Глава седьмая Дочь барона

И ликом ангелам подобна,

Но холодна, уста как лёд

И не словами говорит,

А только снисхожденьем.

оинство барона собралось во дворе замка, недалеко от ворот: сержант и девять его стражников стояли, молчали, старались выглядеть молодцевато, пока солдат внимательно и придирчиво осматривал их. Ничего удивительного Волков не увидел. Трижды засаленные и замызганные стеганки-гамбезоны, старые сапоги, пара нечищеных шлемов. Он вытащил у одного из них из ножен фальшион со скосом обуха. Удобное, страшное оружие, если оно не тупое, а этот был не только туп, он был еще и крив. Когда-то он был погнут, а потом выпрямлен, возможно, булыжником с дороги. Не говоря ни слова, Волков бросил оружие на землю, пошел дальше, рассматривал, трогал. У одного из стражников взял копье, осмотрел его. На кривоватой, дурно струганой палке торчал ржавый, тупой, плохо закрепленный наконечник. Волков отряс древко, наконечник заметно болтался.

Солдат вернул копье, подошел к сержанту и негромко спросил:

— Расскажи мне, кто назначил тебя сержантом?

— Барон, — буркнул сержант. Он все прекрасно понимал.

— А за что?

— Было за что.

— Может, ты мясо хорошо жарил на углях?

Сержант угрюмо молчал, теребил усы. Солдат повернулся к стражникам:

— Завтра к утру все оружие должно быть приведено в порядок. Гамбезоны выстираны, портки, кстати, тоже, сапоги зашиты, почищены. Подготовьте коней боевых и сбрую. Все осмотрю. Седла, стремена, потники тоже.

— Всем этим конюх занимается, — буркнул сержант.

Волков не обратил на это внимания.

— Завтра двое с лошадями поступят в распоряжение егеря Клауса, будут ему помогать. Сержант и еще четверо пойдут со мной. С утра, чтобы все были готовы. Все, разойдитесь.

Он обернулся к сержанту:

— Мне было бы стыдно. Мне барон людей своих доверил, а я их довел до уровня банды. До уровня лесных бродяг.

— Барон с зимы жалованья не платит, — произнес сержант. — Вот люди…

— Не повод держать оружие в таком состоянии.

Он повернулся и пошел к конюшне барона. Пойдя несколько шагов, обернулся и спросил:

— А сколько барон должен стражникам?

— Не знаю, — ответил тот. — Надо посчитать.

— Даже этого не знаешь, — с гримасой снисходительного презрения сказал солдат. — Посчитай мне все.

☠ ● ☠ ● ☠

Сначала они сидели и пили вино. Волков больше молчал, а барон рассказывал, где и с кем служил, где бывал. В основном это было перечисление разных благородных имен и обзор вин в антураже рыцарских войн. Солдату было скучно, но он пил вино, слушал и вежливо кивал.

Слуги начали носить еду. Седой Ёган распоряжался со знанием дела. Сначала принесли петуха в вине, в большой чугунной кастрюле. Петух еще кипел и невыносимо хорошо пах. Затем на стол поставили блюдо с жареными зайцами.

— Сам загнал сегодня парочку, — похвастался барон. — Без егеря, один.

Тут же на столе появилось большое блюдо с солеными листьями капусты, тарелка с тертой репой и постным маслом.

Волкову очень хотелось есть, от запахов кружилась голова, ведь он сегодня ел рано утром. Но солдат умел терпеть, ждал, когда барон приступит к трапезе, но тот продолжал разглагольствовать, видимо, кого-то ждал. Так и оказалось. Вскоре в зале появилась дородная, богато одетая дама и маленький мальчик, Волков их уже видел. Он встал и поклонился с максимальной галантностью. Барон познакомил их. Дородную даму, жену барона, звали Фредерика. Она была пухла и улыбчива. Судя по всему, еще и набожна — часто поминала Бога и матерь Божью. А мальчишка был боек, как и положено быть мальчишке. Боек и смышлен, а звали его Леопольд.

— Теперь вы живете у нас? — спросила баронесса, усаживаясь напротив солдата.

— Да, барон удостоил меня такой чести.

— Вам понравились покои?

— Госпожа Фредерика, — произнес Волков, — я солдат, почти половину своей жизни я спал на земле, в телегах, в палатках, на лавках. Так что ваши покои, ваши перины и белые простыни кажутся мне раем.

— А я хотела спросить, хороша ли перина, — засмеялась баронесса.

— Необыкновенно хороша, — улыбнулся Волков.

— Так вы солдат! — радостно завопил мальчик. — Вы воевали на войне!

— Да, господин молодой барон, воевал.

— С еретиками?

— С еретиками.

— А много убили?

— Я не считал, но, надеюсь, достаточное количество я отправил в чистилище.

— Никакого им чистилища, — серьезно сказал мальчишка. — Пусть горят в аду. Вот я, когда вырасту, стану рыцарем. Я тоже буду убивать еретиков.

— Ни секунды не сомневаюсь, — улыбнулся солдат.

Мальчишка посмотрел на него пристально, с подозрением, и спросил:

— А что такое секунды?

— Это очень короткая часть времени. Ваш учитель расскажет вам об этом.

— А это, правда, что у главных еретиков изо рта идет огонь и дым, как у дракона?

— Я такого не замечал.

— Да вы просто не видели главных, — заявил мальчишка.

— Давайте-ка лучше есть, — сказал барон, подтянул к себе кастрюлю с петухом и стал, обжигаясь, отрывать от него куски и класть всем в тарелки.

Старый Ёган стоял рядом, помогая ему ножом. Все начали есть. Слуга ходил вокруг них, разливая им вино в кубки, подкладывая им в тарелки капусту и рапунцель. Потом он тесаком разрубал на части зайца, обносил ужинающих, те брали куски.

— Не пачкайтесь, — назидательно сказал баронесса Леопольду.

— Я не пачкаюсь, — заявил мальчишка.

Волкову было необыкновенно вкусно, он давно не ел с таким удовольствием.

— Вам нравится, господин Фольков? — спросила баронесса.

— Очень. Мне в вашем доме все нравится, — отвечал солдат.

Он заметил, как барон чуть выпрямился после его слов и даже чуть улыбнулся.

— Так что, — вдруг начал молодой барон, отбросив куриную кость на тарелку. — Идет огонь изо рта еретиков?

— Я такого не видел, — снова сказал солдат.

— Вы не видели главных, — снова повторил мальчишка.

— Почему же? Видел. Почти самых главных еретиков.

— Неужели вы видели ихнего лжепапу? — ужаснулась госпожа Фредерика.

— Нет, его не видел. Но я видел генерала Ван дер Пильса и генерала Ван Бомеля.

— Видели? — не без удивления спросил барон. — Их обоих?

— Как вас сейчас вижу.

— А почему вы их не убили? Не смогли дотянуться?

— Смог бы, — усмехнулся солдат. — Но нельзя было.

— Да кто ж вам мог запретить? — удивилась баронесса.

— Надо было их всех убить! — закричал мальчишка, вскакивая на кресло. — Вот, если бы у меня был меч, я бы их всех убил!

— Сядьте немедленно! — сурово сказал отец. — Ведете себя как пьяный холоп в трактире.

Мальчишка недовольно покосился на отца, но перечить не стал.

— Так, где же вы их видели? — спросил барон, принимаясь за зайца.

— В Каасе, на переговорах.

— Вы были в Каасе? — барон даже отложил зайца.

— Ну да, де Приньи был приглашен на переговоры, я сопровождал его.

— А почему вы его сопровождали? — спросил молодой барон.

— Потому что я состоял в его гвардии. Я охранял его штандарт. — Отвечал Волков.

— Я тоже буду охранять штандарт у нашего герцога, — заявил мальчишка.

— Если будете хвастать и бахвалиться все время, — сухо сказал отец, — вряд ли вас удостоят такой чести. И вообще, давайте-ка спать собирайтесь.

— Не хочу спать, еще не темно на улице, — заявил мальчишка. — Рано еще.

— Хотелось бы вам напомнить, господин молодой барон, — произнес Волков. — Что в воинском деле, коим вы собираетесь заниматься, дисциплина является главной добродетелью.

— А что такое дисциплина? — спросил мальчишка, с трудом выговорив слово.

— Так звали древнюю суровую богиню, а у нас это значит безоговорочное выполнение приказов командира или синьора. Ваш командир — это ваш батюшка, и его приказы должны выполняться неукоснительно.

— А если не буду выполнять?

— Вас просто выгонят из отряда и не возьмут в другой. И вам никогда не позволят охранять штандарт герцога.

— Да? — с недоверием спросил мальчик, глядя на барона.

— Именно так, — кивнул отец.

— Ну, тогда пошли, мама, — молодой барон нехотя встал и взял мать за руку.

— Вы прямо волшебник, — заулыбалась баронесса и кивнула солдату.

Волков встал и поклонился в ответ. Женщина с ребенком ушли.

— Так что произошло в Каасе? Почему ни о чем не договорились? — спросил барон, наливая вина солдату и себе.

— Я думаю, что наши князья делают вид, что непреклонны, на самом деле, они почти согласны, просто должен кто-то первый из них об этом сказать.

— А что ж предложили еретики?

— Еретики говорят — чья земля — того и вера.

— Неужели наши князья пойдут на такое и бросят добрых, верующих людей в землях еретиков еретикам на съедение.

— Пойдут, барон, они не согласились сразу, только чтобы выторговать себе условия получше.

— Даже не верится, — произнес барон.

— На западе от Большой реки графства обезлюдили, каналы зарастают. Из двух деревень осталась одна. Я видел пустые замки. Бароны погибли, не оставив наследников, гербы раздаются проходимцам и еретикам. Ваша земля, по сравнению с тамошними, — счастливая Аркадия. Там графы и даже князья обнищали так, что позавидуют вашему столу.

— Да, я слыхал об этом, конечно, — произнес барон, понимающе кивая головой. — Война идет почти тридцать лет, и чума уже почти три года.

— Да еще такие мерзавцы как фон Бок и Беренштайн.

— Да? И что же они? Хуже чумы?

— Жадность хуже чумы. Фон Бок из жадности прекратил платить солдатам зарплату и заявил: «Пусть война кормит себя сама». Солдаты, естественно, взбесились и стали свирепствовать в землях еретиков. Те, естественно, стали зверствовать в наших. Я видел костел, в котором за один раз сожгли тридцать шесть еретиков. Чтобы не тратиться на дрова их загнали в их убогую церковь и подожгли. А еще я видел дорогу, где еретики развесили сто пятьдесят мужиков за то, что те отказались мочиться на иконы. В общем, барон, от войны все устали. И они, и мы, — Волков встал. — Я благодарю вас, барон, за прекрасный ужин, давно так хорошо не ел.

— Эй, Яро, вы куда? Какого черта? Куда вы собрались? Рано еще.

— Мне нужно поговорить со служанкой вашей дочери, хотелось бы зайти до темноты, иначе это будет невежливо.

— Да к дьяволу служанку! Давай выпьем? Так хорошо сидели. Садитесь.

— Барон, — солдат не стал садиться в кресло, — я должен выяснить, кто написал это письмо, а завтра рано поутру я должен быть в аббатстве. Извините, — Волков поклонился.

— Ну, как знаете, — разочарованно произнес барон.⠀⠀

Волков вышел во двор замка. Близился вечер. Шел дождь, но все стражники замка были во дворе и занимались своей амуницией. Не глядя на них, он пошел к донжону. На первом этаже большой башни был склад и огромный стол, за которым сидел один из стражников. Это был самый старый стражник барона.

— У тебя здесь пост, или ты просто так здесь ошиваешься? — спросил Волков.

— Не ошиваюсь, господин, тут всегда был пост у склада.

— А казарма где?

— Этажом выше, где кухня, где людская.

— А где ж тогда покои госпожи?

— Так они еще выше. Туда можно либо через кухню, либо по стене через левую башню.

Волков пошел было вверх, но стражник его окликнул:

— Господин, через кухню к молодой госпоже вы не попадете, она ту дверь не отворяет.

— А как же к ней попасть?

— Так по стене. Она сама по стене к себе ходит.

Волков пошел на стену, чтобы подняться на нее, ему пришлось идти к своей левой башне. Оттуда, по стене, мимо своих покоев, он дошел до крепкой двери. Солдат потянул за ручку, открыл дверь и… увидел ангела.

Именно ангела. По-другому назвать это создание было нельзя. Естественно, это была женщина, молодая женщина, и она была прекрасна. Ее пшеничные волосы были идеально уложены в высокую прическу. Ее глаза цвета туч были по-лисьи раскосы и смотрели на солдата то ли с вызовом, то ли с презрением. Черты лица молодой женщины были ангельски безукоризненны. Она была невысока, и дорогой плащ скрывал ее плечи и фигуру, но Волков ни секунды не сомневался, что и фигура этого ангела близка к совершенству. И тут она заговорила:

— Кто таков? — высокомерно спросил ангел, ангельски чистым голосом.

И форма вопроса, и тон сразу все расставили на свои места. Таким тоном такие вопросы задают господа своим холопам. Волков сразу понял, что перед ним дочь барона. Обычно холодный и спокойный солдат чуть замешкался с ответом, и вместо фразы, которая могла бы их уровнять, типа: «вам бы следовало знать, кто я» или «не думаю, что это вас касается» он, чуть не заикаясь, промямлил:

— Я коннетабль вашего батюшки.

— И что тебе здесь нужно, коннетабль батюшки? — язвительно произнесла красавица.

— Я хотел встретиться с вашей служанкой.

— Зачем? — в голосе девушки слышалась насмешка, — тебе, что, нужно кружева нашить, или сделать укладку волос как у меня?

— Нет, — смутился солдат. — Я хотел задать ей пару вопросов.

— Может, ты хочешь спросить, не станет ли она твоей женой? Так вряд ли такой дурень ей нужен. Она тебе откажет.

— А вам-то откуда знать? — вдруг с раздражением спросил Волков.

В ответ девица хмыкнула и спросила:

— А что с твоей рукой? Что за увечье?

— С кровати упал, — зачем-то ответил солдат и сам не мог понять, зачем.

— Еще и хромаешь к тому же. Что ж ты думаешь, увечный да хромой может заинтересовать мою служанку? Или, может быть, ты богач?

Волков поймал себя на мысли, что он собирается сказать, что он не беден, и что есть женщины, которых он мог бы заинтересовать и без денег, и что он хоть и хром и пока что однорук, он еще многим мужам может преподнести урок, и еще кучу всякой дури похожей на оправдание. Но вместо этого солдат вздохнул и сухо произнес:

— Мне нужно поговорить с вашей служанкой.

Она посмотрела на него даже не с насмешкой, она посмотрела на него с презрением и сказала:

— Перебьешься, — и попыталась закрыть дверь.

— Нет, не перебьюсь, — начинал злиться солдат, подставив ногу, он не дал запереть ей дверь, — сейчас я пойду к барону и получу его одобрение и отправлю к вам сержанта и пару людей. И сержант приволочет вашу служанку либо за ноги, либо за волосы, и я задам ей все вопросы, которые хотел задать.

Он уже взял себя в руки и говорил все это медленно и с расстановкой глядя ей в глаза. Первое смятение прошло, и он уже полностью владел собой, хотя эта белокурая женщина его просто взбесила. Солдат продолжил:

— И даже если барон не даст мне своего согласия, я подкараулю вашу служанку либо во дворе, либо на стене, и все равно с ней побеседую. Вам ясно?

Теперь красавица его уже не презирала, теперь она смотрела снизу вверх, исподлобья.

— Задай вопросы мне, если они пристойны, я тебе сама за нее отвечу.

Волков едва заметно кивнул и спросил:

— Ваша служанка из Ламбрии?

— Из тех мест.

— Она грамотна?

— Нет, — без запинки ответила молодая красавица глядя ему прямо в глаза…

— У нее здесь есть родственники или земляки?

— Нет, она здесь одна.

У Волкова вопросов больше не было, вернее, вопросов не было к госпоже, а служанке он задал бы еще десяток и он произнес:

— Спасибо.

— Если у тебя будут еще вопросы, и ты захочешь их задать, пришли сначала своего холопа, чтобы получить разрешение на это, — холодно произнесла красавица.

Солдат ничего не ответил, он повернулся и пошел к своей башне. Он шел, пытаясь не хромать. Так, не хромая, он дошел по стене до своей башни, закрыл дверь и перевел дух. Здесь по-прежнему воняло кошками, а его самого потрясывало. Давно, давно его никто так не выводил из себя как эта… женщина. Надменная и заносчивая до хамства, каждым своим словом пытающаяся оскорбить, унизить.

Он зашел в свою комнату, тут было тепло, тут был Ёган, запах кошек почти не чувствовался, горел камин. Слуга принес большую кучу сухой соломы, накрыл ее рваной дерюгой, устроив себе добрую постель, и валялся, глядя в потолок. Солдат уселся на кровать, протянул ногу Ёгану, тот потянул сапог:

— А как народ относится к госпоже? — спросил Волков, из головы которого все не шел разговор с молодой госпожой.

— К госпоже-то? Хорошо. Она добрая, набожная, на праздники детям пряники дарит.

— Добрая, набожная?

Солдат понял, что они говорят о разных госпожах.

— Я имею в виду дочь барона, — сказал Волков.

— А, так вы про эту? Ну, так что ж, барыня она.

— Барыня? — солдат не понял смысла вложенного Еганом.

— Ага, барыня. Мы холопы, а она барыня. Она нас вроде и не видит, мы вроде есть, а вроде нас нет. Так же и мы к ней.

— Ничего я не понял, — сказал Волков, подавая вторую ногу Ёгану. — Видит, не видит, любите вы ее?

— Ну а как тут объяснить? Вот, к примеру, барона все боятся, но уважают. Баронессу все любят, она и на лекаря денег может дать, и подарки на рождество дарит, а молодая госпожа… ну, даже не знаю. Вот как-то гнала она лошадь по деревне, и сбила мальца десяти лет, малец в грязь кубарем, а она как ехала, так и ехала, даже не глянула.

— Насмерть?

— Да нет, вроде выжил. То-то и оно, что даже вы спросили, а ей все равно, она как ехала, так и ехала. Любой человек, даже такой как вы, жалость бы проявил…

— Что значит, такой как я? — спросил Волков, укладываясь на перину.

