Волков не знал, чем заняться, вернее, он, конечно, знал, но понимал, что в сию минуту то, что ему хотелось бы сделать, осуществить непросто. Они с Сычом и Максимилианом разузнали, где находится дом Рябой Рутт. Поехали туда украдкой, как будто мимо проезжали, и все, что смогли разглядеть, так это забор и ворота.

— Да уж… — произнес кавалер, осматривая крепкие ворота. — И через забор такой не перелезть.

Забор был крепок, как и ворота, а по верху его шли острые шипы.

— А мы ее на улице возьмем, — обнадежил его Сыч. — Вот только, думаю, людишки нам понадобятся. Наверняка с ней тоже пара человек будет.

— Вот и выясни, кто с ней ходит.

— Выясню, экселенц, только вот куда мы ее повезем? В тюрьму-то нас уже, наверное, комендант не пустит с ней.

— Поедем опять к лодочному мастеру в сарай, — отвечал Волков, но без привычной своей уверенности. Он разглядывал острые штыри на крепком заборе и думал все-таки не торопиться, дождаться Брюнхвальда с людьми. С каждым днем все неуютнее было ему в этом городе без ротмистра и четырех десятков добрых людей с ним.

— Все выясню, экселенц, — обещал Фриц Ламме. — Узнаю, что она за птица, эта Рутт.

⛧ ⛧ ⛧

Сыч пришел вечером, когда Ёган собирал вещи господина и складывал их в сундук. На следующий день они собирались съезжать из дорогой гостиницы. В самом деле, не платить же три монеты за ночь! Это ж где такие цены виданы? Да пусть даже и на этой кровати спал какой-то император! Три талера — это уж слишком. Сыч был серьезен, без спроса сел за стол к Волкову и начал:

— Экселенц, я даже и не знаю, как эту Рутт брать. Карета у нее, как у графини какой, слуг двое на запятках, мужики крепкие. Оба при железе. Да кучер тоже немелкий и при ноже, да форейтор имеется. А форейтор и вовсе страшен.

— Страшен? — уточнил кавалер.

— Сам черняв и здоров, бородища черная, и конь черный. Шляпа с пером, глаз у него один; так сегодня рявкнул на улице, что все возы и телеги прочь с дороги в канаву прыгали, лишь бы дорогу карете дать. Грозный он.

— При мече этот чернявый?

— При мече, но меч не такой, как у вас, а узкий, и вся рукоять в железных вензелях, чтобы руку защищать.

— А доспех каков у них?

— Все в платье, доспеха ни видать, может, под одежей прячут. Экселенц, а зачем вы спрашиваете, неужто брать их думаете?

— А что, боишься? — кавалер усмехнулся.

Ёган перестал собирать вещи, встал у двери и прислушивался.

— Я, может, и боюсь, — говорил Фриц Ламме, — да разве ж вас моя боязнь остановит?

— Не-а, не остановит, — со знанием дела сказал Ёган, неодобрительно глядя на хозяина, — сколько их знаю, все время на рожон лезут, словно два чрева у них и две головы. И ни живых, ни мертвых не боятся. Их вроде бьют и бьют, а им все нипочем, чуть зажили и опять в свару набиваются.

— Ты сапоги почистить не забудь, — беззлобно напомнил Волков. — Ни в какие свары я не набиваюсь. Думаю просто.

— Думаете, — бубнил Ёган, уходя в спальню, — уже, видно, придумали, как чернявого мужика убить.

Но кавалер его не слушал, он повертел головой, разминая шею, и спросил Сыча:

— А Рутт сама какова из себя?

— Графиня, одно слово. И не скажешь, что когда-то волосатым пирогом торговала да воровала по трактирам.

— Прямо графиня? — не верил кавалер.

— Не меньше. Платье — бархат красный, цепь золотая, перстни на перчатках, сама красивая. Я б ее поимел.

— Да ты и корову дохлую в овраге поимел бы через неделю воздержания, — крикнул из спальни Ёган.

