбасы другим не подавали, только коннетаблю. Солдат стал, есть, нос от гороха не воротил. Горох, просо, бобы, чечевица — главная солдатская еда. Он к ним привык, а вот пиво в замке было доброе. Волков ел и пил не торопясь, снова погрузившись в размышления о собственном феоде. И ему вдруг очень захотелось посмотреть землю, что обещал барон в приданое за Ядвигу. И опять от этих приятных мыслей его оторвал Ёган:

— Господин.

— Ну? — солдат отложил ложку.

— Опять к вам мужики.

— Опять с кожей?

— Нет, другие.

— Ну, зови.

В донжон вошли четыре мужика, остановились у стола, один из них тихо сказал, заглянув в тарелку солдата:

— Вишь, тоже кашу кушают.

— Горох, — подтвердил другой так же тихо.

— Чего вам? — спросил Волков.

Самый высокий из мужиков произнес:

— Ну, так как, ехать нам резать орешник или как?

— А я-то откуда знаю, — искренне удивился Волков.

— А кто ж знает? — еще больше удивился мужик. — Мы ж уже семьи собрали, запрягли два воза, коли не надо, так и скажите, что не надо.

— Вам Соллон велел?

— Да, — мужики закивали. — Соллон, Соллон.

— Ну, так езжайте, режьте орешник.

— Ну, тогда значит, раз орешник мы нарежем два воза, то более на барщину до урожая ходить не будем, так? — уточнил высокий мужик.

— Ладно, привезешь сюда орешник, решим что-нибудь, — пообещал Волков.

— Так что, орешник сюда вести? — опять удивились мужики. — А разве не в монастырь?

— В монастырь? — в свою очередь удивился солдат.

— Так стройка то в монастыре. Орешник в клети под штукатурку пойдет.

— Ну, везите в монастырь, — ответил солдат и, подумав, спросил: — А монахи с вами за орешник рассчитываются?

— Нет, — мужики даже засмеялись, — мы же за барщину работаем. А про деньги управляющий сам с монахами договаривался.

Все было непонятно и запутанно. Солдат опять стал раздражаться.

— Идите, режьте и везите в монастырь.

— А барщина как же? — не унимались мужики.

— Черт бы вас драл, идите, и до урожая считайте, что отработали.

Мужики загалдели, закланялись, пошли на улицу. Волков только было начал резать колбасу, только отпил пива, как в донжон вбежал стражник, один из тех, кого он посылал с аудиторами в малую Рютте.

— Господин коннетабль, — начал он.

— Вы дадите мне поесть?! — заорал солдат и в сердцах врезал кулаком по столу.

Стражник перепугался, а Ёган начал пихать его в двери, но Волков призывно махнул рукой.

— Ну, давай, что там у тебя?

— Мужики в малой Рютте упрямятся.

— Чего? — не понял солдат.

— Двери городским господам не открывают, говорить с ними не желают, а один блажной так вообще собакой их травил, со двора гнал.

— И что говорят?

— Так ничего не говорят, не хотят с городскими говорить и все.

Солдат вздохнул.

— Я съезжу и посмотрю, — сказал сержант, сидевший в конце стола.

— Вместе поедем.

Волков тоже встал, вылез из-за стола, допивая пиво, а Ёган схватил с тарелки колбасу и побежал к выходу.

☠ ● ☠ ● ☠

Мужик был хлипок, солдат был почти на голову выше его, да и в плечах шире. Со стороны казалось, что взрослый человек отчитывает подростка:

— Ты знал, что эти господа ходят по дворам по велению барона?

Мужик вздыхал, уставившись в пол, да чесал бороденку.

— А ты на них собаку травил, грозился их кольями бить. Почему?

— А что ж делать то? — снова вздохнул мужик. — Они ж приехали нас записывать.

— И что?

— Так, значит, подати поднять хотят. А куда нам еще поднимать? Вона, — он обвел рукой свою убогую хату. — Гляньте, как живем. Не жируем.