— Ну, такой как вы — душегуб.

— Что? — солдат приподнялся на локте. — Я, по-твоему, душегуб?

— Ну а кто ж вы? Вы за свою жизнь сколько душ на тот свет спровадили? Молчите? Вот то-то и оно, много.

— Да ты-то откуда знаешь?

— Да как откуда же? Вы ж только на днях четверых проводили. Да еще каких! — Ёган поднял палец вверх. — Что б таких на тот свет спровадить, руку-то надо набить. И, думаю, не одной дюжиной обошлось, — он на секунду задумался, как будто считал что-то, и затем кивнул головой. — Точно не одной.

— Дурак ты. Что же они, по-твоему, ангелы были? Или они меня не убили бы, если смогли?

— Ну, уж не ангелы они были и убили бы вас за милую душу, не будь вы такой ловкач. И наших бы еще побили, да только все одно — они души божьи.

— И, значит, я душегуб.

Ёган выразительно развел руками и начал чистить сапоги.

— А раз ты такой правильный, что ж ты просил меня научить тебя воинскому ремеслу? Тоже хочешь стать душегубом?

— А что ж, — вздохнул Ёган, — глядя на вас, скажу: душегубство дело прибыльное.

— Ну, раз прибыльное, то надо учиться. Бери-ка копье, щит, и давай, учись. Только на улицу иди.

— Что, сейчас что ли?

— А что такого?

— Так темнеет уже.

— Ничего, триста раз сделаешь, и спать пойдешь.

— Ну…

— Бери копье и иди учиться, — настоял солдат. — Ишь, тоже мне, святоша…

Ёган вздохнул опять и полез в кучу, где были сложены доспехи и оружие.

— И не ставь сапоги мои так близко к огню, болван. И поутру что бы не забыл смазать их салом, и что б на заре кони были уже оседланы, не дай бог проспишь.

— Ясно, — грустно сказал слуга, а Волков повалился на перины.

Давно, давно он не испытывал таких ощущений: тепло, мягко, сытно, ничего не болит, и не нужно в ночь и в дождь заступать в караул. Вот так и жили благородные. Так жили обладатели гербов. Он думал, если все получится, то у него тоже будет герб, и дом, и перины.

Он задвинул занавеску кровати и теперь даже сквозняк не беспокоил его, даже можно было пока не укрываться, и тут черт дернул его подумать о женщинах и он сразу вспомнил ее. И десяток мыслей начали рвать его предсонное умиротворение в клочья, как волки дерут падшую лошадь. Он начал вспоминать весь разговор, вспоминал все до мелочей. И сейчас, вспоминая это, он понял, что построил бы разговор иначе, произносил бы другие слова, и стоял бы по-другому, и смотрел бы правильно, и использовал бы другие интонации. Собственные ошибки и откровенное хамство молодой госпожи вызывало в нем прилив раздражения. Каждая колкость этой девицы провоцировала в нем новую волну гнева. И сон ушел, не оставив и намека. В узком окне стало совсем черно, а он все лежал и злился. Уже и Ёган вернулся неразговорчивый, завалился на свою солому и молчал.

— Как зовут молодую госпожу? — спросил солдат.

— Хедвига, а обычно Ядвигой.

— Хедвига, — повторил солдат. — Капризная или воинственная. Ей подходит. А что же она не замужем? Иль приданного мало?

— Женихи-то были, приезжали, много было. Сватов приезжали вереницы, что крестный ход. Вроде даже граф какой-то приезжал старый.

— И что?

— Да ничего, до сих пор не замужем она.

— Ну, а дело-то в чем?

— Ну, а я почем знаю?

— Ну, а что говорили?

— Да ничего не говорили. Дура она, говорят. Давайте уже, господин, спать будем, мне вставать затемно, а мне еще сало для сапог найти.

— А еще тебе палку в виде меча выстругать и палку в виде копья, и щит сплести. Плести-то умеешь?

— Плести — дело не мудреное, все умеют. А зачем это?

— Чтобы не бездельничал.

— А когда это будет нужно? Завтра что ли?

— Нет, к воскресной мессе, болван. Конечно же, завтра. Учить тебя буду. Ты ж хотел учиться?

— Хотел… завтра сострогаю.

Ёган замолчал. И солдат молчал. Ёган вскоре заснул, а вот солдат заснуть уже смог. В комнате было уже не тепло, а жарко, и от того, что ворочался с боку на бок — рука заныла, и мысли лезли в голову, и воспоминания, и лица, лица. Лица врагов, лица командиров, лица подчиненных, лица друзей и их могилы, и девица эта хамоватая, дочь барона. Как вспоминал про нее, так хоть вставай за меч хватайся. Он и вставал, подходил к узкому окну, смотрел в темноту. Теплый ветер заносил в окно морось. Ёган храпел. Где-то далеко завыл волк, тут же в деревне ответила лаем собака, затем другая, и еще одна совсем рядом с замком, и тут же дружно, хором, отозвались собаки из псарни барона. Но видимо разбудили псаря, тот их успокоил, а Ёган все храпел. Солдат подошел к нему и пнул в ногу.

— Чего? — проснулся тот.

— Хватит храпеть, спать не даешь.

— У-у-у… прям как моя жена, — пробурчал слуга, поворачиваясь на бок.

Волков лег, огонь в камине догорел, было тепло.

«Как бы заснуть-то, а то вставать уже скоро, — размышлял он, — главное — не вспоминать эту бабу». И тут, где-то совсем рядом, заорал первый петух.

«Ну вот, можно уже не ложиться», — солдат вздохнул.

— Господин, господин, вставайте, ну, завтрак на столе, кони оседланы, стоят, бабки уже, вон, в церкву пошли. Поедем мы сегодня в монастырь? И сержант вас спрашивает.

☠ ● ☠ ● ☠

У аббата было много дел. У солдата тоже, но дела аббата, видимо, были важнее, и поэтому солдат терпеливо ждал, пока тот освободится. Он давно уже передал письмо отца Виталия и сидел в приемной на черной, древней лавке. Наконец, тяжелая дверь отворилась и молодой, лысый монах, войдя, произнес:

— Отец Матвей просит вас.

Солдат вошел в большую обеденную залу. Света здесь было немного, потолки черны, закопчены, столы и лавки старые, тяжелые. На одном из столов лежали большие листы, на них были планы и чертежи. Рядом сидел немолодой уже монах, на его груди, на простой веревке, висел деревянный крест. Монах был почти лыс, он встал, улыбнулся, сделал шаг навстречу. Совсем не стариковские глаза глядели на солдата, пытливые и внимательные. Монах подал руку, Волков коротко поклонился, взял руку монаха и поцеловал.

— Рад, действительно рад видеть вас, доблестный воин, победитель дезертиров и новый коннетабль Рютте. Отец Виталий пишет о вас в превосходных формах.

— Как бы он меня не переоценил. Он слишком добрый человек.

— Верно, верно, он у нас такой.

— Вы знаете, о чем я хотел вас попросить? — сказал Волков.

— Знаю, — ответил аббат. — Но я вам откажу.

Солдат растерялся, даже опешил, он никак не ожидал такого быстрого отказа.

— То есть… Я просто хотел, чтоб в феоде Рютте… я просто хочу в Рютте навести порядок.

— Там не будет порядка, пока сам сеньор и есть беспорядок.

Солдат смотрел на него непонимающе.

— Да, да, сын мой. Ваш наниматель вздорный пьяница, задира и дуэлянт. Жадный человек, дерущий со своих холопов последнее, — монах вздохнул. — Люди его — самые бедные в графстве, стыдно сказать, но настоятель прихода в Рютте — просто нищий. Вы ведь видели отца Виталия?

— Видел, он мне показался отзывчивым и понимающим.

— Добрейший человек. Он сам чинил крышу в приходе с добрыми людьми, которым ему нечем было заплатить.

— Мне казалось, что моя затея — богоугодное дело, — произнес солдат. — Может, его люди так бедны, потому что нет порядка в земле его?

— Именно, именно. Я звал его приехать поговорить многократно. Он не явился. Я не гордец, я поехал к нему, он меня не принял. Я не гордец, я поехал к нему еще раз, а он демонстративно уехал на охоту. Он не хотел говорить со мной, потому что знает, что грешен, и не хочет каяться.

— И все-таки, я думаю, хороший аудит улучшит положение людей в феоде.

— И я так думаю. Точно так же, как вы. Но, полагаю, что начинать нужно с головы, сын мой. Пусть фон Рютте сам приедет, я хочу, что бы этот задира поговорил со мной. Просто поговорил.

— Странно, — вздохнул солдат. — А мне один поп говорил, что церковь всегда будет поддерживать богоугодные дела, не выставляя предварительных условий.

— Сын мой, — аббат усмехнулся, — строя баталию против кавалерийской атаки, что бы вы раздали своим войнам: мечи или пики?

— Конечно, пики.

— Вы знаете наверняка?

— Конечно. Я сам стоял в таких баталиях.

— А я знаю наверняка, что такое богоугодное дело, и я бы дал вам четырех грамотных и знающих толк в хозяйстве братьев. Несмотря на то, что я затеял большую стройку, и они мне самому очень нужны. Но, пока барон не приедет, я вам их не дам.

— Я поговорю с бароном.

— Поговорите-поговорите, но не думаю, что у вас получился. Барон упрямее, чем любой баран в графстве.

Солдат посмотрел пристально и произнес:

— Мне кажется, вы его не очень любите.

— Его не любят все, кто его знает, а мне не любить не позволяет Господь. Так что, наоборот, я всем сердцем жду его.

— Его, что, все не любят?

— Ну, как вам сказать, ровно год назад он остановил в своих землях барона из соседнего графства, предложил ему отобедать. Тот отказался, сославшись на спешку, и тогда наш фон Рютте в порыве гостеприимства зарубил его коня. Сын того барона возмутился, за что фон Рютте вызвал его на поединок и тяжко ранил бедного юношу, оставив его без глаза. Дело закончилось бы войной, если б не наш добрый граф, царствие ему небесной. Ну, а с нашими баронами фон Рютте перессорился давно и со всеми.

— Теперь мне все ясно, — сказал солдат.

— Кстати, а как ваши раны?

— Ваши медики — волшебники, творят волшебство. С каждым днем чувствую себя все лучше и лучше.

— Не волшебство, — аббат поднял палец, — а божий промысел, сын мой, божий промысел. В общем, я жду фон Рютте у себя, пусть приедет.

Солдат понял, что аудиенция закончилась, поклонился и вышел. Сразу решил пойти к лекарю. Старшего лекаря не было, и его принял юный брат Ипполит. Он смотрел и плечо, и ногу и остался доволен состоянием ран. После этого солдат и Ёган покинули монастырь.

Теплый ветер рвал тучи, иногда на минуту появлялось синее небо. Дождя не было вовсе. Волков ехал мимо замка госпожи Анны. Конечно, это был не замок, в военном понимании этого слова. Слишком низкая и тонкая стена, да и сам маленький. Ворота скорее красивые, чем крепкие, окна в донжоне огромные, да еще и застекленные. Оборонять такой замок занятие бессмысленное. Не замок, а пряник. Солдат отвел глаза, и тут же забыл про замок фрау Анны, и думал о том, что аудит ему придется проводить самому, а он ничего не знал про устройство феода.

— Нет, ничего не выйдет, — сказал он вслух.

— Чего не выйдет? — поинтересовался Ёган.

— Где взять нового управляющего для фон Рютте?

— Почем же я знаю? Вот, старосты, к примеру, они из наших, деревенских, только грамотные. А вот откуда брать управляющих мне неизвестно. Из города, наверное.

Солдат вздохнул. Он размышлял о том, как уговорить упрямого фон Рютте съездить к упрямому аббату, иначе ему грозило застрять тут надолго. Так они и ехали, беззаботный Ёган и озабоченный солдат, пока Ёган не сказал:

— А вон и Клаус со стражниками.

— Где? — спросил Волков.

— Да вон же. По кустам лазят справа от дороги.

Волков пригляделся и действительно увидел людей:

— Ну и глаза у тебя, — произнес он.

— Ага. Глаза у меня добрые. Да и ваши не хуже, раз тоже видите.

Вскоре они подъехали к егерю и двум стражникам барона. Веселая собака Клауса радостно побрехала на них, пока егерь на нее не цыкнул. Он был бодр, а вот стражники были не на шутку замордованы.

— Ну, чем порадуете? — спросил Волков.

— Запах есть, — сообщил Клаус. — Собачка его берет. И след есть. Тут он где-то. Мне бы пару дней без дождя и нашел бы.

— Тут где-то, — буркнул Волков. — Где?

— Воды много, он ходит из лужи в лужу, из лужи да в болотце. Собачка-то у меня умная, да нюхать лужи не умеет, теряет след. Возьмем, чуть пройдем — теряем, опять возьмем, чуть пройдем — опять теряем.

— Ищи, мы должны его найти.

— Буду искать, вот только… — Клаус посмотрел на стражников.

— Чего?

— Господин коннетабль, отпустили бы вы вот этих, — произнес егерь, кивая на уставших людей барона. — Один шум от них. Ветками хрустят, что кабаны. И лаются еще. Побить грозятся. Быстро ходить не могут, мне их ждать приходится.

— Пусть будут, ты даже не знаешь, кого ты ищешь. Набредешь вдруг — не убежишь, а они помогут, — и добавил, обращаясь к стражникам: — Охраняйте его.

И поехал в деревню.

⠀⠀

Глава восьмая Фрау Анна

Напрасны грёзы, юный воздыхатель

Все здесь её расположенья ищут

Но что б её расположенье заслужить

Вам меч придётся, сударь, обнажить

В замке его уже ждал сержант и четыре стражника. Взяв кусок сыра и хлеба на кухне, Волков снова сел на коня.

— Куда поедем? — спросил сержант.

Солдат достал из кошеля письмо, развернул его на ноге, стал читать, одновременно жуя хлеб и сыр. И произнес:

— На мельницу.

— У нас их две. Ветряная вон она, рядом совсем, а…

— С нее и начнем.

— А что там?

— Обыщем, посмотрим.

— А ищем-то что?

— Сам не знаю, — Волков почесал подбородок. — Как найдем — так скажу.

Мельница была действительно рядом, чуть севернее замка. Стояла на небольшом пригорке, ловила ветер. У мельницы стояли две подводы. Мужики привезли хлеб, а поэтому мельник был недружелюбен, бубнил, что работать надо. Хотел знать, что нужно и чем он может помочь. Солдату он казался подозрительным, но даже самый тщательный осмотр мельницы ничего не дал. Даже кусты в округе осмотрели, но ничего не нашли. Волков был разочарован. Хотя и не надеялся на быстрый результат. Но, в общем, денек был явно неудачный. Аббат отказал дать монахов для аудита, Клаус никого не выследил, на мельнице ничего интересного не нашлось.

— Все, — доложил сержант, — на чердаке тоже ничего нет. Только шестерни, да пыль, да помет голубиный.

— Едем в замок, — сухо ответил Волков.

Во дворе замка его поджидал старый слуга барона, Ёган. Он важно поклонился и произнес:

— Господин коннетабль, господин барон просит вас на ужин.

Меньше всего сейчас хотел солдат, так это сидеть с бароном. Седой Ёган с торжественным видом ждал ответа, а солдат молчал и искал повод, чтобы отказаться. И в эту минуту в замок въехал верховой. Это был мужчина средних лет в хорошей одежде и на хорошем коне.

— Где коннетабль? — спросил он у стражников, которых, видимо, знал, после приветствия.

Один из стражников указал на Волкова. Мужчина слез с лошади, подошел к нему, снял шляпу и, поклонившись, произнес:

— Моя госпожа фрау Анна шлет вам письмо, господин, — он протянул бумагу.

Волков взял бумагу, развернул и начал читать, несмотря на то, что слуга барона ждет ответа:

«Милостивый государь, — его чуть покоробило, это было обращение к благородному, — сегодня вы были в монастыре и проезжали мимо моего замка, я очень надеялась, что вы ко мне заедете, но вы проехали мимо. Может, вы соберетесь к ужину, я буду очень рада вас видеть. Ответ передайте моему человеку».

Солдат задумался. Еще меньше, чем барону, на ужин, ему хотелось ехать на ужин к госпоже Анне. Ехать обратно почти до монастыря. И ужинать с женщиной, которая только что потеряла своих детей. Более унылого вечера представить было невозможно. Мало того, ему может быть придется возвращаться ночью, после наступления темноты. Но отказаться было бы невежливо, потому что он обещал навестить ее. И к тому же, он надеялся кое-что узнать. Что-нибудь интересное о семье барона. Солдат повернулся и сказал седому Ёгану:

— Передай господину, что я, к сожалению, не смогу прийти. Я немедленно поеду к госпоже Анне, — и крикнул своему Ёгану: — Не расседлывай лошадей, мы едем.

— Да что ж такое, покоя нам нет. Мы еще не обедали даже сегодня, — возмущался слуга.

— Хватит болтать, — произнес Волков. И, обращаясь к слуге госпожи Анны, сказал: — Передай госпоже, мы будем.

К ним подошел сержант.

— Господин коннетабль, а нам что завтра делать?

— Двоих людей дашь егерю, а сам и еще четверо будьте готовы утром, водяную мельницу обыщем.

— Ясно, будет исполнено.

Солдат прошелся по двору замку, разминая ноги и о чем-то думая, затем сел в стог соломы, посидел, подумал, а затем под стенания Ёгана сел на коня.

— Да, съездим к госпоже Анне, познакомимся, хотя и не охота, конечно.

— Да еще как не охота, — вставил Ёган, садясь на коня, — в такую даль переться.

— Это нужно сделать.