— Цыц, болван, велел тебе господин сапоги чистить, так чисть, чего разговоры слушаешь, — откликнулся Сыч. — То не про тебя разговоры; как до железа дойдет, так ты в телеге сидеть будешь или, как в прошлый раз, на кровати храпеть.

— Чего это на кровати? Да я на кровати лежал, потому как в беспамятстве был, — прибежал из спальни Ёган, грозя Сычу пальцем, — а вот что ты делал, а? Я так понял, что господин один с разбойниками бился.

И, видно, этими словами он достал Фрица Ламме.

— Ты руками-то, дурак, тут не маши своими, — начинал злиться он, — а то я тебе сам махну.

— Чего ты махнешь? Махальщик, махнет он, — начинал заводиться и Ёган. — Я тебе сам так махну…

— А ну тихо вы, — рыкнул кавалер, — угомонитесь оба, ополоумели? Ты сапоги чисть и собирайся, съезжаем завтра, а ты за пивом мне сходи в другой трактир.

Сыч едва до двери дошел, бурча и обещая что-то Ёгану, как явился Максимилиан и сообщил, что прибыли четыре купца, одного из них управляющий Вацлав знает, зовет господином Аппелем, и они просят дозволения видеть господина кавалера.

Ёган в который раз выглянул из спальни и сказал:

— Честные люди уже ужинать думают, а эти в гости пожаловали, нате вам, здрасте, на ночь глядя, с чего бы?

— Займись ты наконец делом, чертов болван! — рявкнул на него Волков. — Но сначала мне одежду дай и стаканы ставь на стол. Сыч, вина у Вацлава проси, а ты, Максимилиан, скажи, что приму купцов.

⛧ ⛧ ⛧

Купчишки, а пришло их трое, судя по виду, в гильдии были не в первом ряду: нет, не торговцы с рынка, конечно, но и не из негоциантов первой десятки. Одежда у них оказалась исправной, чистой, но без излишеств. Ни золота на пряжках, ни перьев заморских птиц на шапках, ни мехов. Один из них был в перчатках и держал небольшую подушку, прикрытую красивой шелковой тряпицей. Все они люди нестарые, но и не молодые. Они кланялись кавалеру, представились, да Волков прослушал их имена; он тоже им кланялся, не поленился встать из-за стола. Запомнил имя лишь одного, того, что держал подушку, — Рольфус. Волков предложил купцам сесть за стол, да они отнекивались, ссылались на время — не хотели беспокоить господина кавалера в час ужина, хотя стаканы уже стояли на столе, и графин с вином, и чаша с сушеными фруктами в сахаре тоже.

— Так что ж вас привело, господа купцы? — спрашивал Волков.

Сыч, Максимилиан, Ёган и даже Эльза Фукс были тут, всех интересовало: чего ради эта делегация приперлась, да еще с подушкой.

И Рольфус сказал:

— Известно нам, господин кавалер, стало, что в нашем городе случилось с вами дело неласковое, что разбойники напали и вам телесный урон был нанесен. И вот, чтобы дурно о нашем городе вы не думали, решено купеческой гильдией вам сделать подношение в знак уважения нашего к вам.

Купец поклонился, подал знак своему товарищу, что был слева, и тот одним движением стащил тряпицу с подушки. Рольфус шагнул к Волкову.

Кавалер неплохо разбирался в камнях, в своей роте он был первый по ним знаток — еще в молодости научился знанию этому у первого своего офицера, который любил драгоценности. Все сослуживцы после удачных грабежей несли камни сначала ему, а не маркитантам, чтобы именно он дал им оценку, а не жилковатые торговцы.

Сначала Волков подумал, что в перстне гранат, хороший красный гранат. Но как только купец поднес подушку поближе, он разглядел, что перед ним отличный и чистый рубин великолепной огранки. Он в изумлении поднял глаза на купцов — те стояли и сияли, видя его реакцию. Дарители поняли, что перстень сразил кавалера наповал. По-другому и быть не могло, только золото и работа стоили не менее двадцати талеров, и это без камня. А цену этого красного, вернее, глубоко-розового рубина кавалер и представить не мог. Пятьдесят монет? Сто?

