Переполох в доме начался задолго до рассвета. Множество слуг, жена с заспанными детьми, рыдающие домочадцы и приживалы создавали хаос. Выли, суетились, зажигали все огни. Солдаты Брюнхвальда, никогда не бывавшие в таких богатых и огромных домах, дивились всему, что видели. И коврам, и посуде серебряной, и свечам, что без счету жгут слуги.

А еще слуги таскали вещи так, словно господин переезжает куда-то.

— А дозволено ли мне будет взять посуду? — со взглядом бараньего смирения перед злой судьбой говорил господин фон Гевен, всесильный бургомистр города Хоккенхайм.

— Позже, говорю же вам, позже вам привезут, — Волков пытался быть суровым, но в покоях рыдала жена бургомистра, а его дети с ужасом смотрели на кавалера, и он говорил даже сострадательно, — берите теплую одежду и немного еды.

— А перину, — всхлипывала жена, — перину можно, там же не на чем спать ему будет. Господин рыцарь, дозвольте ему взять перину, там если и есть, то наверняка с клопами, пусть он возьмет свою.

— Да, да, хорошо, — нехотя согласился кавалер, — дозволено ему взять свою перину.

Слуги, сразу трое, кинулись за ней.

— Господин бургомистр, одевайтесь вы уже, — заговорил Волков, как только слуги скрылись.

Фон Гевен, все еще в ночной рубахе и колпаке, закричал:

— Езеф, платье неси и вели карету мне запрягать, не пешком же мне в тюрьму идти.

На памяти Волкова это был первый случай, когда кто-то едет в холодный дом в карете.

— Вы не забыли? — произнес кавалер.

— Про что? — спросил бургомистр.

— Я велел нести сюда вашу казну, я ее тоже арестовываю.

— Ах да, — вспомнил господин фон Гевен, — нести ничего не нужно. У меня все здесь.

Он поманил кавалера рукой, тот пошел за ним и у кровати увидал сундук, небольшой и крепкий. Достав из-под рубахи ключ, бургомистр передал его Волкову.

Тот присел, кряхтя и морщась от боли в ноге, отпер сундук и обомлел. Внутри до верха серебра, но между белыми монетами то и дело желтело золото. Деньги просто сваливали в кучу, даже не сортировали.

— И сколько здесь чего? — спросил Волков.

Бургомистр всхлипнул, отвел взгляд в сторону:

— Не знаю. Откуда мне знать…

— Так нужно все посчитать и составить опись.

— Так то не к спеху, я думаю, — говорил бургомистр тоскливым голосом.

— Ну, все равно это нужно будет сделать. Не сейчас, так позже.

— Делайте все, что нужно, но прошу вас, оставьте моей бедной жене и моим несчастным детям хоть сотню талеров на пропитание.

Волков удивленно поглядел на этого малахольного и понял, что деньги в этом доме давно не считали. Он зачерпнул пригоршню монет и высыпал ее на перину — жене и детям, и, чуть подумав, зачерпнул еще одну. Затем закрыл сундук, ключ спрятал к себе в кошель и позвал солдат:

— Несите вниз, пусть те, что на дверях стоят, караулят. Глаз чтобы не отрывали.

Два крепких солдата едва оторвали сундук от пола, потащили. А бургомистр, все еще не одетый, всхлипывая, просил:

— Добрый, добрый господин кавалер, дозволено ли мне будет написать всего одно письмо?

— Пока не оденетесь, не дозволяю.

— Езеф, — истерично взвизгнула жена бургомистра, — платье господина немедленно и письменный прибор.

…Старый комендант городского арсенала и тюрьмы Альбрехт был на месте, хотя солнце едва только стало подниматься. Он увидел бургомистра, которого вели солдаты, и не был удивлен.

— Хех, — сказал он, задорно дергая себя за седую бороду, — долетался, голубок.

— Не вздумайте его выпустить, — сказал кавалер, отводя коменданта в сторону.

— И чьим же именем его мне держать?

— Моим, — произнес Волков.

— А кто же вас уполномочил? — не отставал комендант.

— Герцог Карл фон Ребенрее.

— Герцог Карл? Ага, ага, — раздумывал старый вояка, все еще теребя бороду. — А бумага у вас есть какая-нибудь от нашего принца Карла?

— Рыцарского слова вам будет недостаточно?

— Отчего же, достаточно, конечно, достаточно, — радостно соглашался комендант. — Но только сегодня, а на завтра вы уж соорудите какую-нибудь бумагу из нашего магистрата. Иначе никак.

— Я что-нибудь придумаю, — обещал кавалер. — А пока приготовьте еще одну камеру, я приведу вам вашего лейтенанта.

— Лейтенанта? — спросил комендант. — Вайгеля?

— Да, его тоже арестуем.

— Нет, это вряд ли, его вам не арестовать, — задорно говорил комендант.