☠ ● ☠ ● ☠

Замок фрау Анны был мал снаружи и мал изнутри. Покоев и построек во дворе не было. Конюшни, хлев, склад были пристроены к стенам, а донжон был высок, там, видимо, и жила госпожа. Но вот что отметил про себя солдат, так это удивительный порядок и чистоту. Волкова и Ёгана встретили люди в доброй одежде и забрали у них коней. Тот человек, что привозил письмо солдату, поклонился и жестом пригласил пройти в башню. На первом этаже донжона был на удивление опрятный склад: мешки лежали ровно, высокие корзины у стен стояли аккуратно, двери на замках говорили о многих нужных в хозяйстве продуктах и вещах, которые лучше хранить под замком. Широкая лестница с низкими удобными ступеньками вела на второй этаж, там была кухня и людские, а выше были покои. Ёгана человек фрау Анны оставил на кухне, а солдата пригласил на следующий этаж.

Да, это были покои госпожи. Все здесь выдавало хозяйственность и аккуратность женщины. Замок барона казался грязной казармой по сравнению с этим чистым и уютным домом. Мебель здесь была великолепной, гобелены и ковры роскошными, а окна были огромны и застеклены. И еще, что приятно удивило солдата, так это то, что госпожа Анна была вовсе не стара и вполне себе красива. Она мягко улыбалась, глядя на него. Волков галантно поклонился, чуть откинув плащ, госпожа Анна кивнула в ответ. Слуга забрал у него плащ, а хозяйка жестом пригласила его в кресло к огню.

— Очень рада, что вы согласились навестить меня.

— Ваше приглашение для меня большая честь.

Она была в трауре, хотя черное платье из шелка было слишком облегающим для траурного. Черные кружева до подбородка, черные манжеты, а на голове у нее был не траурный атур, как на кладбище, а домашняя черная заколка из черных кружев. Волосы ее были густы на удивление, и ровно уложены, и среди них не было ни единого седого. Солдат отметил, что женщина использовала и румяна, и белила, и подводку для глаз.

«Интересно у нее проходит траур, — подумал он и еще подумал, разглядывая ее. — Да, двадцать лет назад она была ослепительно красива».

И еще он понял, что вдаваться в воспоминания об умерших детях она не будет. Уж слишком много белил и румян было у нее на лице.

— Ужин скоро будет, — глядя на Волкова большими серыми глазами, говорила госпожа Анна. — Вы голодны?

— Если скажу «нет» — совру, я едва позавтракал, пообедать не успел, было много дел сегодня.

— Я видела, когда вы выезжали из аббатства.

— Да, я был у аббата. Зря съездил.

— А что вы хотели от аббата?

— Хочу устроить проверку всего хозяйства фон Рютте. Люди поговаривают, что его управляющий его обворовывает.

— И не удивительно, — вдруг жестко сказала фрау Анна. — Рютте болван и пьяница, он и понятия не имеет, как вести хозяйство, и, конечно же, его обворовывают.

— Возможно вы и правы, — Волков развел руками. — Но теперь я его коннетабль, и я должен навести порядок в его баронетстве.

Солдат был чуть-чуть ошарашен раздражением, с каким хозяйка говорила о бароне, а она сидела, теребила манжет на рукаве и продолжала:

— Его феод худший в графстве.

— Надеюсь, что мне удастся это исправить. Только вот аббат отказался мне помочь. Видимо, не вы одна недолюбливаете фон Рютте.

— В нашем графстве нет людей, которым бы нравился этот олух.

Слуга принес красивые, стеклянные бокалы, разлил в них вино, после тоста вежливости Волков попробовал. Вино было неплохим.

— И что же вы собираетесь делать? — спросила госпожа Анна, принимая тост и отпив вина.

— Не знаю, придется проводить аудит своими силами.

— Вы же воин, неужели вы справитесь с цифрами?

— Когда-то я был ротным писарем и ротным казначеем. Кое какой опыт у меня есть. Вот только не знаком я с тонкостями ведения хозяйства.

Он почему-то понадеялся, что сейчас эта красивая женщина предложит ему помощь, но та только отпила вина и спросила:

— А что ваши люди делают у дороги рядом с болотом? Там ведь ваши люди?

— Да, мои, — солдат замолчал, не зная, как бы объяснить ей, чтобы это не выглядело глупостью. — Понимаете, там бродит один… даже не знаю, как его назвать…

— Человек, — предложила фрау Анна.

— Ну да, человек, — согласился Волков. — В общем, он напал на меня, когда я был один и возвращался от лекаря, как коннетабль, я должен его найти и повесить, чтобы другим неповадно было.

— А я знаю, где он прячется, — вдруг произнесла женщина.

— Знаете? — искренне удивился солдат. — То есть вы его видели?

— Дважды. После того, как убили моего сына, я плохо сплю, — она встала и пригласила Волкова. — Пойдемте.

Солдат поставил бокал на стол и пошел вслед за женщиной. Они поднялись на этаж выше, там были покои госпожи, но в них они не задержались, солдат шел сзади нее по лестинце и не отрывал взгляда от крепкого и соблазнительного стана госпожи Анны под тонким шуршащим шелком, так поднялись еще выше, на крышу донжона, и подошли к зубчатой стене.

— Видите тот остров в болоте, — женщина указала рукой. — Вон он, с березами.

— Вижу.

— Я дважды видела, как этот человек возвращался туда.

Солдат глядел на остров, а сам думал о том, что от этой женщины пахнет просто великолепно. Солдат смотрел на нее и невольно сравнил ее с дочерью барона. Он даже на секунду забыл, зачем они здесь стоят, и, придя в себя, сказал:

— Обязательно проверю это. Завтра же.

— Он возвращается с рассветом. Один раз нес что-то.

— Вы разглядели это? Отсюда? У вас хорошее зрение.

— У меня все хорошее, здоровьем бог не обидел, — отвечала фрау Анна, глядя ему прямо в глаза.

— Бог не обидел вас не только здоровьем, но и красотой, и умом.

— Да, это так, — спокойно произнесла фрау Анна. — Ни здоровьем, ни красотой, ни умом Господь меня не обделил. А вот со всем остальным у меня не так хорошо.

Она замолчала, но в этом молчании осталась недосказанность. Солдат тоже молчал, он знал, чем господь ее обделил.

— А как ваше здоровье? — спросила женщина.

— Монахи говорят, что рука восстановится, хотя прежней уже не будет, а хромота… от нее, наверное, мне не избавиться никогда. Лекари говорят, что со временем она уменьшится и будет не так заметна, но не более того.

— Она вас не портит, я ее почти не заметила. Мой граф… — она случайно сказала «мой» и тут же исправилась. — Наш старый добрый граф тоже чуть прихрамывал, на турнире под ним убили коня, он рухнул и сломал графу ногу, и ничего… Впрочем, пойдемте, ужин, наверное, уже готов.

Они спустились в залу, ужин, действительно, был уже готов, и стол был уже накрыт. Солдат с удивлением увидел блюдо, которого здесь не должно было быть.

— Это рис? — он указал на блюдо.

— Да, — улыбнулась госпожа Анна. Она была удивлена тем, что он знает это блюдо. — Вы его пробовали?

— Да, я почти два года провел на юге, там, в портах, сарацины-купцы часто его готовят, да и местные употребляют.

— Вас ничем не удивишь. А что вы делали на юге?

— Воевал, — солдат не хотел распространяться. — А что обычно еще делают солдаты?

Но фрау Анне было интересно:

— Неужели там тоже были еретики?

— Нет, еретиков там не бывает. Просто муниципия Верго подняла восстание против окрестной знати. Фриза и фризийские нобили поддержали знать. Нас наняли фризийцы, полтора года мы воевали за них, но у них кончились деньги, и тогда нас нанял дож Верго, у него всегда водилось золото, мы стали сражаться за него.

— Неужели так можно? — удивилась госпожа Анна.

— Конечно можно, заказчик нам не сеньор, и мы ему не присягаем. Если он не исполняет контракта, то капитаны и ротмейстеры собирают совет и объявляют заказчику, что больше мы ему не служим. Это значит, что мы свободны и вправе наняться к другому заказчику, — вспоминая что-то, Волков улыбнулся.

— Судя по всему, вам нравились те времена?

Они уселись за стол, слуга подвинул стулья госпоже, а потом и солдату.

— Я был молод, — продолжал Волков. — Война не казалась мне работой тяжелой, вокруг меня было солнце, море, много зелени, вино было дешевое, еда вкусная, и платили нам неплохо.

— А женщины? Говорят, женщины на юге горячи?

— Женщины там действительно горячи, но вот таких красавиц как вы, я там не видел.

Фрау Анна чуть покраснела:

— Вы мне льстите.

— Нисколько, я говорю правду.

— Ну что ж, тогда давайте выпьем, — она подняла бокал.

— Давайте за красоту, — Волков тоже поднял бокал.

Рис. Он давно не ел риса. Рис с жареным луком и свининой был великолепен. И пирог с зайчатиной и трюфелями, и гусиный паштет, и окорок, запеченный в горчице. Признаться, солдат уже забыл вкус горчицы. Давно не ел такого. Они ели и говорили, вернее, говорил он, а она, в основном, задавала вопросы и улыбалась. Он же старался ее ни о чем не спрашивать, потому что знал, о чем будет говорить женщина, недавно потерявшая своего мужчину и своих детей. Она раскраснелась от вина и стала еще красивее.

— А вам нравится мой замок? — спрашивала фрау Анна.

— Он великолепен.

— Правда?

— Пряничный дом из сказки. А окна! Сидим словно на улице, так необычно, и не нужно ни ламп, ни свечей, ни факелов, и еще у вас тут удивительный порядок и в покоях, и во дворе. Вот только оборонять его будет сложно.

— Оборонять? — она засмеялась, но как то не естественно Волков почувствовал в ее смехе наигранность. — Вы настоящий солдат. Кто ж на меня, одинокую женщину, может напасть? Еретики? Они дважды проходили рядом, там, за рекой, на наш берег ни разу не переходили.

— Ну, конечно, никто, но я… — он не договорил, поднял палец вверх и спросил:

— Чувствуете? Что это?

— Где? Что? — женщина стала серьезной. Даже чуть испуганной.

— Чувствуете запах?

— Запах? А что за запах?

— Запах кофе!

— Ах, да, я велела сварить нам кофе. Вы знаете и про кофе? — она даже расстроилась. — Вас и вправду ничем не удивить.

— Конечно, вы меня удивили, я ищу его везде, но ни один местный купец им не торгует.

— К счастью, у меня есть один купец, который им торгует, — улыбнулась женщина. — Вы любите кофе?

— Поначалу, во время компании во Фризии, я его терпеть не мог, мои друзья его пили, а я считал его мерзкой жижей.

— Мерзкой жижей? — она засмеялась.

А солдат снова невольно сравнил ее с дочерью барона.

— Да, — чуть помедлив, произнес он. — А потом полюбил, распробовал.

— Один добрый купец возит мне рис, сухофрукты, специи и кофе. Сейчас нам его принесут.

И действительно, слуга поставил на стол две красивые чаши с черной жидкостью, а рядом небольшие тарелки из серебра с серебряными ложками. На тарелках лежала белоснежная масса.

— А это что? — спросил солдат, разглядывая содержимое тарелки.

— Это сливки. Берите ложку, пробуйте.

— Это сливки? — солдат взял ложку, но не решался попробовать.

— Сливки. Попробуйте, это просто взбитые сливки.

Волков зачерпнул ложечкой белой массы. Он не помнил, когда последний раз пользовался серебряной посудой. Даже на пирах у герцога, где гвардейцев первого круга, к которому принадлежал он, сажали с гостями за стол, серебряная посуда ему не доставалась ни разу. Гвардейцы, обычно, сидели в самом конце стола. А теперь он пробовал сливки.

— О, да тут сахар!

Госпожа Анна кивнула, улыбнулась, тоже попробовала сливки и запила их кофе. Волков последовал ее примеру, и вкус был удивительный.

Тем временем, за огромным окном начинало темнеть, и солдат стал думать, что пора бы прощаться, уж очень ему не хотелось возвращаться в темноте, а путь до замка барона был не близкий. А слуга госпожи Анны тем временем принес канделябры с толстыми свечами и зажег их.

— Скажи всем — пусть ложатся. Сам тоже можешь идти спать, — тихо распорядилась фрау Анна.

Слуга поклонился и вышел, а солдат недоумевал, если она отпустила слуг, значит… Наверное, он останется ночевать здесь.

Отличный ужин, разговоры, ни слова о погибших детях, кофе, серебряная посуда, что это красивая, благородная и богатая женщина может хотеть от солдата-простолюдина? Волков был высок ростом, малорослых в гвардию герцога де Приньи не брали. Он был хорошо сложен и крепок, жирных и хилых гвардейцев не бывает. Возможно, он был даже привлекательным, но солдат прекрасно знал, что вряд ли благородная женщина будет путаться с простолюдином, а значит пришло время выяснить, зачем его пригласили. Он отодвинул кресло и встал.

— Ужин был великолепен, как и хозяйка этого дома, но мне пора.

— Нет, не пора, — сказала женщина, даже не улыбнувшись. — Ваши кони расседланы. Ваш слуга накормлен и спит, наверное; на небе тучи, дождь собирается, скоро совсем будет темно.

— Мое дальнейшее пребывание тут, бросит тень на вашу честь. Я должен ехать.

— Ничего вы не должны, а о своей чести я все уже выслушала двадцать лет назад, и ничего нового о себе я не услышу.

Женщина говорила спокойно и твердо. Перечить ей было бы не вежливо.

— Вам подготовлены покои, — произнесла фрау Анна.

— Спасибо, — ответил солдат.

Но дело было в том, что были некоторые нюансы, о которых он не готов был говорить с благородной дамой, а вот она, видимо, была готова:

— В вашей комнате, — продолжала женщина. — Есть ванна с водой. Я слышала, вы моетесь каждое утро, и уборную вам искать во дворе нет нужды, она прямо в вашей комнате.

Солдата бросило в жар, ему было неудобно. Он смотрел на женщину, глупо улыбаясь, а она смотрела на него и улыбаясь с вызовом. Волков думал, как сказать ей, что без посторонней помощи он даже не может снять бригантину и сапоги и поэтому он произнес:

— Тем не менее, мне нужен будет мой слуга.

Женщина продолжала улыбаться, видя его замешательство и ответила:

— Не волнуйтесь, я помогу вам снять ваш доспех. Кстати, вы его всегда носите?

— Всегда, это привычка, — отвечал он растерянно.

Волков еще больше смущался, а она продолжила:

— И сапоги тоже.

— Сапоги? — рассеяно переспросил солдат.

— Да, сапоги, иногда граф приходил пьяный и валился на кровать прямо в сапогах. Я не звала слуг, все делала сама.

Солдат почувствовал себя неуверенно. После последней фразы красивой, богатой и благородной женщины он уяснил для себя одну вещь: он зачем-то был нужен ей. А что благородной женщине может быть нужно от солдата? Только одно — меч. И это плохо. Или еще одно — нож. И это еще хуже. Вся приятная томная расслабленность и легкое опьянение исчезли мгновенно, и сейчас Волкова волновал только один вопрос: она кого-то боится, или ей надо кого-то убить? А кого может бояться благородная дама в своем замке? Либо того, кто здесь в замке, что маловероятно, либо того, кто может сломать игрушечные ворота игрушечного замка. Ну, а если ей надо кого-то зарезать, то явно это не простолюдин. Простолюдина она могла бы убить при помощи слуг.

Он молчал, стоя у стола, а она сидела за столом и смотрела на него неотрывно. Ждала. А вот ему меньше всего хотелось ввязываться в какие-то дрязги местной знати, ему и своих дел было достаточно и он произнес:

— И все-таки мне лучше будет откланяться.

Она встала, ее красивое лицо было уже не столь радушно:

— Ну что ж, поступайте, как считаете нужным, — произнесла фрау Анна холодно. Но помимо холода в ее словах чувствовалось еще и раздражение, а может быть даже и отчаяние.

«Слава Богу, что все так закончилось, — подумал солдат. — Без угроз и посулов. Сейчас найду Ёгана, оседлаем коней и доедем до монастыря, где я буду ломать ворота, пока мне их не откроют».

Он поклонился, повернулся и пошел к выходу, но услышал торопливые шаги и шелест юбок, и понял, что все вовсе не закончилось, а только начинается. Быстро догнав его, госпожа Анна сделала то, что не делала до нее ни одна благородная женщина. Она взяла его за руку. Остановила, развернула к себе, заглянула в лицо и тихо заговорила:

— Ну, куда вы поедете? На улице ночь!

Она стояла так близко, что Волков чувствовал ее дыхание на своем лице.

— До замка барона вы даже за полночь не доберетесь.

Конечно, она была права, но он не собирался ехать в Рютте, он готов был переночевать в монастыре, но теперь солдат был уверен, что женщину что-то тревожит, он стоял и смотрел на нее в упор, а она продолжала:

— Ну куда вы поедете? Поглядите в окно, там облака, ночь, там пальцев на вытянутой руке не видно, оставайтесь, на улице, кажется, дождь пошел.

Она смотрела на него выжидающе. Ждала его решения. Почти не дышала и крепко держала его за руку. А Волков прекрасно понимал, что лучше ему уехать, и побыстрее. И он произнес:

— Хорошо, я останусь.

Она обрадовалась, потянула его к столу, взяла канделябр со свечами и за руку повела его вверх по лестнице, в покои. Но не в свои, а в те, что предназначались ему. Здесь было тепло и уютно, на полу лежал толстый ковер. Медная ванна, стоявшая рядом с камином, была наполнена водой. Солдат попробовал воду. Вода была теплой. Честно говоря, он чувствовал себя неловко, он не знал как вести себя с дамами. Это не крестьянская девка, и не маркитантка, и не дочь трактирщика. А фрау Анна тем временем уселась на высокую кровать и, не стесняясь, подобрала юбки, положила себе ногу на ногу и начала развязывать шнурки на изящном сапожке из желтой кожи, а он стоял и смотрел на ее колени в нитяных серых чулках. Сняв сапог, она принялась за второй, а после проворно скинула платье и осталась в легкой рубашке. Одним движением распустила волосы. Волков стоял истуканом, молчал и таращился, а красивая женщина с удовольствием тряхнула волосами и подошла к нему:

— Давайте снимать доспех.

Бригантина вещь тяжелая, не для пальчиков благородных дам, но на удивление госпожа Анна легко справлялась.

— Фу, ну и тяжесть, — сказала она, бросая доспех на пол. — Я аж устала.