Да, это было королевское подношение! Королевское!

— Гильдия купцов города Хоккенхайма просит вас принять подарок, господин божий рыцарь, — произнес довольный купец, протягивая подушку поближе к Волкову и снова кланяясь.

— Отменный дар, — кавалер потянул руку к перстню, — редкий камень.

И тут из-за его плеча вылез Ёган, взглянул на перстень, чуть не носом в него ткнулся и, рассмотрев, спросил недовольно:

— Отчего бы ласка такая? То бьют нас тут, то золотом осыпают.

Волков раздраженно ткнул его локтем той руки, которой за подарком тянулся, думал уже осадить за наглость, да вдруг замер, и вопрос слуги словно клином застрял в голове его. Кавалер уставился на купца, все еще улыбавшегося ему, а рука так и не взяла перстня.

Ёган не был дураком, после тычка господина быстро пошел в спальню вещи собирать, а вот Сыч вдруг обратился к купцам:

— А отчего же ваш товарищ не поднялся сюда, вы же вроде вчетвером пришли?

Те переглянулись, вернее, два купчишки посмотрели на державшего подушку — он, видно, был у них за старшего, а тот вдруг растерялся, уставился на Волкова, словно это рыцарь задал ему вопрос, и не находил что ответить.

В покоях повисла странная тишина. Кавалер стоял и ждал ответа, а делегация безмолвствовала. И в этой тишине возникло напряжение, длилось оно, пока дуреха Эльза с ойканьем не выронила деревянный поднос для кушаний, который грохнулся на пол.

Все обернулись на нее, кроме кавалера, продолжавшего сверлить взглядом купца, что держал подушку с перстнем.

Сыч подошел к девице и выпихнул ее из комнаты прочь, а Волков, так и не дождавшись ответа, вздумал уточнить:

— Так кто это кольцо мне дарит?

— Гильдия города Хоккенхайма, — отвечал Рольфус, но уже не так торжественно, как вначале.

Волков перевел взгляд на того купца, что стоял по правую руку от него, и спросил снова:

— Гильдия купцов города Хоккенхайма? Так ли?

Купчишка обомлел, стал коситься на Рольфуса и ничего не отвечал.

Кавалер взглянул на третьего купца, а тот и вовсе уставился в стену, будто все происходящее его не касается. Только вот стоял он едва дыша.

— Как вас зовут, Рольфус, кажется? — Волков обратился к купцу, что держал подушку.

Тот согласно кивал.

— Окажите мне любезность, друг мой, хочу полюбоваться, как камень играть будет на свету, наденьте перстень.

— Мне надеть перстень? — удивленно переспросил купец.

— Да, вам, а я гляну, каков он на руке, — продолжал кавалер и тут же крикнул: — Ёган, свечи мне и пояс.

Ёган уже понял, к чему дело идет, сразу принес подсвечник со всеми свечами и пояс, хотя вовсе не пояс был нужен. Слуга подошел к Волкову и протянул ему меч эфесом к хозяину. Кавалер, продолжая смотреть на Рольфуса, взял оружие и поиграл им, привычно разминая руку:

— Так что же, друг мой, примерите перстень?

В тоне кавалера не слышалось и капли благожелательности.

— Так не по чину мне такой перстень, — наконец вымолвил купчишка.

— По чину, по чину, — убеждал его кавалер. — Ёган, неси мне перчатки.

Рольфус аккуратно взял перстень. Даже в перчатке он держал его двумя пальцами.

— Смелее, мой друг, смелее, только перчаточку снимите, — настаивал Волков. — И надевайте его.

Но Рольфус замер, дальше дело не шло. Он так и держал перстень двумя пальцами. Купцы косились на него и, очевидно, не понимали, что происходит, один даже сказал тихо:

— Да надень ты его, раз тебя так просят.