— Никто тебе подати поднимать не будет.

— Ну, значит, оброк возьмут или на барщину лишний раз погонят, — не сдавался мужик.

— Мы здесь не для этого, — заявил худой аудитор по фамилии Деркшнайдер. — Мы здесь для того, что бы выяснить, правильно ли управляют имением. Хотим выяснить только это.

— Так уж известно, что будет. Вы все сначала выясните, потом запишите, а потом подати поднимите.

— Так, кто тебе это сказал? — спросил солдат, хватая мужика за грудки.

— Да уж никто, сам докумекал.

— Сам? А на господ пса травить тоже сам докумекал?

— Ну, что ж, тоже сам.

— А знаешь, что тебе за это будет?

— А чего ж не знать? Знаю. Кнут будет, — меланхолично произнес мужик. — Так нам не привыкать, наше дело, мужицкое.

Солдат без размаха влепил ему оплеуху, даже без размаха солдатская оплеуха тяжела. Мужик чуть не упал. Волков не дал упасть, поймал его за грудки. Встряхнул и снова спросил.

— Отвечай, кто тебя надоумил? Кто тебе сказал, что после переписи тебе подати поднимут?

Мужичонок стоял, сопел. Коннетабль схватил его за бороду, потряс и заорал:

— Отвечай! Или в подвал отведу!

Мужичонок упрямо молчал. Волков взбесился, хотел еще раз его ударить, но тут вмешался Ёган:

— Господин, думаю, тут без старосты нашего не обошлось.

Волков глянул на Ёгана, опять встряхнул мужика:

— Говори, староста тебя подбил, на господ собаку травить?

Мужик опять упрямо молчал.

— Зря ты, Николас, молчишь, — сказал Ёган. — Староста тебе не друг, он тут никому не друг, когда он нам другом был?

Мужичонка только вздохнул в ответ.

— Ладно, — Волков выпустил его и продолжил примирительно, — отвечай на вопросы этих господ, а я со старостой сам разберусь.

— И что, мне от вопросов легче жить станет?

— А, может, и станет. Староста и Соллон обворовывали и вас, и барина. А теперь эти городские господа все заново посчитают.

— Нам-то точно жить легче не станет. Может, только у барона серебра прибавится.

— Может, и тебе полегчает, мало ли, — обнадежил его Ёган.

— Да когда ж такое было, что мужику легчало?

— Хватит, — рявкнул Волков снова закипая. — Или будешь отвечать, либо сбирайся в подвал и под кнут.

— Ну, раз так — отвечу. Спрашивайте, господа.

Аудиторы начали задавать ему вопросы, а мужик начал врать. А Ёган стал ловить его на вранье. Получался, какой-то базар. Солдат не мог находиться в избе, хотелось извозить тупого мужика мордой по полу. Вышел на улицу устало сел на поленницу рядом с привязанной ободранной козой. Из-за угла хаты лениво потявкивал кобелек. Тут же был сержант и пара стражников. Один из стражников, не молодой уже, подошел к Волкову и спросил:

— Притомились, господин коннетабль?

— Притомился, — устало ответил солдат и вздохнул, — как будто лужу пытаюсь плетью высечь. Плетью машу, а толку нет. Что ни бы ни сделал, а делать еще больше делать… И ни конца этому не видно ни краю… Дело все там же стоит.

— А не правда, ваша… Вы как тут объявились, так зашевелилось все, забулькало, что в котелке. А раньше, как было? Болото! Пропал, к примеру, человек, да и Бог с ним, пошукали малость, поп отпел, как сгинувшего и все! А старосты — воры, паскуды, а Соллон всех девок перепортил, а если кто из родни против был, так он того в бараний рог выворачивал. А сейчас всё по-другому, всё! И всё-то вы.

— И упыря мы изловили, — добавил сержант. — Не шутка.

— Да, изловили, — согласился Волков, но не стал он говорить им, что упырь-то, наверное, не последний.