Солдат не любил, когда его амуниция валяется на полу, но поднимать не стал, только меч он поднял с ковра и поставил в головах кровати.

— Сейчас схожу в уборную, и будем снимать сапоги, — абсолютно спокойно сказала женщина и ушла за ширму. — А потом я вас помою, — донеслось из-за ширмы.

Волков продолжал стоять истуканом даже не шевелился, ждал ее возвращения.

☠ ● ☠ ● ☠

Солдат проснулся. За окном была непроглядная ночь, на столе горели свечи в канделябре. Кто-то тарабанил в дверь. Госпожа Анна простоволосая и испуганная провела рукой по его лицу.

«Ну вот, началось, — подумал Волков, проклиная себя, за то, что остался. — Сейчас мы и узнаем, зачем госпожа Анна оставила нас ночевать».

Ему страшно не хотелось вставать, вылезать из теплой постели. Если и вставать, то только для того, что бы дать в зубы тому, кто ломает дверь, а потом лечь снова. А женщина молча ждала его действий, прижимаясь к нему горячим телом, а Волков знал, что встать придется. Это как перед атакой: никому не хочется лезть в пролом в стене, но все знают, что как только командир заорет, они двинутся вперед. Теперь вместо ора командира кто-то стучал в дверь.

Солдат встал, взял меч. Привычным движением скинул ножны с клинка и двинулся к двери.

— Кто там? — рявкнул он как можно свирепее.

— Это Томас, — донеслось из-за двери.

— Какой еще Томас?

— Это мой управляющий, — сказала фрау Анна, выскочив из постели, спешно надевая платье.

Солдат открыл дверь и увидел мужчину, который привозил ему приглашение от госпожи.

— Что тебе? — спросил Волков.

— Они приехали, — отвечал Томас с заметной долей тревоги.

Томас посмотрел на госпожу, ожидая ответа от нее, но та только одевалась и молчала.

— Кто «они»? — уже жестче спросил солдат.

— Разбойники, — как-то невнятно ответил управляющий.

— Слуга мой где?

— Он тут, со мной, — сказал Томас.

— Я здесь, господин, — донеслось из-за двери.

— Одеваться, — коротко произнес Волков, садясь на кровать.

Пока Ёган помогал Волкову надеть сапоги, госпожа Анна не ленилась, помогала ему надеть рубаху.

— Руку бинтовать будем? — спросил Ёган. Он был встревожен или даже напуган.

— Нет, бригантину давай, — отвечал Волков спокойно и, глядя на госпожу Анну, спросил: — Так что это за разбойники?

— Это… — Она стала помогать Ёгану надевать на Волкова бригантину. — Это нехорошие люди.

— А имена у них есть? Сколько их? Чего они хотят?

— Их семеро, — сказал Томас.

— И кто они? — настаивал солдат, но ему опять не ответили ни госпожа Анна, ни Томас.

— Ясно, — он встал.

Ёган затянул на нем пояс и вставил в ножны меч.

— Сколько у вас людей?

— Двое, — тихо сказал госпожа Анна. — Всего двое, но и они старики. Их сюда прислал старый граф десять лет назад.

— Оружие в замке есть?

— Есть какое-то у них, — тихо сказала женщина, она стояла рядом сильно и волновалась, ломая руки.

— Оружие есть?! — заорал солдат в лицо Томаса. — Арбалеты в замке есть?!

— Да-да, у нас есть один арбалет.

— Мне его несите и поднимайте челядь. Всех во двор. Всем факела и лампы раздать, чтобы светло было, ясно?

— Да, господин, — кивнул Томас. — Сейчас все сделаем.

— И воинов ко мне, хочу на них поглядеть. Ёган, ты со мной. Найди самый большой щит и будь у меня за спиной, ни на шаг от меня.

Ёган и Томас быстро ушли.

— Так вы мне скажете, кто это? — спросил солдат, обращаясь к госпоже Анне. — Это не любопытство. Мне нужно знать, с кем мы воюем.

Но женщина молчала и даже отвернулась от него.

— Кто это? — не отставал Волков. — Дезертиры? Банда лесных грабителей? Барон-разбойник? Кто?

А она опять не ответила. Волков вздохнул, взял со стола канделябр и вышел. Во дворе замка было людно. Перепуганная и заспанная челядь с факелами и лампами. Некоторые были с вилами. В общем, то еще воинство. Среди них, у ворот, было два настоящих воинов. В добрых стеганках, в шлемах, с копьями, с тесаками. Люди уже поседели за военным делом, но были еще крепки. Они подошли к нему сами.

— Здравы будьте, господин.

— И вам здоровья. Кто за воротами? С кем воюем, знаете?

— Так с графом, — сказал воин с седыми вислыми усами.

— С графом? — переспросил Волков. — С каким графом?

— Так с нашим, поскудником.

— С каким графом, не пойму.

— С графом Максимилианом.

— Что за дурь? — удивленно произнес Волков и в этот же момент услышал сильный удар в ворота.

— У них, что там, таран?

— Вроде, прошлый раз грозились принести таран, — сказал второй стражник. — Сломать ворота обещали.

— А что ему нужно-то? — не преставал удивляться солдат, теперь он понимал волнение прекрасной госпожи этого дома.

— Да кто ж его знает? Куражится, сопляк.

Тут снова раздался удар в ворота, а после послышался крик:

— Открывай ворота, старая шлюха!

— Это что, граф так орет? — спросил Волков.

— Вряд ли, — сказал усатый, — кто-нибудь из его дружков.

— Ясно. Ты, — он ткнул пальцем в одного из воинов, — к воротам. Смотри, как там они. Ты, — ткнул в усатого, — со мной на стену.

— Так что, биться будем, — спросил стражник, что шел к воротам.

— С графом?! Со здешним хозяином всего? Да ты ополоумел, братец, — ответил солдат и пошел на стену.

По пути его догнали Ёган с небольшим щитом и копьем, не совсем уместным на стене, и Томас с арбалетом и пучком болтов. Солдат остановился у одного из мужиков, который держал факел, забрал у Томаса арбалет, и при свете факела осмотрел его. Арбалет был старый, крепления были не плотные, тетива чуть трухлявая, из него можно было стрелять, но вот точность, скорее всего, была бы не велика. Солдат отобрал у мужика факел и отдал его Томасу, и они четверо полезли на стену. Раздался еще один удар, на этот раз сильный, с хрустом, послышался смех и снова кто-то закричал:

— Старая потаскуха, лучше открой ворота по-хорошему, все равно мы их сломаем.

Мужчины поднялись на стену, и Волков увидел, что происходит у ворот. Солдат повернулся к Томасу и сказал:

— Так сколько ты говорил этих людей?

— Семеро, — ответил тот.

— А их сколько? — продолжал Волков.

Людей под стеной было девять, четверо с факелами сидели на лошадях, а пятеро, с небольшим бревном, ломали ворота с пьяным смехом. Для них все это было веселье, развлечение.

— Я ошибся, — произнес Томас.

— Из-за таких ошибок всегда гибнут люди, — назидательно сказал солдат и сунул Томасу арбалет. — Натягивай.

Сам принялся рассматривать нападающих, а рассмотрев, крикнул:

— Кто вы такие и что вам надо?

Люди от неожиданности бросили бревно и стали смотреть вверх, те, кто сидели на лошадях — тоже, но вряд ли они, что-либо видели. Волков кричал из темноты, а он их видел всех в свете их же факелов.

— А кто спрашивает? — крикнул один из них звонким, мальчишеским голосом.

— Я, Яро Фольков, коннетабль барона фон Рютте.

— Что это за имя — Яро? Я так пса зову, — крикнул один из них.

— А это и есть новый пес фон Рютте, — добавил другой.

— А вы знаете, коннетабль, — закричал третий, — что два ваших предшественника сдохли за полгода.

— Знаю, — ответил Волков. — Один из них погиб в бою как храбрец на моих глазах.

— Коннетабли этого дурака, фон Рютте, дохнут, словно свиньи от чумки, — произнес тот же голос и все засмеялись, а шутник продолжил. — Кажется, сегодня пришел конец и третьего коннетабля.

— Пусть тот, кто назвал моего барона дураком, назовет свое имя, — крикнул солдат.

— Перебьетесь, — крикнул кто-то. — Много чести.

— Назовите свое имя, или я объявлю вас трусом, — настоял Волков.

— Среди нас нет трусов, — уже серьезно крикнул один из нападавших.

— Да неужели? А как называются люди, нападающие на дом беззащитной женщины, да еще и скрывающие свои имена?

— Назовитесь ему, — повелительно сказал серьезный голос кому-то.

Один из всадников, державших факел, подъехал чуть ближе к стене и крикнул:

— Я фон Ленц. И если нужно, я повторю свои слова фон Рютте в лицо.

— Вам не стоит утруждать себя, ваши слова я передам барону сам, и мне почему-то кажется, что он захочет проверить, так же остер ваш меч, как ваш язык.

— Это если ты переживешь сегодняшнюю ночь, — крикнул кто-то.

А сам фон Ленц заорал:

— Не смейте меня пугать! Я не боюсь вашего барона!

— Что вам и вашим друзьям здесь нужно? — спросил Волков.

— Мы пришли потолковать со старой шлюхой, — отвечал фон Ленц дерзко. — А, может, и зарезать какого-нибудь тупого коннетабля.

Молодые люди опять засмеялись.

Солдат молча взял у Томаса уже натянутый арбалет. Арбалет был стар, и крепления ослабли, солдат уложил болт ровно, аккуратно. Болт был плохо струган. Но других арбалетов и болтов у него не было. Его левая рука была слаба, и он положил арбалет на выступ стены. Слабая рука, старый арбалет, кривой болт… Шансов сделать точный выстрел немного. Но он был одним из лучших стрелков в гвардии герцога, и до цели было всего десять-двенадцать шагов. Фон Ленц сидел на лошади ровно и держал факел, который прекрасно его освещал.

— Господин коннетабль, — произнес Томас испуганно, — не делайте этого.

— Заткнитесь, — рыкнул солдат, даже не глянув в его сторону, и нажал спуск.

— Ах, черт! — Вскрикнул фон Ленц и выронил факел.

— Что там?! — Крикнул кто-то.

Один из пеших поднял почти угасший факел и закричал:

— Тут арбалетный болт!

Всадники подъехали ближе и стали рассматривать факел, древко которого пробил болт.

— Натяни, — сказал Волков, протянул Томасу арбалет и закричал вниз: — Фон Ленц, если вы или кто-то из ваших дружков при мне оскорбит женщину — клянусь Господом нашим, он получит болт либо в брюхо, либо в башку. — В кругу нападающих началось движение, они собрались в кучку, стали переговариваться, они уже не собирались ломать ворота, садились на лошадей.

— Уезжают, — обрадованно произнес Ёган.

— Похоже на то, — сказал старый воин, — арбалет им не понравился.

Но они ошибались. Один из всадников подъехал к стене и крикнул.

— Эй, коннетабль, вы нас тут чуть трусами не обзывали, а сами стреляете из-за стены из арбалета, а как насчет меча? Есть у вас меч? Или вы только на стене с арбалетом храбрец?

— Меч у меня есть, но он у меня всего один, а у вас их девять.

— Восемь мечей останутся в ножнах.

— А кто это говорит? Ваше имя!

— Меня зовут фон Тиллер.

— Это будет поединок?

— Да, — ответил фон Тиллер.

— Пусть остальные господа подтвердят, что это будет поединок.

— Это будет поединок! — Крикнул один из нападавших.

— Кто это сказал? Кто говорит один за всех? Пусть назовет свое имя!

Но ему никто не ответил.

— Тот, кто говорил за всех, пусть назовет свое имя, — настоял солдат.

— Мое имя Максимилиан фон Шлоссер. Я говорю, что никто не обнажит меча кроме Тиллера, это будет поединок.

— Хорошо, я принимаю ваш вызов, фон Тиллер, — произнес солдат и крикнул во двор: — Откройте ворота графу и его друзьям.

— Вы с ума сошли? — прошептал Томас. — Они вас убьют.

— Успокойтесь, — сухо ответил Волков и начал спускаться во двор.

Там, внизу, у лестницы, его за руку поймала госпожа, зашептала испуганно:

— Не открывайте ворота, прошу вас.

— Не волнуйтесь, идите в свои покои, они вас не тронут.

— Я знаю, но они убьют вас.

— Они дали слово, они рыцари.

— Они пьяные юнцы.

— Не волнуйтесь.

— Они все с детства упражняются с оружием.

— Они упражняются с оружием, а я им воевал.

Он поглядел ей в лицо. Было темно, но на женском лице даже в полутьме читалась тревога.

— Идите к себе, все будет хорошо. — Он погладил ее по волосам.

— Я никуда не пойду, — заупрямилась она.

— Тогда спрячьтесь, чтобы они вас не увидели.

— Хорошо.

Во двор замка въехало девять всадников, все они были молоды, в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Дворня с факелами и лампами стояла ни жива, ни мертва. Солдат ждал их молча, стоял, уперев руки в бока. Сзади него стоял Ёган с арбалетом, Томас с алебардой и два воина, стражи замка. Один из юнцов подъехал к ним и крикнул:

— Это вы коннетабль Рютте?

— Я, — ответил Волков. — А вы, как я полагаю, фон Тиллер?

— Да, я, — чуть заносчиво ответил мальчишка.

— Значит, будем драться?

— Для этого мы здесь. Эй, как вас там, Вильгов или Фольгов, — крикнул один из приехавших юнцов, — а вы рыцарь?

— Нет, — ответил Волков, — я воинского сословья, но из горожан.

— А-а, ясно, ваш папаша бюргер-пузан булочник-пивовар. Теперь нам ясно, что значит «честный поединок» по бюргерски.

— А что вам не нравится? — спросил солдат.

— А то, что на вас бригантина, а на Тиллере шелк.

— Мой отец был шкипер, а не пивовар, а насчет бригантины не волнуйтесь, вашего Тиллера я обещаю не резать ни в грудь, ни в руки.

— Обещаете? — задорно крикнул кто-то из юнцов. — Господа, слышали? Он обещает!

— Обещаю, — подтвердил солдат.

— Господа, — продолжал юнец, — давайте уважим коннетабля и сделаем вид, что слово бюргер чего-то стоит.

Юнцы засмеялись.

— Хорошо, мы вам поверим, бюргер-коннетабль.

Фон Тиллер спрыгнул с коня, вытащил меч. Люди разошлись, образовали круг. Челядь уже успокоилась, им было уже не страшно, даже интересно. Еще бы, нечасто им, простолюдинам, показывали, чем господа отличаются от черного люда. По нескольким движениям, Волков сразу понял, что фон Тиллер не прост и знаком с фехтовальными приемами. Скорее всего, он лучший фехтовальщик из них. Солдат достал меч, размял кисть. Как все это он не любил, кто б мог знать. Ему это давно осточертело. Шелест и свист точеной стали, разминки, волнение перед схваткой. Он мечтал обо всем этом забыть.

«Где бы найти землю, где всего этого нет» — думал Волков, разрабатывая плечо.

— Эй, вы, бюргер-коннетабль, — окликнул его один из юнцов. Это был, наверное, самый молодой из них. — А вы когда-нибудь сражались с рыцарем?

— Да, — крикнул солдат в ответ и зачем-то подошел к юноше. — Но не в поединках, а в настоящих боях. И в последний раз я убил рыцаря.

— Наверное, из арбалета, — с презрением спросил юнец.

— Из арбалета я убил его коня, а его самого я убил алебардой. Вернее, нет, алебардой я его ранил, а убил я его вот этим, — Волков достал из сапога стилет к юноше и показал его. — Он был сильный и смелый человек, у него был герб на щите, не помню, какой. Он вел свой отряд через мост, после того, как я его убил, отряд отступил.

Юнцы уже не смеялись. Многие смотрели на него с ненавистью.

— У вас еще будут вопросы, господа?

— К черту, — крикнул фон Тиллер, — давайте драться.

Волков молча вернулся на свое место и произнес:

— Возьмем щиты?

— Обойдемся, — отвечал фон Тиллер нагло, — или вы без щита не можете?

Солдат конечно и без щита мог обойтись, да вот только очень он не хотел оббивать свой драгоценной меч о другие железяки. Но делать было нечего:

— Ну, без щитов — так без щитов, — произнес он.

— Готовы? — спросил Тиллер. — Защищайтесь.

И тут же… То, что меч фон Тиллера не раскроил ему лицо, было чудом. Это был молниеносный выпад: быстрый, точный. Солдат даже не успел поднял оружие. Его спасло только то, что мальчишка начал атаку издалека и ему удалось просто отшатнуться. Машинально. Лезвие меча рассекло воздух в двух пальцах от лица, и тут же новый выпад. В этот раз фон Тиллер попытался проткнуть ногу, но к этому выпаду солдат уже был готов. Он отвел клинок противника.

Света было предостаточно, Волков хорошо видел юнца. Тот увлеченно и сосредоточенно готовил и наносил удары, не просто удары — серии ударов, и не просто серии — быстрые серии. Да, то был сильный соперник с прекрасной, тренированной рукой. Наверное, он тренировался лет с десяти, а, может, и с восьми. Кто его знает, может, и с шести. В общем, мальчишка знал свое дело. Удар в ногу, удар в ногу, удар в ногу, прямой выпад. Чуть переведет дыхание и снова: удар, удар, удар, выпад. Длинный выпад и хитрый удар. Без всякого снисхождения. И солдату приходилось изо всех сил парировать эту лавину ударов. Да еще чувствуя, что с каждым таким ударом меч, его драгоценный меч может получить еще одну зазубрину и потерять еще часть своей стоимости. Иногда они останавливалась. И тогда в полной тишине зловеще шелестели два острых клинка, соприкасаясь друг с другом. И тут кто-нибудь из юнцов криком подбадривал фон Тиллера. И тот снова кидался в атаку. Снова звенела сталь. Волков в эти мгновенья не думал о том, будет ли этот поединок честным. Он просто думал:

«Дьявол, этот сопляк мне весь меч зазубрит. Сам виноват, таскаюсь с этой игрушкой, тешу беса самолюбия. Давно нужно было его продать и купить простой человеческий клинок».