— Думаете… Полагаете, он хорош в бою и мы не возьмем его? — насторожился кавалер. — Думаете, его люди поддержат его?

— Нет, про то, каков он в бою, я не знаю. Но вот что он умнее некоторых, — комендант Альбрехт кивнул на стоящего в коридоре бургомистра, — это точно.

— Говорите уже вы, — болтливый старик начинал злить Волкова.

— Так сбежал уже лейтенант.

— Как сбежал? — опешил кавалер.

— А так и сбежал, домишко и прочее свое имущество заложил купчишкам-дуракам, сел на лодку — и фьють… Уплыл вместе с семьей.

— Уплыл? — только и оставалось спрашивать кавалеру.

— Неделю как, а может, и того раньше.

— Значит, теперь вы будете лейтенантом городской стражи, — пришел в себя Волков.

— Я? — настало время удивляться старому коменданту.

— Вы.

Старик заулыбался:

— Уж и не думал, что доживу. Жена у меня…

— Потом про жену расскажете, — прервал его Волков, — сейчас немедленно разошлите стражников, пусть соберут городской совет, и чтобы были в ратуше раньше, чем колокола на утреню ударят. Я жду там. А пока посадите этого, — он кивнул на бургомистра, — вместе с ним только одного слугу, не больше. И глаз с него не спускайте.

— Это я с радостью, — обещал комендант Альбрехт.

⛧ ⛧ ⛧

Еще не рассвело до конца, петухи орали по дворам, и хозяйки только шли в хлева на утреннюю дойку, а по главной дороге, что вела из города на север, с шумом и лихостью неслась роскошная карета. Лихой кучер впереди, на запятках двое молодцов мечутся из стороны в сторону от кочек и ухабов. А перед каретой на роскошном коне в великолепной сбруе летел адского вида форейтор. Плащ развевался за ним, шляпа с перьями, сам чернобород и одноглаз.

Стражники вскакивали, видно, знали форейтора и карету, хотели уже рогатки с дороги убирать, да тут из караулки вышел хмурый с утра ротмистр Брюнхвальд, а за ним четверо его солдат. Брюнхвальд жестом остановил стражников, те и замерли, колья с дороги не убирая.

А форейтор то ли сослепу, то ли от спеси глупой к рогаткам полетел и заорал:

— А ну прочь, псы, прочь с дороги.

Еще и меч из ножен потянул и поехал на стражников. Те врассыпную, а вот люди ротмистра бегать не привыкли, сразу за алебарды взялись. От глупости чернобородый форейтор на одного из них меч занес, да тут же получил от другого удар алебардой в бедро. А тот, на кого он замахнулся, ему правый бок проткнул. Форейтор пытался обороняться, ударил стражника по шлему и тем решил свою участь — солдаты дружно начали рубить дурака алебардами.

— Тихо, вы, демоны, — кричал перепуганный ротмистр, — коня, коня не раньте.

Конь был цел; один из солдат поймал его под уздцы, а вот форейтор упал наземь, заливаясь кровью, и тут же умер.

Карета остановилась, стала заворачивать назад, раскорячилась поперек дороги. Пока Брюнхвальд садился на своего коня, два молодца с запяток спрыгнули и кинулись бежать в проулок рядом. Кучер не бежал, и солдаты стянули его, поволокли к своему офицеру. В карете никого не оказалось.

— Чья карета? — спросил его Брюнхвальд.

— Госпожи Рутт, — отвечал кучер.

— А где она сама?

— Не могу знать, — мрачно буркнул кучер.

— Шкуру спущу, — обещал ротмистр.

— Да не знаю я, велено мне было ехать на север, а она с телегами еще куда-то подалась, сундуки повезла.

— Куда она их повезла? — Брюнхвальд тронул коня, и тот едва не наехал на кучера.

И тут на дороге появился верховой, он еще издали стал махать рукой и орать что-то.

— Кто это там? — не мог разобрать ротмистр.

— Так это человек кавалера, — сказал один из солдат, смахивая лопухом кровь с алебарды.

Теперь Брюнхвальд и сам признал Сыча. Тот подлетел и, не слезая с лошади, орал:

— Ротмистр, скорее, уйдет чертова ведьма.

— Где она? — кричал Брюнхвальд.

— На большой пирс сундуки повезла, уплыть думает.

Сыч, ротмистр, солдаты конные и пятеро в карете спешно поехали на пирс, но малость опоздали.

— Вон она, — орал Сыч, указывая на богатую женщину в пышном платье синего атласа, что стояла на палубе корабля и смотрела, как на набережную въезжает ее карета. — Ушла, ушла, ведьмища, Господи, кавалер с меня голову снимет.

— Хватит орать, — сказал ему Брюнхвальд, слезая с коня, и пошел, разминая ноги, к четырехвесельному баркасу с мужиком, что перебирал тут же сети.

Не спрашивая у того разрешения, полез в лодку и сказал мужику:

— Эй ты, догонишь ту баржу, получишь талер.