— А про мужика вы не серчайте, — продолжал старый стражник, — мужик он упрямей барана, все от жадности своей, да от бедности. Ничего, мы их переупрямим.

Из избы вышли аудиторы, худой нотариус Деркшнайдер, молодой Крутец, безымянный писарь и Ёган.

— Да, — невесело произнес Деркшнайдер, — а мужик здесь зол. День то уже к вечеру клониться, а мы всего двух опросили, так мы долго тут провозимся.

— Сильно упрям мужик был? — спросил Волков.

— Мужик везде одинаков, — заметил Крутец, — не любит мужик, когда его записывают, думает, что больше брать будут после записи.

— То так, то так, — кивал Деркшнайдер, — да вот только это первый раз был, когда меня собаками травили. Ладно, давайте не будем терять времени, пойдемте в другой дом.

Так тяжко дело шло, что до наступления темноты обошли всего четыре двора. И везде аудиторы встречали молчаливое и глухое противодействие.

После чего поехали в Рютте, там, в трактире аудиторы и Волков собрались за столом, сидели, обсуждали дела. Выяснилось, что в самой Рютте, ситуация такая же. Мужики так же не хотели ничего говорить. Магистр Крайц, обгладывая куриную ногу, с важностью рассуждал о подлости и глупости мужика. И как тяжело им, аудиторам, тут в Рютте приходится. Волков слушал-слушал и, поняв, куда клонит магистр, произнес:

— Господа, денег сверх уговора не будет.

Магистр Крайц кинул кость, замолчал, стал вытирать руки полотенцем. Остальные аудиторы тоже молчали.

— Денег вообще может не быть, — продолжал солдат.

Все поглядели на него.

После этой фразы лица городских господ вытянулись так, что солдат даже засмеялся.

— Успокойтесь, господа, не все так страшно, — он достал из кошеля бумагу, это была доверенность на продажу дома Соллона, и кинул ее на стол перед магистром. Тот взял бумагу, внимательно изучил ее и произнес:

— Мы видели этот дом, возможно, мы примем его в погашении части зарплаты.

— Части? — удивился солдат. — Дом стоит пятьдесят талеров, я надеялся, что вы мне десять талеров вернете.

— Абсурд, — заявил нотариус Деркшнайдер, — Nimia^[13].

— Quaestio agitata^[14], — произнес солдат.

И все опять с удивлением уставились на него. Видя их недоумение Волков добавил:

— Argentum exigit disputationem^[15].

— Все равно нужно осмотреть дом, — все еще с удивлением говорил магистр Крайц. — Завтра мы выберем время.

— Время мы выберем сегодня, немедля, — ответил Волков, — и еще я хотел просить одного из вас взять управление имением на себя, хотя бы на время, пока барон не найдет нового управляющего.

Аудиторы стали переглядываться, и магистр, потерев бороду спросил:

— И кого же из нас вы видите управляющим?

— А вот этого господина, — коннетабль указал ножом на самого молодого. — Простите, не помню, как вас зовут.

— Меня? — молодой человек опешил. — Я Крутец, Людвиг Крутец.

— У него недостаточно опыта, — предупредил магистр.

— Да, у меня нет опыта работы с такими большими поместьями, — сказал, чуть заикаясь, Людвиг Крутец бухгалтер.

— Зато у вас есть образование, — заявил солдат. — А опыт… — он повернулся и крикнул, — Ёган.

— Да господин, я тут, — появился слуга.

— С завтрашнего дня ты будешь помогать вот этому молодому человеку хоть пару дней. Он будет управляющим… пока.

— Господин, — искренне удивился Ёган, — а как же вы без меня?

— Буду что-нибудь придумывать, ты, главное, помогай господину Крутецу разобраться в хозяйстве.

— А я все-таки считаю, что господин Крутец молод для столь ответственной должности, — сказал нотариус Деркшнайдер.