Он был так спокоен? Да, он был абсолютно спокоен. Несмотря на то, что мальчишка раз за разом пытался нанести удар в кисть руки. Такое хладнокровие вырабатывается годами боев и сражений. Однажды, он не помнил того момента, когда смерть перестала быть такой страшной. Да, смерть перестала пугать, его, хотя это и не значило, что он хотел умереть или искал смерти. Он просто давно смирился с ней, случилось это в одном тяжком деле и звучало это в его голове так: «ладно, ладно, сегодня вы меня убьете, — с еретиками рассчитывать на плен не приходилось, — сегодня я умру, но вы заплатите за мою жизнь вдвое, итак, приступим».

Именно поэтому Волков был спокоен. Сколько бы ни прыгал, сколько бы ни демонстрировал свое мастерство фон Тиллер, солдат знал, что он победит, потому что он ничего не демонстрировал, он сражался за свою жизнь. Поединок длился уже минуту, не меньше. Спутники фон Тиллера, видя, что тот выглядит намного выгоднее, чем его соперник, все более яростно криками поддерживали своего друга. Все остальные явно болели за солдата, но кричать побаивались. Только облегченно вздыхали, когда очередная серия ударов мальчишки оканчивалась ничем. Мальчишка был молод и, судя по всему, мог прыгать до утра, а вот солдат еще не отошел от ран. Он уже чувствовал тяжесть в руке и дышал не так легко, как противник. Все это время он только защищался, и не сделал ни одного выпада. Видя это, малец только все больше и больше наглел, все чаще пытался рубануть по руке, победить так, как побеждает мастер неумеху — ударом в кисть. И при этом он все время улыбался, скалил зубы. После длинного выпада он опять попытался нанести удар в кисть, а солдат принял удар на гарду. И когда тот опять, улыбаясь, сделал шаг назад, готовясь к серии новых ударов, солдат сделал первый выпад — выпад вдогонку. Длинный и не очень красивый внешне, и даже неуклюжий, но быстрый и точный. Клинок вошел в ногу чуть выше колена юнца.

— Ах! — Воскликнул фон Тиллер, отпрыгивая.

— Господи, вы видели?! Он ранил фон Тиллера! — испуганно и звонко выкрикнул один из юнцов. — Кажется…

— Нет, он не достал, — говорил другой.

— Достал, все видели, — зло оборвал третий.

Кровь из раны потекла в сапог, а мальчишка немного удивленно смотрел на рану.

— Фон Тиллер, вы можете продолжать? — спросил его один из своих.

— Конечно, — фыркнул тот с презрением. — Это не рана, это царапина.

Рана была пустяковой на первый взгляд. Кровь из нее текла вполне себе бодро, и Волков знал, что уже через две-три минуты парень будет останавливаться, чтобы перевести дух, просто отдышаться. И чем больше крови будет утекать в сапог — тем дольше будут остановки.

— Фон Тиллер, давайте остановимся, — предложил Волков. — И будем считать, что поединок закончился без победителя.

— Черта с два! — запальчиво крикнул мальчишка. — Поднимайте меч!

И он снова кинулся в атаку, но солдату это все уже надоело. Он парировал удар и снова сделал выпад. Правда, теперь он не колол, а рубанул наотмашь и самым кончиком меча достал противника, рассек ему правую ляжку, и на этот раз крови было намного больше.

— А-а-а! — заорал фон Тиллер и повалился на брусчатку двора, со звоном роняя меч.

— Он, что, убил его?! — раздался звонкий испуганный голос.

Дружки кинулись к фон Тиллеру.

— Он, что, зарубил его до смерти?! — не унимался мальчишка.

— О, мой бог, сколько крови.

— Он убил его?

— Отто, да заткнитесь вы, ради всего святого, иначе я вас сам зарублю.

— Господа, я умираю, да? — от боли фон Тиллер начал стонать. — А-а, дьявол, как больно. Сколько крови!

— Господа, — рявкнул Волков, — расступитесь.

Те расступились, давая ему подойти.

— Огонь мне, свет! — крикнул он, опускаясь на колено перед раненым.

Тут же подбежали люди с факелами, а фон Тиллер продолжал громко стонать, пока Волков осматривал рану.

— Прекратите стонать, — сурово произнес солдат. — Эти раны не стоят таких стонов. Здесь женщины и челядь, они смотрят на вас, ничего страшного в ваших ранах нет, но зашить придется. Ни кость, ни вена не задеты. Монахи вас заштопают, монастырь рядом. Я перетяну вам ногу, и кровь остановится. — Он крикнул, обращаясь к прислуге: — Эй, веревку мне и маленькую палку принесите.

Все было быстро принесено, и он перетянул бедро выше раны. Юнцы собрались, посадили в седло фон Тиллера и, стараясь не глядеть на Волкова, уехали. Воины-усачи закрыли за ними ворота. Все восхищались Волковым, но в восхищениях он особо не нуждался. Он пошел в свои покои. Госпожа Анна ждала его там. Она благоговейно помогла снять ему доспех и сапоги, смотрела на него с восхищением, солдат даже стал смущаться, а она молчала.

«Уж лучше сказала что-нибудь, чем вот так» — думал Волков, ложась в кровать. И, когда он лег, она заговорила, легла рядом, навалилась ему на больную левую руку и с жаром заговорила:

— Двадцать лет, двадцать лет меня оскорбляли все, кто хотел, и ни в ком я не видели заступника. Даже в графе. Он всегда отмалчивался.

Она была так близко, что ее дыхание он чувствовал на своей щеке. Солдат слушал ее с наслаждением. Она была на удивление красива, эта немолодая уже женщина.

— Вы представить себе не можете, какое удовлетворения я получила, когда этот сопляк визжал, обливаясь кровью. Вы мой рыцарь, мой герой, — она нежно гладила его небритую щеку своей мягкой рукой. — Вы первый, кто заставил людей, оскорбивших меня, заплатить за это, и я не забуду этого никогда. Никогда.

Красивая женщина впилась в его губы своими губами.

— Осторожно, сударыня, — сказал солдат и поморщился.

— Что? В чем дело? — она чуть отдалилась.

— Рука, левая рука еще не до конца зажила.

— Ах, вот как.

Она залезла на него верхом и больше не налегала на левую руку. Ее нос соприкасался с его носом, а ее глаза глядели в его глаза.

— Так лучше? — спросила она.

— Так прекрасно, — ответил он и опять подумал о юной госпоже из Рютте.

☠ ● ☠ ● ☠

Утром шел дождь. Ёган оседлал коней, забинтовал Волкову руку, помог надеть бригантину и поверх застегнул плащ.

— Хорошо б тут еще остаться, — начал он.

Солдат не желал развивать этот разговор и молчал, а Ёган желал и продолжил:

— Здесь-то получше будет, чем в Рютте.

Волков продолжал молчать.

— И кормят здесь отлично, да и народец поприветливее.

Он помог сесть солдату на коня.

— И спал я сегодня на кровати, — не унимался слуга.

Волков начал раздражаться. Он поудобнее уселся в седле, поправил плащ и увидел фрау Анну. Она вышла на балюстраду, что вела из ее покоев, стояла и смотрела на него. Она была прекрасна. Солдат поклонился, в ответ она тоже улыбнулась ему и заметно кивнула. Ёган увидев ее, тоже поклонился и продолжил многозначительно:

— А я вот думаю, что не плохо бы было здесь пожить подольше.

— Ты поел? — сухо спросил солдат.

— Ага, еще как, — ответил Ёган.

— Вот и будь доволен тем, что есть, и не гневи Бога вечными хотелками, а то и того, что есть, не будет.

Ёган на секунду опешил от такой мысли и, чуть подумав, произнес:

— И то верно, спаси меня Господь от вечных желаний.

И тут к ним подошел Томас, управляющий господи Анны, он поклонился и произнес:

— Господин коннетабль, госпожа моя изъявила желание помочь вам в деле проведения аудита в поместье Рютте.

— Да? — солдат проявил интерес. — Видит Бог, я бы не отказался от помощи.

— Мне известны люди, знающие толк в подобных делах. Сами они юристы, оценщики и бухгалтера. Они оценивают стоимость поместий при закладах и при продажах земли, и посему сведущи во всех тонкостях.

— Прекрасно, — произнес Волков. — Они мне очень нужны.

— Моя госпожа просила помочь в этом хлопотном деле меня.

— Я буду вам признателен, — сказал солдат, впервые назван Томаса на «вы».

Тот это заметил:

— Я готов начать дело и вызвать людей, но сии господа попросят за свою работу серебра.

— Странно было бы, если бы это было не так. Вы же сказали, что они юристы. И сколько их будет?

— Обычно работают они вчетвером. И желают получить за свою работу по двадцать талеров.

— По двадцать талеров? — ужаснулся солдат.

— Да, но они того стоял, господин коннетабль. После аудита вам эти деньги вернутся сторицей.

— Не мне, а барону, — невесело произнес Волков.

— Да-да, барону, — согласился Томас. — Так что, звать мне господ юристов и бухгалтеров.

— Зовите, если они согласятся работать за десять монет каждому.

Томас помолчал, подумал, покивал головой и произнес:

— Согласятся, у них сейчас нет работы.

— Осталось вытрясти сорок монет из барона, — невесело произнес солдат.

— Таким как вы все под силу, — ответил Томас, поклонился с достоинством и ушел.

А солдат еще раз улыбнулся госпоже Анне, все еще стоявшей на балюстраде, помахал рукой, и выехал из замка.

— Десять талеров, — не то восхищался, не то возмущался Ёган. — Мужику за такие деньги, почитай три года работать. Почему так?

— Потому что они грамотные, а среди дурней ученый цены не имеет. Он бесценен, потому и плату требует большую.

— Несправедливо это, — не унимался Ёган. — Вот сколько дней он работать будет?

— Не знаю.

— Но не год же?

— Ну, не год.

— Несправедливо все устроено.

— Знаешь что?

— Что?

— Держись-ка от меня подальше, — сказал Волков.

— А чего? — ответил Ёган недоумевая.

— Да ничего, ноешь все время, дразнишь Господа, вот хлопнет он тебя молний и меня еще заденет.

— А что, я не прав? — не сдавался Ёган.

— Конечно, неправ. Был бы ты прав, то ночью бы не я, а ты вызвал на поединок фон Тиллера.

— Так он бы меня зарезал!

— Вот именно, потому что мужику — мужицкое, господину — господское, а император, так он вообще помазанник божий. Или ты против? — солдат в упор посмотрел на Ёгана.

— Нет, не против, — нехотя согласился тот. — Только все одно — мужику тяжелее всех.

— Да? Так шел бы в солдаты, там легко, сытно, а главное быстро.

— Что быстро? — спросил Ёган.

— Да все быстро, пику в брюхо или стрелу в башку, и все, прямиком к Господу.

— А вот зато барону легко, живи, не хочу.

— Да неужели? — усмехнулся солдат. — Война тридцать лет идет, сколько ты лет на войне провел, а?

— Ну, нисколько.

— А барон десять лет. А сколько у тебя сыновей на войне сгинуло?

— Да малы мои сыновья на войну ходить.

— А у барона один уже сгинул на войне, а второй еще пешком под стол ходит, а уже воевать учится.

— Все одно несправедливо все устроено, — упрямствовал Ёган.

— Отъедь-ка от меня подальше, пока Господь в тебя молнией не хлопнул.

И прямо в этот момент в болотах ближе к реке сверкнула молния, и до них докатился гром.

— Вот, предупреждал же тебя, дурака, — сказал Волков.

— Да зачем же вы про молнию вспомнили? — испуганно произнес Ёган, осеняя себя святым знамением.

— Отъедь от меня, искатель справедливости.

— А чего? Я ничего.

— Отъедь, говорю, подальше.

— Господи, да святится имя твое, при приидет царствие твое…

— Ага, замолился, дурак, давай, давай.

— Да чего вы меня пугаете?

И тут Волков остановил коня, стал вглядываться в дождь:

— А кто это там?

— Где? — спросил слуга.

— Вон, люди на дороге.

— Так собака у них. Это наши люди, наш Клаус и собака его.

— Поехали к ним, да держись от меня подальше.

— Да чего вы меня пугаете?

Два стражника барона, что охраняли Клауса, были весьма невеселы. Промокли насквозь, и, видимо, за глаза проклинали коннетабля, который дает такие глупые задания, но в лицо коннетаблю только вздыхали и хмурились.

— Ну, так порадуешь чем-нибудь? — спросил солдат.

Егерь тоже был не весел:

— Так нечем, господин, — без энтузиазма отвечал тот.

— А следы-то хоть есть?

— Да где там, дождь без конца, собака устает быстро.

— Знаешь в болоте остров с березами?

— Тот, что в конце дороги?

— Тот, — кивнул солдат. — Его из замка госпожи Анны видно.

— Так знаю.

— Там ищи. Госпожа Анна два раза этого человека видела, он там по болотам бродит.

— Ну, что ж, — невесело сказал Клаус. — Поищем, раз так.

— Да уж найди что-нибудь, — назидательно произнес Волков и поехал в Рютте.

☠ ● ☠ ● ☠

— Яро, какого черта? Я дважды посылал за вами! Где вы были? — барон обрадовался, увидев Волкова.

— Ищу этого уродца холерного.

— И что? Нашли?

— Нет, пока ничего.

Волков прошел по залу и, не дожидаясь приглашения, сел рядом с бароном. На столе был только один кубок, это был гнутый кубок барона. Барон налил в него вина и подвинул его Волкову.

— Нет, с утра не буду, дел много.

— Пейте, там вина всего четверть, для вкуса.

Волков отпил, вина и вправду было немного.

— Вы поедете к аббату? — напрямую спросил солдат барона.

— Да пошел он к черту! А зачем?

— Если поедете, он даст нам монахов для аудита имения.

— Да к дьяволу этого заносчивого попа, — отвечал барон с раздражением.

— Что вас так злит?

— Да ненавижу этих попов. Ходят, рубищем своим хвастаются, а у самих сундуки серебра, собрался весь свой монастырь перестроить — с жаром заговорил барон, — а откуда деньги? Мой трактир забит всякими поденщиками да подрядчиками. Поденщики со всех окрестных графств съезжаются, а поп всем платит серебром.

— Это не повод их ненавидеть. Это повод подзаработать. Езжайте к аббату.

— Черта с два.

— Я пойду с вами, если хотите.

— Я не буду унижаться. Даст еще и свою лапу лобзать, так я на нее плюну.

— Я обговорю заранее, чтобы не давал вам руку для поцелуя.

— И что б не называл меня «сын мой», — капризничал барон.

— Я обговорю и это.

— Я ему не сын.

— Я понял.

— И я не собираюсь стоять, и выслушивать его нравоучения. Я уже выслушивал их от него, с меня хватит.

— Вот как? — Волков заинтересовался.

— Да, так, — барон взял у Волкова кубок, отпил и вернул обратно. — И это было прилюдно! — барон поднял указательный палец вверх и повторил, — прилюдно! При моем графе! При дамах! При слугах, — барон уже орал. — Он при слугах отчитывал меня!

Солдат вздохнул, он понял, что вариант с аббатом отпадает:

— Хорошо, если без аббата, то пригласим людей из города.

— Отлично! — воскликнул барон. — Вы их знаете?

— Нет, но их знает управляющий госпожи Анны. Он сказал, что пригласит их.

— Вот и отлично, — произнес барон удовлетворенно и тут же настороженно спросил:

— А вы что, знаете управляющего фрау Анны?

— Да, познакомились.

— Где?

— Я был с визитом у госпожи Анны.

— Что еще за визит? Она вас приглашала?

— Да, мы познакомились на похоронах.

Волкову не хотелось рассказывать о ночном инциденте.

— И что, она вас пригласила?

— Да.

— Вы ночевали в замке?

— Да.

Барон смотрел на Волкова с подозрением.

— Госпожа Анна нуждалась в услуге, и я ей ее оказал.

— Что еще за услуга?

— Я не уполномочен распространяться.

— Какого черта, Фольков! — заорал барон. — Вы на кого работаете?!

— На вас, барон, но после услуги, которую я оказал госпоже Анне, ее управляющий согласился помочь нам провести проверку имения.

— Так, что за услуга? — не отставал барон. — Можете сказать?

— Я б не хотел говорить по этому поводу, к нашим делам это не имеет отношения.

— Что, честь дамы? — барон уже откровенно злился.

Солдат не ответил.

— А я смотрю вы ловкач, Фольков, — продолжал барон как то неодобрительно.

— Я ловкач? Вот уже не считал себя таковым.

— Уж очень быстро вы заводите знакомства и друзей.

— Сегодня ночью я завел себе кучу врагов, взамен же не заработал ни крейцера. Вряд ли меня можно считать ловкачом.

— Что еще за враги?

— Надеюсь, вас это не коснется.

— А может коснуться?

— Может быть.

— Моя репутация?

Волков покосился на него:

— Вашу репутацию в графстве уже ничего испортить не может.

— А-ха-ха! — радостно подпрыгнул барон, он был с этим, кажется, согласен. — Так что там было? Расскажете?

Солдат подумал, что рано или поздно слухи дойдут до барона, и что будет лучше, если он расскажет все сам. Он рассказал, только без подробностей.

— Вы мерзавец, Фольков! — орал барон. — Какого черта?! Какого черта, почему вы сразу не рассказали мне об том?!

— А что здесь такого? — удивлялся солдат. — В чем дело, барон?

— А в том, что дама просила у вас помощи.

— Она не просила меня о помощи, она пригласила меня на ужин. Я вообще не хотел ехать.

— Ах, дьявол, — барон вскочил. Стал бегать от стола к камину и обратно. — Вот дьявол, — он подбегал к столу, делал глоток из кубка и подбегал к камину. — Как я хотел быть этой ночью с вами и резать соплякам ляжки. Вот разбойники! Мерзавцы! И что? Значит, молодой граф был с ними?

— Я его видел впервые. С чужих слов это был он.

— А вы молодец, Яро. — барон подбежал к солдату и начал хлопать его по больному левому плечу. — Вы — мое лицо, мой представитель и вели себя достойно.

Он, наконец, остановился и уставился на Волкова.

— А вы не ранены?

— Если вы еще раз хлопните меня по плечу, буду ранен.

— Ах, простите, простите, но вы какой-то серый.