— А гребцы у вас есть? — спросил мужик, кидая сети на землю. — А то я один.

— Поехали, — крикнул Брюнхвальд, и солдаты полезли в баркас.

Один остался с лошадьми и каретой. Сыч подобрал со дна баркаса длинный, крепкий багор, побежал на нос лодки, стал орать уходящей барже и грозить кулаком:

— Эй вы, стойте, парус не ставь, говорю, догоню — замордую.

Но мужики на барже поднимали парус, хоть и косились на него.

— Замордую, — свирепел Сыч.

— Эй вы, стойте, — к нему подошел и Брюнхвальд, — стойте, а то хуже будет.

Но баржа, подняв небольшой парус, все быстрее на попутном ветре уходила по течению.

— Давай, ребята, навались, — командовал хозяин лодки и понимал, что гребцы из солдат так себе, — только вместе. И раз, и раз…

И баркас ускорился, но шел вовсе не за баржей, а поперек реки.

— Эй ты, — орал на мужика Сыч, — ты куда плывешь? Нам за ними.

— Не волнуйтесь, господин, — отвечал тот, — не уйдут, сейчас на быстрину выйдем и вмиг догоним, и парус им не поможет.

Брюнхвальд только погрозил ему пальцем, смотри, мол.

Вскоре баркас и вправду попал в быструю речную струю, солдаты приноровились к веслам, и они полетели. Кормчий на барже тоже повернул к быстрине, да куда там, пока она развернется. Баркас быстро догонял баржу и был все ближе и ближе, идя к ней наперерез из середины реки.

И видя это, две молодые бабы в хорошей одежде стали отпирать сундуки и кидать в воду что-то сверкающее на утреннем солнце.

— Чего они там? — щурился Брюнхвальд, стоя на носу баркаса сразу за Сычом.

— Деньги, — тот повернул к ротмистру изумленное лицо, — деньги в реку кидают.

— Деньги, — удивился ротмистр не меньше, чем Фриц Ламме, и, повернувшись к солдатам, крикнул: — Навались, ребята, навались!

А молодухи только и нагибались к сундукам, летели в реку и меховые шубы, и подсвечники из серебра, и посуда дорогая.

А вот Рутт, бабища злобная, не кидала ничего, стала на борт баржи, на самый край, носки над водой, взялась за веревку и неотрывно смотрела на приближающийся баркас. И шептала что-то сквозь зубы.

Но ни Сыча, ни Брюнхвальда не пугала, Сыч с недавних пор боялся господина своего больше, чем всех ведьм, вместе взятых, а ротмистр давно уже вообще слово «страх» позабыл.

Десять метров до баржи, восемь, пять, и вот Фриц Ламме уже багром за борт ее цепляет, тянет к себе и первый на борт лезет. Бабенки последние вещи кинуть не успели, бьет их Сыч на ходу, а сам к ведьме спешит, схватить ее. Чуть не дотянулся, рука уже почти юбок коснулась, да та крикнула яростно:

— Будьте вы прокляты, — и плашмя рухнула в воду.

— Ах ты ж, вот крыса, — орал Сыч раздосадованно и прыгнул бы, да плавать не умел. Смотрел, свесившись с борта.

Так бы и потонула Рябая Рутт, да слишком много на ней материй было. Платье атласное, да рубаха под ним, да юбки нижние. Вынырнула она как пробка из воды и плыла рядом с баржей, руками слегка перебирая, ждала, когда тряпье воды наберет. А Сыч с Брюнхвальдом с борта на нее смотрели, пока их мужик с баркаса не подвинул. Тот пришел и багром за юбку ведьму подтянул, сказал:

— А ну, подсобите, а то она в борт упирается.

На помощь ему пришли солдаты, цепляли бабу багром. Та орала благим матом, шипела, вырваться пыталась, да мужик-лодочник юбку крепко намотал и тянул наверх, пока солдаты не схватили ее за ногу и волосы и за одежду не втащили ее на палубу.

Уж как радовался Сыч, так и не передать, стал над Рябой Рутт и начал бить ее по мордасам кулаком, так мужиков не всех бьют. И бьет, и бьет, и приговаривает:

— Под монастырь подвести меня думала, а не вышло. Уже отдам тебя экселенцу, уж он тебя не помилует. Шибко ты нужна ему.

Ведьма молчала, терпела, сдалась, сидела на палубе в лужах воды, растрепанная и мокрая, и ничего не говорила. Сыч повалил ее на доски избитым лицом вниз, достал с пояса свою веревку, с которой не расставался, и стал ей руки крутить. Сам улыбался, счастлив был. Бабенки, что с ведьмой плыли, сидели у борта — выли от ужаса.

А солдаты Брюнхвальда собирали те деньги с палубы, что не долетали до борта. И блюдо серебряное нашли, и хороший отрез бархата. Все несли своему ротмистру, а баржа уже плыла к берегу.

⠀⠀