— Уважаемый Деркшнайдер, — ответил ему магистр. — Молодость не есть недостаток, тем более заказчик сам выбрал Людвига, и конечно, если он не будет справляться, мы найдем ему замену. В общем, мы принимаем выбор заказчика, но господин коннетабль должен учесть, что наше вознаграждение в этом случае должно быть увеличено.

— Я почему-то знал, что ваша речь этим закончится, — усмехнулся солдат.

Все присутствующие тоже заулыбались.

— И сколько же вы хотите?

— Думаю, что десять талеров будет достаточно.

— Нет, нет, нет, — Волков помотал головой. — Это невозможно, я могу дать только пять.

Аудиторы дружно загалдели.

— Господа, господа, — Волков постучал по столу. — Только пять. Имейте в виду, что и этих пяти у меня нету. Мне придется их искать, пока у меня есть только дом.

Аудиторы переглянулись. Волков умел говорить убедительно. И магистр произнес:

— Ну, хорошо, пять так пять, но дом еще надо оценить.

— Ну, тогда приступим немедленно, — предложил солдат.

Все начали быстро доедать, вытирать губы, допивать из стаканов и вылезать из-за стола, стали выходить на улицу. В углу трактира Волков приметил Сыча, и незаметно дал ему знак идти за ним. Сыч, дремавший в углу за кружкой пива, едва заметно кивнул в ответ.

Они стояли за углом трактира, у забора, под дождем в темноте. Волков опять морщился от запаха Сыча.

— Ну, как тут дела? — спросил он.

— Суета, день-деньской. К трактирщику народ прет валом, он со всеми разговаривает.

— А от Соллона кто был?

— Из холопов его никого не было, а если кто другой был, то я того не ведаю.

— Смотри внимательно, мне теперь не только ла Реньи нужен, но еще и Соллон.

— Да это я скумекал.

— Старосты подбивают мужика не разговаривать с городскими. Хочу завтра их под замок посадить. Что думаешь?

— Дело правильное, только сажайте их вместе с семьями.

— С бабами да детьми? Что за дурость? Не зверь же я.

— На первый взгляд оно, конечно, дурость, но ежели приглядеться, то лучше сажать семьями, потому что так правильно. Хотя и не по-людски, по зверски, как вы говорите.

— Ну, ка, объясни.

— Вот, к примеру, староста — он вор, — начал Сыч, — с мужика значит, брал, а барину не отдавал. Значит что?

— Что? — не догадывался Волков.

— А то, что деньга у него есть. Староста, это ведь не Соллон, который дома из камня строит, да коней знатных покупает. Старосты они ж из мужиков, а значит, деньгу бережет, копит. В огороде горшок с серебром пади припрятал, я на то побиться готов.

— И?.. — не понимал Волков.

— Вот вы старосту возьмете, а сыночек его старшенький горшочек откопает, и сбежит куда, и не видать вам тех денежек никогда. А когда вы всю семью в подвал разом посадите, на хлеб да в холод, то через неделю староста от бабьего воя сам поговорить захочет. Баба его ему спокойно сидеть не даст, зад у баб от камней в подвале мерзнет, уж поверьте, и просить он будет, чтоб семью отпустили, и за это он все вам скажет и без дыбы, и без железа. Все серебришко отдаст, — объяснял Фриц Ламме.

— А ты молодец, Сыч, — произнес Волков, — так и сделаю.

— Только не говорите никому, пока старост с семьями не возьмете, чтоб для них все в нежданку было.

— Понял. Ладно, ты иди и помни, мне нужен ла Реньи и Соллон.

— Помню, экселенц, помню.

Солдат было пошел, но остановился, повернулся и спросил:

— А насчет дыбы и калёного железа, если нужда будет, справишься?

— Не извольте беспокоиться, экселенц, — Сыч оскалился в недоброй улыбке. — Если нужда будет — поработаю заместо палача, хоть и не мое это дело.

⠀⠀