— Не спал почти две ночи.

— Ясно, сейчас мы пообедаем, и пойдете отдыхать.

— Сначала нам надо решить вопрос с аудитом, а потом пообедаем.

— А что тут решать? Этот управляющий госпожи Анны сказал, что поможет. Вот пусть и помогает.

— Да, но он сказал, что людям из города потребуется сорок монет.

— Талеров?

— Талеров.

— С этими управляющими всегда так. Вечно им нужны талеры, — барон скривился. — А что это за люди из города?

— Два бухгалтера, два юриста.

— Ну да, как же без юристов. Как же без этой сволочи. Без них сейчас никуда. Все концы в лапах этой грязной своры. И сколько, вы сказали, они хотят?

— Сорок талеров.

— Отлично, пусть едут. Начинайте работать.

— У вас, что, есть такие деньги? — с недоверием спросил солдат.

— У меня есть четыре аршины доброй пеньковой веревки. Как выполнят свою работу — я предоставлю им веревки и перекладины.

— Так у вас нет денег?

— Только те, что я обещал вам. Хотите уступить из своих?

— Так у вас вообще нет денег?

— Ни пфеннига.

— Значит, придется взять в долг. В счет будущего урожая. Это нужно сделать, — убеждал солдат барона, — нужно провести аудит.

— Нет у меня денег, и занять я не могу. Я уже назанимал на два года вперед.

Солдат опешил. Со слов аббата и священника, барон был жадным скрягой, а на самом деле он был нищим.

— И сколько же вы должны? — наконец спросил Волков.

— Черт его знает. И еще и мой управляющий. Я просто просил принести мне денег, когда были нужны. Он приносил, я подписывал бумаги. Потом еще подписывал бумаги, чтобы погасить проценты. Черт их знает, что там были за проценты. В общем, управляющий говорит, что мы уже должны на два года всех сборов с имения.

Барон замолчал. Солдат тоже молчал, сидел ошарашенный. Наконец, барон не выдержал.

— Ну и что вы думаете?

— Думаю, что теперь нам обязательно нужно провести аудит имения, и думаю, где нам взять сорок талеров.

— Сначала вам нужно отдохнуть.

— Позже, — солдат встал.

— Куда вы? Я распорядился об обеде.

— Позже.

Солдат вышел из зала.

Он заскочил в донжон, где на кухне нашел Ёгана и сержанта, приказал сержанту собрать людей, чтобы осмотреть водяную мельницу, а Ёгану приказал принести ему какой-нибудь еды в его покои, сам пошел поваляться хоть немного. В башне воняло кошками, и он опять встретил там мальчишку.

— Ты опять тут? Что ты тут делаешь?

— Кота ищу, господин.

— Найди своего кота и повесь. Тут от него уже дышать невозможно.

— Да надо бы, совсем отбился от рук. Крыс не ловит, только на кухне ворует.

Волков поднялся на этаж, где располагались его покои. Несмотря на окна, здесь воняло еще сильнее. Он решил открыть дверь, ведущую на стену, и увидел женщину. Та шла по стене и несла горшок. Это была очень высотка женщина, с него ростом, в зеленом платье доброго сукна с кружевными манжетами. На голове у нее был старомодный двурогий головной убор замужней дамы. Солдата она не видела, она смотрела со стены. Волков подошел к ней ближе, он подумал, что это служанка модой госпожи и, решив проверить это, сказал на ламбрийском:

— Buongiorno, signora^[10]!

Женщина вздрогнула и уставилась на него удивленно и ничего не отвечала. Невыразительное, блеклое ее лицо было полно неприязни. Грудь ее была по моде затянута так, что о ней и помина не было, а плечи ее были широки как у солдата. Она вообще мало походила не женщину.

— Ciao, come va, signora?^[11] — Продолжил Волков в чуть фамильярной форме.

Женщина выплеснула содержимое горшка со стены, повернулась и пошла.

— La signora non andare via! — Крикнул он. — Attendere^[12]!

Она не ответила. Дойдя до двери донжона, женщина бросила на него недобрый взгляд и шумно захлопнула дверь.

— Ну, вот и пообщались, — произнес Волков и пошел к себе. Тут же, напротив своей двери, он опять увидел мальчишку.

— Опять ты?

— Кота ловлю, — доложил тот.

— Я тебя предупреждаю, если увижу твоего кота — со стены его скину.

— Это бестолку все, господин. — Заявил мальчишка. — Я его уже скидывал. Уж если вам угодно, господин, вы его мечом рубаните, вора этого.

— И рубану, а то вони от него, аж глаза режет.

— Это у вас с непривычки, — объяснил мальчик.

— Я тебя предупредил. И не закрывай дверь, что ведет на стену — пусть проветривается.

Солдат пошел свою комнату. Комната ему нравилась всем, кроме одного — она запиралась только изнутри. Но это сейчас его мало заботило. Он кинул свой мокрый плащ на пол и, не снимая сапог, завалился на роскошную кровать и почти сразу заснул.

Долго ему поспать не удалось — его разбудил Ёган. Обжигаясь, он ставил горшок на стол.

— Господин, я еду принес, да и сержант уже людей собрал.

Вставать Волкову совсем не хотелось, но больно уж из горшка хорошо пахло.

— Что там?

— Бобы со свининой — вкуснятина.

Да, это было вкуснятина, но вставать все равно не хотелось, не хотелось надевать сырой плащ и идти на улицу, лезть на коня, куда-то ехать.

— Коней седлал?

— Так я их не расседлывал.

— Дурак. Вот на тебя бы седло напялить и не снимать полдня. Хорошо бы тебе было?

— Так она же лошадь, скотина привычная.

Волков встал, взял горячий горшок, съел пару ложек бобов. Жаль, времени наслаждаться не было. Он быстро проглотил горячую еду, и они пошли во двор.

— В следующий раз, если лень расседлывать коня, то хоть подпругу ослабь, — раздраженно учил слугу солдат.

— Ну, буду, — обещал Ёган.

Сержант и шесть его людей уже ждали во дворе.

— Двоих на ворота, остальные с нами, — сказал Волков, садясь на коня.

— Хорошо, — крикнул сержант.

— Далеко до мельницы?

— Да не очень. Рядом за мостом.

☠ ● ☠ ● ☠

Мельник был в ужасе. Широко раскрыв глаза, он таращился на коннетабля и пытался говорить:

— Господь свидетель, — мямлил он. — У меня ни зерна, ни муки нету. Ничего нету. Все по долгам забирает управляющий.

Солдат глядел на него и на его семью, стоявшую тут же. Жена и пятеро детей — все до единого, включая мельника, тщедушные, босые и в ветхой одежде.

— Я же говорил управляющему, — говорил мельник, — вода высокая. Высокая. Мелю мало, только для монахов. Поэтому и подать с прошлого года не платил. Чем же платить, когда нечем?

Солдат продолжал молча глядеть на этих людей, не слезая с лошади.

— Я ж подписал все бумаги, которые управляющий давал.

— А ты грамотный что ли? — наконец спросил Волков.

— Да не шибко, — отвечал мельник. — Цифры знаю, слова не очень.

— И сколько же твой долг?

— Управляющий сказал талер да двадцать семь крейцеров. — Мельник вздохнул. — Так то за прошлый год, а за этот даже не знаю.

— Обыщите всю мельницу, — произнес Волков.

— А что искать-то, — спросил сержант.

— Не знаю.

— Вы бы, господин, сказали, что надобно, я бы сам все показал.

Стражники пошли в мельницу и в дом, а Ёган произнес:

— А раньше он был упитанный, мельник-то. С мужиками говорил — через губу не переплевывал… А сейчас-то истощал. И спесь-то прежняя послетела.

— Ты хлеба с кухни взял? — спросил у него Волков.

— Брал. И хлеб, и сыр брал. Поесть хотите?

— Отдай детям.

— Чего это? — возмутился Ёган. — Не помню я, что б мельник мужицким детям хоть горсть муки забесплатно дал.

— Отдай, — твердо сказал солдат.

— Ну, что ж, — Ёган подъехал к семье и, не слезая с лошади, дал старшему четверть хлеба. — Держи, поделись с малыми.

А сыр давать не стал. А солдат не стал настаивать — сил не было.

Мельник продолжал что-то бубнить про высокую воду, и что мужики не ездят к нему молоть, а ездят на ветряную, и что когда вода сойдет, то он долг вернет, но солдат его не слушал. Он оглядывался по сторонам и, увидев что-то, спросил:

— А та тропка куда ведет?

— К затону.

— И лодчонка у тебя есть?

— А как же не быть-то? Есть.

— И сеть имеешь?

— И сети, и вентеря.

— А когда ставил?

— Все время ставлю.

— Раков ловишь?

— Ловлю.

— То есть, есть чем поживиться, раков кушаешь.

— Только за счет рыбы, раков, нутрий и живу, а раков не кушаю, шибко дорогие, либо барону, либо в трактир везу. А на деньги хлеб детям покупаю. Раки нам не по карману, господин.

Солдат и так это видел, даже если мельник и хитрец, и скрывал доход от управляющего, вряд ли он своих детей стал бы держать впроголодь.

— А вон та тропа, куда ведет? — Волков указал плетью на тропу, ведущую в лес.

— Там старое кладбище, да и хибара ведьмы нашей, — отвечал мельник.

Солдат глянул на сержанта:

— Какой еще ведьмы?

— Да не ведьма она, или ведьма. Черт ее разберет, вроде не злая она, — ответил сержант. — Старое кладбище по правую руку будет, а ее дом по левую, там она и живет, наш поп ей ближе селиться не велел.

— И что, колдует?

— Да не знаю, девок от бремени избавляет, хвори заговаривает, отвары от бессонницы варит, — сержант чуть наклонился к Волкову и почти шепотом добавил: — и говорят, что приворотные зелья делает из бабьей крови.

Солдат поморщился, слушая его.

— А еще повитухам помогает, — сержант резюмировал, — в общем, не то, что бы ведьма, но вроде ведьма, а вот поп к нам в церкву ее не пускает.

— Надо ее тоже досмотреть будет.

— Сегодня? — невесело спросил сержант.

— Да нет, на сегодня у меня сил нету, две ночи почти не спал.

— Так поспали бы, господин, я бы и сам мельню обыскал, — произнес сержант. — Тем более ничего мы тут не найдем.

— Да знаю я, — вдруг громко и раздраженно произнес Волков. — В письме написано, — он быстро достал бумагу, — что на мельнице. «Сопляк узнал про мельницу, предупредите человека с мельницы», — снова прочитал письмо Волков. — Дьявол, что за человек с мельницы? Как его найти?

— Нет тут никакого человека у меня, — робко пролепетал мельник. — Никого у нас тут нету.

Волков спрятал бумагу в кошель, потер глаза, зажмурился. Он и сам знал, что нет тут никакого «человека» и сказал сержанту:

— Ищите. От чердака до подвала все осмотреть.

— Ясно, — сержант слез с коня и пошел сам руководить осмотром.

Как и думал солдат, они ничего не нашли. Вообще ничего. Семья мельника была нищей, как не странно это звучало. Отряд вернулся в замок. День клонился к закату и все, о чем мечтал солдат, — это добрый ужин и, стянув сапоги, завалиться в свою роскошную кровать. Но как только они заехали в замок, явился слуга барона Ёган и с поклоном передал приглашения барона на ужин. Отказаться было нельзя. Солдат подумал, что барон захочет выяснить подробности ночного поединка, он, конечно, имел на это право, ведь Волков служил у него. Он кинул плащ Ёгану и произнес:

— Займись лошадьми.

Сам пошел к барону. К его радости, за столом сидела баронесса и молодой барон, а сам барон был почти трезв, это очень обрадовало солдата. Сегодня он не был готов к длинным, пьяным разговорам, поэтому он быстро ел, вел пустую беседу с баронессой, а после извинился, и, сославшись на усталость, ушел. Барон было пытался его остановить, но Волков был непреклонен. На дворе уже стемнело, солдат, мечтая о постели, быстро шел к себе в башню, и, поднявшись на свой этаж, услышал звук, как будто по брусчатке двора цокают подковы. Он подошел к узкому окошку, что выходило во двор, и при свете факелов увидел двух всадников в плащах и капюшонах. Их едва было видно, они остановились у ворот и ждали, пока стражники им их откроют.

— А это кто такие? — задал сам себе вопрос солдат. Но сил выяснять у него не было, и он пошел к себе.

Ёган уже спал на своей лежанке. Волков сначала хотел уже завалится на кровать, но подумал немного, потом вздохнул и Ёгана пнул его в ногу:

— Чего? — спросил слуга просыпаясь.

— Факел бери и пошли на двор.

— Факел? — потянулся Ёган. — А что на двор-то? Там ночь что ли?

— Нет, я днем люблю с факелами гулять.

— И что ж вам неймется? Спали бы вы уже.

— Сейчас выясним кое-что и ляжем. Ты лошадей почистил?

— Почистил, покормил, напоил, кобылу надо в кузню, правую переднюю подкову подправить.

— А что там?

— Да гвоздь вышел, завтра сведу к кузнецу.

— Не забудь.

— Не забуду.

Они спустились во двор и подошли к воротам.

— Не спите? — спросил солдат у двух стражников.

— Нет, господин, за сон сержант накажет.

— А кто сейчас выехал из ворот?

Стражники переглянулись, и не один из них не ответил.

— Глухие что ли? Кто из ворот сейчас выехал? — настоял Волков.

— Так это, — нехотя произнес один, — госпожа выехала.

— Госпожа? — удивился солдат. — А второй кто был? Неужто барон?

— Нет, — стражники опять переглянулись. — Не барон.

— Я знаю, что не барон, — повысил тон солдат. — Потому что господин барон еще, наверное, в зале за столом сидит. Кто выехал из замка?

— Так это… молодая госпожа.

— Ты что, дурень? — Волков костяшками пальцев постучал по шлему стражника. — Куда молодая госпожа может поехать на ночь глядя? И с кем? И зачем?

— Со служанкой своей поехала, с Франческой.

— Пьян ты что ли? Как молодая госпожа без охраны, ночью, может покинуть замок?

— Да не пьян я, — отвечал стражник немного испуганно. — Она часто так делает.

— И все об этом знают? Барон знает?

— Этого мне не известно, а вот сержанту мы еще зимой докладывали, что молодая госпожа одна ездит ночью.

— И коннетаблю тоже докладывали, — добавил второй.

— Ага, и коннетаблю, и старому, и молодому, всем докладывали, — сказал первый стражник.

— Да? И куда же она ездит, знаете?

Стражники опять переглянулись.

— Хватит переглядываться, — рявкнул солдат. — Куда ездит молодая госпожа?

— Говорят, в трактир, — выдохнул второй стражник страшную весть.

— Вы точно пьяные. Вы что несете? Как дочь барона ночью может поехать в трактир? Вы думаете, что говорите? — солдат снова постучал по шлему стражника. — Ты соображаешь, что несешь?

— Я сам-то того не видел, я с чужих слов, — произнес стражник почти задыхаясь.

— С чужих слов, — передразнил его солдат. — И что с чужих слов она там делает?

— Говорят, певца слушает, менестреля.

— Певца?

— Ну да, у нас в графстве с весны поет один такой, его, говорят, бароны даже приглашают… Вроде… Ну, говорят так…

— И что, молодая госпожа ездит его в трактир слушать?

— Почитай каждую неделю.

Волков не мог поверить в такое, не могло такого быть, что бы дочь синьора, дочь барона могла посещать трактир по ночам. Не мог этот ангел быть таким.

У него в голове это не укладывалось. Ему даже хотелось надавать стражникам оплеух, врали они или, скорее, путали что-то. Но что они могли путать?

— Ёган, — солдат повернулся к слуге. — Седлай-ка коней.

— Да что ж вам неймется-то, да что ж такое, ночь на дворе же, а вы, почитай, две ночи не спали! И я с вами.

— Седлай давай, сам на эту работу просился, теперь не отлынивай.

— Да кабы я знал…

— Седлай, говорю, лошадей, болван. Кабы знал он, да кабы не знал он…

— Да иду уже.

— И кобылу не седлай, пока в кузню не сводим.

— Да уж знаю, ума то хватит.

Он ушел, а Волков спросил у стражников:

— Вы ничего не путаете? Она ли это?

— Да чего же нам путать то, господин. Авось молодую госпожу мы знаем с измальства. На глазах росла, — сказал старый стражник.

И вправду вопрос был дурацкий, Волков это понимал:

— Ладно, а как мне найти трактир?

— Так сразу найдете, он недалеко от церкви, прямо по дороге, а рядом будет дом большой, управляющего нашего. А за ним и трактир, место веселое, авось не пропустите.

— У ворот трактира, всю ночь фонари горят, его сразу видать, — сказал второй.

— Ага, прям над воротами, более в деревне фонарей нету.

⠀⠀

Глава девятая Миннезингер

Как ночь придёт, ты не разоблачайся

Не разжигай огня, окна не закрывай

И слушай лютни звук,

То буду я

И лишь бы нам луна не помешала.

Трактир был большой, и двор перед трактиром был большой, и весь он был заставлен телегами, возами, возками. Волков и Ёган хотели въехать во двор, но путь им преградил старик с лампой.

— Добрые господа, мест нету, трактир битком, люди на полу спать будут, под дождем в телегах спят.

— И что, в конюшне мест нет? — спросил солдат.

— Козу негде поставить. Вы поищите ночлег у мужиков, может, и неудобно у мужика-то в доме спать, но такой толчеи, как у нас, там точно нет, да и дешевле вам будет.

— И что ж, хозяин много берет? — спросил Волков.

— Да уж не милосердствует, народу-то пропасть, и все к нам, все к нам.

— Видать, хозяин не бедствует.

— Чего? — старик вдруг осекся. — А вы кто?

— Мы? — усмехнулся Ёган. — Мы люди добрые.

Солдат слез с коня, кинул повод Ёгану:

— Ну, здесь подожди, раз в конюшне места нет, а я пойду, гляну, что там за певец.

— А долго ждать-то? Дождик на улице, — забубнил Ёган.

— Жди, — ответил Волков и пошел в трактир.

Старичок попытался юркнуть вперед него, но солдат поймал его за шиворот и оттянул от двери и назидательно произнес:

— Тут стой. Не входи. Понял? — Волков поднес здоровенный кулак к носу старичка.

— Хорошо, — закивал старичок, чуть не роняя лампу и добавил: — господин.

Народ толпился у двери так, что пришлось потеснить кое-кого. Все лавки, все столы были заняты. Было светло, горел десяток ламп. Почти на каждом столе по лампе и многие лампы висели на стене. От людей и ламп было душно, но капюшон солдат снимать не спешил, осматривался вокруг. Люди вокруг были разные, но бедных почти не было. Мастеровые, мелкие купцы, подрядчики, да и подозрительный люд присутствовал. Сразу в глаза бросился один богатый человек. Кафтан с резными рукавами, берет из бархата с пером, человек, что называется, был полнокровный, с красивой, ровно подстриженной бородкой. В трактире ему было душно, он пил вино и обмахивался платком. Рядом с ним сидела трактирная девка, совсем молодая, лет четырнадцати, плечи голые, волосы распущенные. Богач гладил девке голую спину и зад. Почти у всех в трактире на столах стояли пивные кружки из глины, а у этих двоих, да еще и у их соседей, стеклянные стаканы с вином, и блюда с окороком и хлебом. Еще в трактире было с десяток девок хихикающих и тискающихся с посетителями. Атмосфера чуть пьяного веселья и ожидания царила в помещении. Солдат увидал, что один большой стол в углу свободен, за ним вообще никто не сидел, и он направился к нему, и как только он хотел сесть на лавку, как путь ему преградил здоровенный детина с кружкой в руке; небритый, в нечистой, заляпанной рубахе и со здоровенным тесаком на веревке, которая ему заменяла пояс.

— Заняты места, — сурово сказал детина.

— Кем это? — поинтересовался Волков. — Не вижу.

— А ты капюшон скинь, может и прозреешь.

— Мне в капюшоне теплее.

— А у нас тут не холодно, так что лучше сними. А то…

— А то что?

— Снимай, говорю, личико твое поглядеть хочу, может ты вор с дороги.

— Перебьешься, — Волков уже шел на конфликт. Он еще стражнику хотел надавать оплеух, тут этот сам на рожон лез.

— Снимай, говорю, а то стражу с замка позовем, — не отставал здоровяк и кружкой ткнул в грудь солдата. — А стражники у нас лютые, недельку в подвале поживешь на хлебе и воде, вся спесь с тебя сойдет.

Волков готов был рассмеяться, но сдержался и сказал.

— А ты уверен, что хочешь увидеть мое лицо?

— Снимай, говорю, капюшон, а то точно стражу покличем, — сказал здоровяк и снова попытался ткнуть солдата кружкой.

А солдат быстро и сильно ударил его по руке. Добрая порция пива облила немытую рубаху верзилы, а кружка с грохотом покатилась по полу.

Гомон и шум в трактире сразу стихли. Люди смотрели на них и тянули шеи, чтобы разглядеть, что происходит.

— Ах вот, ты как?! — заорал детина. — А ну-ка стражу сюда позовите кто-нибудь…

И в ту же секунду между ним и солдатом появился человек.

— Простите его, благородный господин, — примирительно заговорил человек. — Он у нас с детства умом слабый, дурень он у нас.

Он повернулся к детине и зашипел:

— Пошел отсюда! — и уже солдату ласково добавил: — А за грубость его вам угощение за счет хозяина будет.

Его карие, проницательные глаза, чуть навыкат, даже и не пытались заглянуть под капюшон. Одет он был скромно: несвежая рубаха, жилетка, шапочка на голове. Говорил он негромко.

— И что? Ты даже не захочешь, чтобы я снял капюшон?

— Я трактирщик, всю жизнь трактирщик. Я знаю, если благородный человек не хочет снимать капюшон — значит, всем будет лучше, если он его не снимет. Да, всем будет лучше.

— А откуда ты знаешь, что я благородный?

— Да по вам же видно. Только такой дурень, как он, — человек кивнул в сторону здоровяка, — этого не видит. Плащ тонкорунной шерсти, у нас такая не водится. Сукно с островов привезено. Краска, что сухая, что мокрая, следов не оставляет. Добро крашеное сукно. Серебряная застежка искусной работы, наверное, фризийской.

— Любой купчишка может купить такой плащ.

— Верно, да вот только никакой купчишка никогда не купит меч с золотой ручкой. Зарежут купчишку за такой меч.

— С золотой ручкой? — Волков усмехнулся. — Ручки у тебя на кувшинах.

— Да, на моих кувшинах ручки. В общем, сейчас я найду для вас место и угощу от всего сердца.

— Ну, давай, — нехотя согласился Волков. Он даже пожалел, что драки не вышло.

Ловкий человек тут же подошел к одному из посетителей и произнес:

— Уступи-ка место благородному гостю.

— А чего я-то? — возмутился посетитель.

— Уступи место, дурья башка, — чуть не с кулаками накинулся на посетителя здоровяк, который только что конфликтовал с Волковым. — Быстро давай.

Он почти вытолкнул посетителя с его места.

— Кружку пива тебе за беспокойство от хозяина, — пообещал трактирщик бедолаге.

— Слышь, дурья башка, — подталкивал посетителя детина, — еще и пива задарма получишь.

Солдат сел на освободившееся место, поставил меч между ног, капюшон снимать не стал. Люди, сидевшие на лавке, сдвинулись поплотнее, понимали, что за стол к ним села какая-то важная персона. Трактирщик протер грязной тряпкой перед ним стол.

— А как тебя звать? — справил солдат у трактирщика.

— Авенир, господин.

— Авенир? — переспросил солдат.

— Да, господин, Авенир бен Азар. Распоряжусь принести вам вина.

— Тут все пьют пиво, пусть принесут пиво.

— Да, господин, — Авенир бен Азар поклонился.

— Да, а почему ты не посадил меня за тот свободный стол?

— Тот стол занят, господин, важными людьми.

— И где же они?

— Они появятся, когда приедет ла Реньи.

— А кто это?

— Это вагант из далека, с запада. Говорят, у нас сегодня будет петь ла Реньи. У него голос ангела. Все господа, — он приблизился ближе к Волкову и прошептал: — и особенно дамы обожают его слушать.

— Ну, что ж, послушаю этого ангела. Неси пиво.

— Он скоро будет.

Трактирщик и здоровяк убрались, а толстуха принесла солдату не очень чистую кружку с пивом. Солдат отхлебнул: пиво было дрянным. Даже хуже чем в трактире, где он дрался с ламбрийцами.

— Друг, — он обратился к соседу, — а сколько стоит это пиво?

— Семь пфеннигов, господин, — сообщил сосед.

— Вот эта дрянь стоит семь пфеннигов? — удивился солдат.

— Да, господин, когда поет ла Реньи, жид берет две цены.

— Да уж, не милосердствует.

— Готов поклясться на святом писании, что у этого жида в подполе припрятан горшок с золотом, а, может, и не один.

Волков промолчал, но подумал, что этот человек, возможно, прав.

— А что за хлеб у тебя, друг, — спросил у него солдат.

— Я мастер-каменщик, моя бригада будет ставить новую стену в монастыре, а у вас, что за хлеб, господин?

Солдат молча показал эфес меча.

— Ага, ясно, — кивнул каменщик.

— Будешь пиво? Я все равно эту дрянь пить не буду.

— Благодарствую, не откажусь, — огромна рука каменщика загребла кружку, — а вон и ла Реньи идет.

По трактиру пошел гомон: народ загалдел, захлопал в ладоши. Одна из девок завизжала, многие люди стучали кружками о стол. Волков увидел молодого высокого красавца: почти черные вьющиеся волосы, серые большие, подкрашенные, как у ярморочного арлекина, глаза, румяна, как у баб. Он стоял в пяти шагах от солдата и улыбался. Его зубы были белоснежные, ровные и здоровые. Волков просто почувствовал, как им овладевает буквально физическая неприязнь к этому человеку.

— Значит, особенно дамы обожают слушать тебя, — сказал он тихо, вспоминая слова трактирщика.

А тот все кланялся и улыбался своими удивительными зубами, а болваны ему все хлопали, улюлюкали, стучали кружками, а местные девки повизгивали и кричали: «Спой нам, ла Реньи, спой!»

— Сейчас, о звезды моего сердца! — звонким и чистым голосом отвечал менестрель. — Сейчас я буду вам петь.

— Тише, добрые люди, тише, не разнесите мне трактир! Сейчас господин шпильман ла Реньи будет вам петь, — он оглядел весь трактир. — Он начнет, как только прибудут важные гости.

— Господин трактирщик, я хочу, что бы меня считали миннезингером, а не шпильманом, — улыбаясь, поправил его ла Реньи.

Он говорил с заметным акцентом. И Волков знал его, с этим акцентом говорили люди из далекой страны, называющейся Троанс.

— Я имею честь состоять в цехе миннезингеров славного города Раухсбурга.

— А где это? — крикнула одна из девок.

— Это далеко, — улыбаясь, продолжил певец.

Хамоватый здоровяк, с которым у солдата был только что был конфликт, принес инструмент и протянул его певцу:

— Вот ваша лютня, господин певец.

— Вообще-то это виуэлла, — сказал ла Реньи, — но спасибо, друг.

И в это мгновение, из двери ведущей, видимо, на кухню, вышли два человека, в плащах и капюшонах. Высокий и невысокий. Волков сразу понял, кто это. Эти двое прошли и сели за свободный стол, их как ждали. Толстые бабы тут же стали ставить на стол стаканы, графин с вином, блюдо с резаными фруктами, блюда с сырами. Ла Реньи заскочил на невысокий помост, скинул плащ, поклонился посетителям трактира, а потом отдельно, тем людям, что только что пришли. Им он кланялся намного ниже, чем остальным, после, уселся на табурет, провел рукой по струнам:

— С чего же мне начать, добрые люди? С песен или баллад?

Люди стали выкрикивать пожелания, но он их не слушал, ла Реньи смотрел только на тех людей в плащах и капюшонах, что сидели ближе всего к нему. Он слушал только то, что говорили они. Услышав, он улыбнулся еще раз, поклонился и объявил:

— Баллада о прекрасной любви славного рыцаря Рудольфуса.

Народ пошумел еще чуть-чуть и затих в ожидании, а ла Реньи запел чистым, красивым голосом, во время пения его акцент почти не слышался.

Все, все не нравилось солдату в этом человеке. Он всегда с презрением относился к менестрелям, арлекинам, жонглерам, балаганщикам и всему подобному сброду, а этому, белозубому, он и вовсе готов был выбить его белые зубы. А еще, ему было жарко в капюшоне, и баллада ему казалась заунывной, а рыцарь Рудольфус глупым, а все остальные слушали артиста, почти не дыша, хотя баллада была долгой. Немолодая трактирная девка, сидевшая с каким-то человеком в обнимку за соседним столом, роняла крупные слезы, жалея несчастного рыцаря Рудольфуса, погибшего в неравном бою за честь своей дамы. Когда певец закончил, все вскочили с мест, даже сидевший с Волковым каменщик вскочил и начал хлопать своими огромными ладонями. Все кричали и славили певца, и один из людей в плаще и капюшоне, тот, что был пониже, тоже вскочил и тоже хлопал.

Тут же толстые тетки понесли пиво. Пиво под баллады продавалась прекрасно. Солдат взял себе одну грязную кружку, хотел расплатиться, но толстуха не взяла с него денег:

— С вас велено не брать.

В плаще и капюшоне было жарко, поэтому, даже дрянное пиво показалось ему наслаждением, а ла Реньи запел легкую, веселую песенку, про красивую, распутную пастушку, что за пару пфеннигов готова подарить свою любовь и монаху, и солдату, и графу, и все готовы ее купить. Народ стал подпевать припев, в такт, стуча по столам тяжелыми пивными кружками, песенка явно всем нравилась, а толстухи носили и носили пиво, не останавливаясь.

«Сколько ж люди выпили пива? Сотню кружек? Нет, она за раз берет дюжину, и вторая баба тоже, — думал солдат. — Наверняка дело уже ко второй сотне идет, а жареная колбаса, кровяная, ливерная, с капустой, соленые кренделя, и прочее, прочее, прочее. Все просто разлетается. Бабы не успевают разносить. И впрямь у жида есть горшок с золотом в подполе».

А ла Реньи пел новую, грустную балладу. Солдат был небольшим любителем всяких песен, но, честно говоря, песни этого певца его не злили, а вот то, что кое-кому в зале эти песенки нравились, вызывало в нем холодное осуждение. Пусть весь этот сброд в кабаке орет и стучит кружками, подпевает похабные припевы, но лицо благородного происхождения уж точно не должно вскакивать и хлопать в ладоши всякому балаганному шуту столь несдержанно. Да и в том, что этот ла Реньи миннезингер, Волоков сильно сомневался. Бродяга, кабацкий певец и не более.

Наконец, ла Реньи встал и сказал:

— Все, господа, это моя последняя песня на сегодня.

Народ разочарованно загудел.

— Прошу публику простить меня, но у меня уже устало горло.

Люди не унимались, а человек в плаще и капюшоне снова встал, и молитвенно сложил руки, как бы обращаясь к певцу. Ла Реньи увидев это, снова поклонился и произнес:

— По просьбе одного ангела в человеческом обличии я спою еще одну, последнюю песню.

Солдат не стал слушать, он поднялся и стал протискиваться среди людей к выходу. Его раздражало, что дочь барона клянчит песенки у этого бродячего ничтожества. Ему очень захотелось поговорить с ней и обязательно сказать ей, что дочь барона не должна таскаться ночами по кабакам и подпрыгивать перед всяким сбродом.

Солдат вышел на улицу, там шел дождь, и было свежо. Он с удовольствием вздохнул и стал готовиться к разговору с госпожой Хедвигой. И тут он вспомнил, что госпожа вошла не через общий вход, значит, могла и уйти также. Волков тут же поймал старика с фонарем, тот ходил мимо телег.

— Старик, а тут есть еще вход?

— Как не быть? Тут два, — отвечал старик. — Вон тот, что на кухню ведет, и вот этот. — Он указал на выход из трактира. — А еще с той стороны дома есть дверь. Она к конюшне ведет.

Было темно. Волков медленно обходил дом, стараясь не попадать в лужи. Когда нашел дверь, из-под которой пробивалась тонкая полоса света, стал ждать, прислонился к стене, чтобы не мокнуть под струйками воды, что текла с крыши. Ждал он недолго, вскоре за дверью послышались голоса. Вернее, голос. Это был звонкий женский голос. Женщина что-то щебетала. А солдат уже готовился застать эту глупую женщину врасплох своим вопросом, как только та откроет дверь. Потом послышался смех, он ждал, и тут дверь неожиданно распахнулась и… Неимоверно сильная рука схватила солдата за горло. Волков попытался разжать пальцы на горле, но они были словно из стали, держали намертво. Не так, чтобы задушить, но так, чтобы он не шевелился. Необыкновенная мощь припечатала его к стене. Так, что стальные пластины бригантины впились в грудь, а его ноги почти не касались земли. Послышался испуганный женский голос:

— Господи, кто там? Я ничего не вижу! Что у вас там происходит?

Обладатель стальной руки ей не ответил, продолжая прижимать солдата к стене, а Волков понял, что правой рукой из-под плаща меч ему не достать, и потянулся к сапогу, в котором был стилет, вытащил его, но воспользоваться им не успел. Стальная рука оторвала его от стены и…

Он получил страшный удар в грудь. Стилет улетел в темноту, а сам солдат сполз по стене и улегся в лужу.

— Господи, да что там у вас происходит? — снова прозвучал женский голос. — Что происходит?

Другой женский голос ей что-то ответил, невнятно и тихо, а потом также тихо прошелестел мужской шепот. В дожде из этого шепота волков бы не разобрал ни слова, да и ему было и не до этого. Он был почти без сознания, не смотря на то, что струйки воды с крыши лились ему прямо на лицо. Остатки сознания сосредоточились на попытках вдохнуть, он просто пытался вздохнуть, просто набрать в легкие воздуха и не захлебнуться кровью, которая шла из горла. Наконец, это получилось. Но это оказалось очень больно. Чуть отдышавшись, Волков перевернулся со спины на живот и сплюнул кровь. Затем, опираясь на стену, встал на одно колено, после чего, снова сплюнув кровь, встал на ноги. Вдохнул, сплюнул еще раз и, опираясь на стену, попытался идти. Он насквозь промок. Ёган увидел его, перепугался.

— Господь всемогущий, да что с вами? — он кинулся к солдату, подхватил его.

Солдат хотел было что-то ответить, но только прохрипел в ответ.

— Давайте, давайте к коню, — помогал ему идти Ёган, стал усаживать в седло.

А в трактире было шумно и душно и народ выходил на улицу подышать, а Ёган буквально вез Волкова в замок. Тот едва дышал, иногда выплевывая на шею коню, на себя, на седло сгустки крови. Ехали до замка долго, а там стражники подхватили солдаты и помогли Ёгану занести его в башню. Волков не помнил, как Ёган стаскивал с него сапоги и снимал бригантину. Он провалился я темноту не то сна, не то бесчувствия.

⠀⠀

Глава десятая Деньги

…а ну-ка жид, постой.

Судья Венеции к тебе имеет дело.

Проснулся солдат от кашля. Откашлялся, сплюнул на пол. Ёган тут же встал, вытащил ставень из окна.

— Ну как вы, господин? — спросил он, подходя к кровати.

Солдат хотел ответить, но только просипел. Дышать уже было не больно, если не делать глубоких вдохов, но во рту все еще ощущалась кровь. Волков жестом показал — умываться. Ёган понял, пошел за водой. А вместе с Еганом вдруг пришел барон.

— Ну, что с вами случилось? — спросил он, усаживаясь на край кровати.

Солдат откашлялся и не то проскрежетал, не то прошелестел:

— Кто-то напал… За трактиром… Ночью…

— Я знаю, что ночью, стражники сказали, что вас привез ваш холоп еле живого. Что там было? Кто напал? Надо найти и повесить.

— Пока не знаю, — отвечал солдат, хотя явно догадывался, кто это. — Но я обязательно выясню.

— Не смейте ходить без людей по ночам, слышите? Тем более по трактирам.

Солдат что-то просипел и кивнул.

— Хотите отдохнуть? — спросил барон.

Солдат снова кивнул.

— Ладно, отдыхайте, — барон похлопал солдата по плечу и ушел.

Солдат умылся, выпил воды, потянулся, расправил плечи. Понял, что если не делать глубокие вдохи, грудь почти не болит. Он подошел к камину, там стояли сапоги, поднял правый, потряс его. Сапог был пуст, стилета в нем не было.

— Ёган, — почти шепотом сказал солдат и, сделав над собой усилия, уже в голос повторил: — Ёган, молоко, хлеб, мед и седлай коней.

— Господи, да каких вам коней?! Вам бы полежать денек, куда вас черт несет? Мало вам руки, теперь еще и грудь. Вы весь пол кровью заплевали за ночь. В чем жизнь держится — непонятно, а ему опять седлай коней. Вы себя в зеркало видели?

— А что там?

— На горле синяки, на груди синяки, видно, как вас приложили — весь доспех отпечатался.

— Бог с ними, с синяками, побыстрее давай, мне нужно найти мой стилет, я его ночью обронил.

За трактиром стилет они не нашли: мусор, помои, кости, обломки бочек и ящиков, больше ничего.

— А что, он дорогой был? — спрашивал Ёган.

Дорогим особо он не был, простой и надежный кусок стали, но в разных сапогах солдата это доброе оружие провело лет двенадцать, и пару раз точно спасало ему жизнь.

— Пойдем, погорим с хозяином, — произнес солдат, хрипя и разминая горло.

В трактире было немноголюдно, по сравнению со вчерашним вечером, но все равно половина столов была занята. Солдат сел за стол, Ёган сел напротив. Волков внимательно посмотрел на Ёгана и остался доволен. Вид тот имел устрашающий: кожаная рубаха, сапоги, меч на поясе, заросшая щетиной физиономия, крепкие крестьянские кулаки. Если бы солдат не знал его, то принял бы его всерьез. Тут же к ним подошла баба в грязном переднике и спросила:

— Чего господа изволят?

— Господа изволят хозяина твоего видеть, — ответил солдат.

Переспрашивать баба не стала, быстро сказала: «хорошо» и исчезла. Трактирщик появился тотчас. Солдат снял плащ, был без капюшона. Тем не менее, трактирщик узнал его сразу:

— Доброго здравия вам, господин коннетабль.

— Значит, знаешь, кто я?

— Как же не знать?

— И вчера знал?

— Догадывался, но не был уверен.

— Вчера за твоим трактиром я обронил одну вещь.

— Найдена, — сразу сообщил трактирщик.

Он сделал знак бабе, и та, чуть не бегом, кинулась на кухню. И через мгновенье вернулась обратно, бережно, на двух руках, неся стилет.

— Вот и славно, — хрипло сказал Волков, пряча оружие в сапог. — Но это еще не все.

— Чем еще могу быть полезен доброму господину?

Волков чуть помедлил и сказал:

— Доброму господину ты можешь быть полезен деньгами.

Говоря это, Волков никак не ожидал того, что произойдет. Ни произнеся ни слова, трактирщик тут же полез под рубаху и достал оттуда туго скатанный рулончик из грязной тряпки. Положил на стол перед солдатом. Солдат раскатал тряпку, и внутри оказались монеты, полуталеры, десять штук. Волков пальцем пересчитал монеты и продолжал молча смотреть на трактирщика.

— Каждый месяц вы будите получать пол таллера, — заговорил трактирщик, — а еще вам и вашему человеку стол и пиво бесплатно, сколько захотите.

— Я забыл, как тебя зовут?

— Авенир, господин.

— Авенир… А дальше?

— Авенир бен Азар.

— Ты что, Авенир бен Азар, знал, что я приду, или у тебя всегда под рубахой пять талеры спрятаны?

— Нет, господин, я не знал, что вы придете, но я знал, что вы можете прийти.

— Значит, думал. Ладно, а сколько ты платишь барону?

— Как договаривались — шестьдесят крейцеров в месяц. Как уговорились с управляющим.

— Шестьдесят крейцеров? — солдат удивленно поднял брови. — Вчера ты продавал пиво по семь пфеннигов, ты продал не меньше трехсот кружек… Авенир бен Азар, ты вчера на одном пиве заработал больше двух талеров. А вино? А девки? Постой, овес с конюшни, колбаса с капустой, хлеба. Авенир бен Азар, я думаю, ты вчера положил в карман четыре талеры, не меньше. Четыре талеры за один день! Огромные деньги, Авенир. А барону ты платишь шестьдесят крейцеров в месяц.

— Господин, — мялся трактирщик. — Я не заработал четыре талеры за день. Выручка и правда вчера была большая и почти дотянулся до четырех таллеров, но господин забывает, что это был день выступления ла Реньи. В другие дни выручка много меньше. Но ла Реньи не поет за просто так, он не соловей. За одного свое выступление он просит сорок крейцеров.

— Сорок? — переспросил солдат.

— Да, господин, сорок маленьких серебряных монеток. А пиво, господин?

— А что с пивом?

— Я варю пиво, но его мало, большую часть беру у мужиков. И колбасу, и хлеб, и капусту. И все это они не дают мне бесплатно. И овес не родится в яслях, за него я тоже плачу мужикам. И девки, господин, тоже берут свое. У меня с ними договор, господин, они за работу отдают мне половину и все время норовят обмануть.

— Все время? — с фальшивым сочувствием спросил Волков. — Обманывают, значит.

— Да, господин, все время обманывают.

— Ясно, Авенир, ты бедный и несчастный человек, и жизнь твоя тяжела. Да?

— Нет, господин, я не бедный, и за вчерашний день заработал талер, но такое бывает очень нечасто, господин, у меня большая семья и больные родственники в городе, им нужен уход, а доктора, господин? Вы знаете, сколько сейчас берут доктора?

— Прекрати, Авенир, а то Ёган сейчас расплачется, — Волков ухмыльнулся, он не верил ни одному слову трактирщика. — Скажи-ка мне лучше, есть ли у тебя гроссбух, Авенир.

Трактирщик на мгновение опешил, замер, оцепенел, смотрел на Волкова своими глазами, чуть навыкат, думал, что ответить, а Волков улыбался ему в лицо, направил на него указательный палец, приговаривая:

— Не вздумай врать, Авенир, не вздумай врать.

— Да, господин, у меня есть гроссбух, — не соврал трактирщик.

— Хотелось бы взглянуть на него, Авенир, чтобы осознать, всю глубину твоей нищеты, и выяснить, на что ты содержишь своих больных родственников.

— Я готов вам показать его, но боюсь, что вы там ничего не поймете.

Солдат был уверен, что трактирщик так и скажет, он улыбнулся и произнес:

— А ты покажи, а я уж постараюсь.

— Хорошо, — сказал трактирщик. — Я сейчас вам его принесу.

— Ёган, сходи-ка с Авениром, собери все бумаги и книги, которые там найдешь у него.

— Ага, — Ёган встал, пошел за трактирщиком, бесцеремонно подталкивая его в спину. — Давай-давай.

А солдат подумал, что Ёгану нравится играть роль воина. Всем нравится, когда их боятся.

«Надо дурака научить хоть меч из ножен доставать, — подумал Волков, — и заставить его каждый день заниматься с оружием».

Слуга принес огромную книгу в ладонь толщиной, положил ее перед солдатом, сам сел напротив. Трактирщик встал рядом. Волков открыл книгу, предвкушая много интересного, и… не смог прочитать ни слова, ни буквы. Он стал перелистывать страницы, но нигде не мог найти ни одного знакомого знака, даже цифр не было.

— Что это? — наконец спросил он, уставившись на трактирщика.

— Это мой гроссбух, — отвечал тот, не моргнув глазом.

— Что это за язык я говорю?

— Это язык моего народа, господин.

— А почему ты не пишешь на нашем языке?

— Я говорю на языке благородных господ, но ни читать на нем, ни писать я не могу.

— А я думаю… Нет, я знаю, что ты врешь. Ты умный человек, Авенир, но твоя беда в том, что ты думаешь, что ты самый умный.

— Никогда бы не взял на себя такую смелость, — смиренно отвечал трактирщик, но в его интонациях солдату послышалась насмешка.

Он захлопнул книгу и отодвинул ее от себя.

— Ладно, Авенир, предлагаю тебе свою дружбу.

— И сколько же мне будет стоить такой почет? — поинтересовался трактирщик.

— Сорок монет, Авенир. Пять монет ты мне уже дал.

— Господин коннетабль видимо шутит?

— Господин коннетабль серьезен как никогда, — ответил солдат.

— Но это огромные деньги!

— Да, но не для тебя. Еще вчера я бы подумал, что это для тебя огромные деньги, но вечером я видел, сколько ты зарабатываешь. Ты за день заработал больше, чем добрый солдат зарабатывает за месяц.

— У меня нет таких денег, — вдруг твердо сказал трактирщик. — И вряд ли когда-нибудь будут.

— Ты уверен, Авенир? — спросил его солдат и забарабанил пальцами по столу.

— Это слишком большие деньги, — опять твердо и даже с вызовом произнес Авенир. — У меня нет таких денег.

— Ну, что ж… — сказал Волков и многозначительно посмотрел на Ёгана.

Тот как будто знал, что делать, он быстро вылез из-за стола, встал за спиной у трактирщика, и положил руку тому на плечо.

«Молодец, все правильно делает», — думал солдат и продолжил:

— Пойдем, Авенир, тебя ждет кузнец.

— Кузнец? — удивился трактирщик. — Зачем я кузнецу?

— Он закует тебя в кандалы, а затем Ёган отведет тебя в подвал замка.

— И за что же? — язвительно улыбался Авенир. — За то, что я не дал вам тридцать пять талеров?

— Нет, что за глупости, Авенир, то было деловое предложение, ты мог его отвергнуть, а мог и принять, это был твой личный выбор.

— А за что же тогда?

— Вчера ночью, Авенир, кто-то пытался меня убить на заднем дворе твоего трактира, и я почему-то думаю, что это ты послал убийцу, — говорил солдат, тыча пальцем в грудь трактирщику. — Это ты, Авенир.

— Но тут было много народу! Почему я? — искренне удивлялся трактирщик.

— Не знаю, мне так кажется, может, потому, что постояльцы не ходят чрез кухню и заднюю дверь?

— Но это не я! Клянусь своими предками!

— Возможно и не ты, буду выяснять. Но… — солдат снова ткнул пальцем в грудь трактирщика. — Сегодня утром я говорил с бароном, он был в ярости, знаешь почему?

— Почему? — испуганно спросил трактирщик.

— Потому что, Авенир бен Азар, я третий коннетабль за полгода, который служит барону. Двоих моих предшественников убили, а меня вчера пытались убить, и знаешь, что я тебе скажу, Авенир, над нашим бароном окрестные бароны уже смеются, и нашему барону, да продлит Господь его года, очень не нравится, когда над ним смеются. Сегодня он поклялся повесить всех, кто причастен к покушению на меня. Слышишь, Авенир? Всех!

— Но я…

— Сначала ты натравил на меня своего слугу, чтобы спровоцировать меня прямо в трактире, а потом ты решил убить меня, когда я стал осматривать твой трактир, и подсчитывать прибыль, что ты получаешь.

— Это не так, господин, Господь свидетель.

— Авенир бен Азар, — солдат встал и громко продолжил, чтобы слышали все присутствующие. — Я обвиняю тебя в попытке убить меня вчера ночью.

— Но я этого не делал! Я этого не делал! — запричитал трактирщик. — Клянусь вам своими детьми!

Ёган схватил его за шиворот и встряхнул:

— Пойдем-ка, Авенир.

А трактирщик вцепился в стол, так что у него побелели костяшки, и таращился на Волкова так, словно он был демоном. А Волков глядел на него ласково, даже улыбался и говорил:

— Не упирайся, Авенир, это только усложнит дело, пошли по-хорошему, кузнец уже тебя заждался.

— Подождите, господин коннетабль, прошу вас, умоляю, нам надо разобраться, — он продолжал держаться за край стола.

Ёган не мог оторвать трактирщика его.

— В чем разобраться, Авенир?

— Я найду деньги, не сразу, но найду, тридцать пять талеров. В течение месяца найду.

— Найдешь? Точно?

— Если будет нужно — займу у родственников.

Волков задумчиво покивал и вдруг произнес:

— А, может, ты мне скажешь, кто на меня напал ночью.

Трактирщик вдруг замолчал.

— Что, Авенир, язык отсох? Или ты уже согласен идти к кузнецу?

Трактирщик продолжал молчать.

— А-а, Авенир, ты боишься этих людей. Ну, давай, говори, кто они? Ну…

Из двери вышли трое, две из них женщины, — солдат встал и зашептал на ухо трактирщику:

— Я знаю, кто были эти женщины, я из-за них сюда и пришел. А кто был третий? Кто напал на меня?

Трактирщик косился на коннетабля, дрожал от страха, но молчал.

— Ну, так ты мне скажешь? Давай: это был… Не слышу!..

— Ла Реньи, — прошептал трактирщик.

Солдат спокойно сел на лавку.

— Именно так я и думал, Авенир. Я сильный и умелый человек, я даже с одной рукой опасней большинства двуруких, а он чуть не убил меня одним ударом, без оружия, — так же тихо, как и трактирщик, говорил Волков. — Так кто он такой?

— Он очень сильный человек, — шептал трактирщик. — Я думаю, он бывший жонглер или акробат. А, может, ярмарочный борец.

— А вот это может быть… А что у него с благородной дамой?

— Я не знаю, господин.

— Знаешь, прекрати мне врать.

— Она приходит на все его выступления. После, они иногда даже стоят на улице, даже если идет дождь.

— А служанка в это время при даме?

Трактирщик мялся, не отвечал.

— Ну?

— Не всегда, — вздохнул трактирщик, — иногда она сидит тут, а они…

— Что они?

— А они там… Ну… На улице.

— А в комнаты ходят?

— Нет, нет, не ходят…

— Не ври Авенир, говори честно, она поднималась с ним в комнаты?

— Нет! Никогда, никогда…

— А на улице? Может там он ее имел?

— Не знаю, господин, клянусь святой книгой, здоровьем детей — не знаю, я такого не видел и даже не слышал о таком.

— Смотри, Авенир, смотри, опасное дело ты затеял.

— А что же я затеял то? — изумлялся трактирщик.

— Дом свиданий для благородных дам устроил и еще удивляется, — усмехался солдат. — Как ты думаешь, а что с тобой будет, если я доложу об этом барону?

— Я ничего такого… Я… Я же… — мямлил Авенир.

— Если он будет пьян, — сказал солдат уже с угрозой в голосе, — он сожжет твой притон, Авенир, может быть даже вместе с тобой, — чуть помедлил и добавил, — а может быть вместе с твоей семьей. Кто знает, что ему придет в его пьяную голову.

— Господин коннетабль… — начал трактирщик.

Волков перебил его:

— Когда ла Реньи приедет опять?

— Не знаю.

— Неужели?

— Клянусь. Он присылает человека, тот говорит, когда будет. А так он разъезжает по окрестным трактирам и по господам. Но раз в неделю бывает у меня, а иногда и реже.

— А что за человека присылает? У него есть слуга?

— Нет, просто какого-нибудь местного мужика, а иногда и неместного.

— Присылает записку?

— Нет, всегда устно.

— А ты уже передаешь весточку госпоже.

— Да, господин.

Волков пальцем зацепил его за край рубахи и наклонил к себе.

— Старый сводник, теперь ты будешь передавать весточку еще и мне.

— А что с ним будет?

— Ты просто передашь весточку мне, понял?

— Да, господин коннетабль.

Волков встал, сгреб серебро со стола.

— И еще: скоро из города сюда прибудут четверо господ. Дашь им лучшие комнаты и бесплатно.

— Да, господин. А сколько гости будут гостевать?

— Не знаю, сколько потребуется. Может, месяц, может, больше. В общем, будут жить у тебя.

— Как пожелает господин коннетабль, — вздохнул Авенир.

— Авенир, если хочешь, что бы я отсюда уехал побыстрее — тебе лучше помогать мне.

— Я буду стараться. А вы что, собираетесь отсюда уезжать? Вы здесь не задержитесь?

— Авенир, мне нужен ла Реньи, ты понял? Мне нужен ла Реньи.

— Я помню, господин. — Трактирщик поклонился.

Солдат пошел на кухню, а не к выходу. Ёган последовала за ним, а за ними шел Авенир. Волков оглядел кухню, где хозяйничала толстая стряпуха и мальчишка лет десяти. Тут было жарко, стены были черные от копоти, воняло брагой и уксусом. Стряпуха и мальчишка боязливо смотрели на чужаков.

— Набиваем колбасу, господин, — доложил мальчишка.

Солдат взъерошил ему волосы и пошел дальше. Тут были не то сени, не то камора. В темноте стояли две огромные бочки.

— Что тут? — спросил солдат, заглядывая в бочки.

— Жир, господин, — ответил Авенир.

— Что за жир?

— Старый горелый жир, что нельзя больше есть.

— А почему не выливаешь?

— Моему племяннику в городе он нужен.

Волков не стал выяснять, зачем эта гадость племяннику Авенира. Он открыл дверь на задний двор, постоял, осмотрелся, думал. Солдат никак не мог понять, как ла Реньи мог его увидеть, ведь он прижимался к стене, и через открытую дверь свет на него не падал. Он вдруг снова начал кашлять. От кашля пошла кровь, полетели красные капли.

— Вам бы полежать, господин. Может, в замок поедем, — предложил Ёган.

Волков не обратил на него внимания, он откашлялся, сплюнул кровь, подошел трактирщику и произнес:

— И не надейся, Авенир, что тебе удастся не заплатить денег. Я скажу о твоем долге барону, и если мне неожиданно придется умереть, ты все равно заплатишь.

— Не извольте сомневаться, господин коннетабль, — убедительно обещал трактирщик.

Волков пошел к лошадям, Ёган шел следом, усмехаясь.

— Да-а, трактирщик-то нам в след волком смотрит.

— Да, Ёган, друзей у меня здесь все больше и больше.

⠀⠀