Но Рольфус не собирался этого делать. Тем временем Ёган принес господину перчатки. Волков, положив меч на стол, надел их и, размяв пальцы, распорядился:

— Максимилиан, Сыч, пока гости меряют перстень, сходите вниз, приведите четвертого, который постеснялся подняться к нам.

Сыч и юноша тут же пошли скорым шагом из покоев, а кавалер присел на край стола и спросил у Рольфуса:

— Что, не хочется перстень мерять?

— Не по чину мне такое, — просипел купчишка, продолжая осторожно держать подарок.

— Не по чину, значит. — Волков встал.

Глаз он с купца не сводил, и тот от подобного внимания едва не шатался.

Тут вернулись Сыч с Максимилианом.

— Нет его там, экселенц, — сообщил Фриц Ламме. — Что делать будем, искать?

— Обязательно будем искать, но только с этими господами сначала потолкуем.

Волков превосходил любого из купцов ростом и весом, за его плечами было двадцать лет войн и сражений, а купчишки…

Первого он свалил с ног, просто толкнув плечом в грудь, и тот улетел к двери. Второму он положил пятерню на лицо и направил к стене, у того ноги едва от пола не отрывались, а Рольфус, чуя беду, бросил подушку и хотел было юркнуть из покоев, но кавалер поймал его за одежду и как тряпку метнул в стену.

И все стихло, купцы лежали: один трясся, другой молился, а Рольфус сжался и смотрел злым зверьком на всех по очереди.

Волков заметил перстень на полу, поднял его, осмотрел, не увидел ничего необычного и произнес:

— Максимилиан, а где моя секира?

— Внизу, в телеге, со всем нашим оружием, — отвечал юноша.

— Неси, думаю, она сейчас может пригодиться.

— Да, кавалер.

— Ёган!

— Да, господин.

— Заверни ковер, чтобы не запачкать, а то заставят за него еще платить.

Слуга принялся быстро сворачивать край ковра.

— О господи, господи, господи, — стал креститься один из купчишек. — За что мне такое.

Волков вдруг подскочил к нему и, схватив за шиворот, поволок в спальню. Затащил туда, закрыл дверь. В комнате был полумрак; кавалер взял с комода свечу, навалился на купца коленом, прижав его к полу, и спросил с угрозой:

— Кто тебя послал?

— Аппель, — сразу ответил купчишка сдавленно, — говорит, иди с Рольфусом, отнеси рыцарю подарочек. Я и пошел.

— Так и сказал «подарочек»?

— Что? А, да, так и сказал. Так и сказал, — кивал купец.

— Деньги обещал?

— Нет, да… Не деньги, обещал за месяц аренду за склад не брать.

— Кто таков этот Аппель?

— Первый из гильдии, все нобили друзья его, и банкиры, и купцы все под ним ходят.

— Он с бабенками дружит?

— С какими бабенками? — не понял купец.

— Из приюта, с Анхен, с Рябой Рутт.

— Нет, господин, что вы? Зачем они ему, берите выше, он с бургомистром дела делает.

Волков поднялся, поставил свечу на комод и сказал:

— Лежи тут, встанешь — ноги отрублю. Не шучу.

— Господи, Господи, Господи, — снова причитал купец, крестясь.

Он притащил и второго купца в спальню, но говорить с тем было трудно: от страха бедолага едва понимал, что происходит, а когда увидел, как Максимилиан протягивал Волкову страшный боевой топор, так стал рыдать и проситься к жене и детям, чтобы попрощаться. От него кавалер и вовсе ничего не узнал, а вот Рольфус был в себе, лежал у стены и зыркал по сторонам глазами; не нависай над ним огромный Ёган и крепкий Сыч, так и вовсе попытался бы бежать.

Кавалер сел перед ним на корточки и показал сначала секиру, а потом перстень:

— Ну, выбирай, рубить тебя или твой подарок в пасть затолкать?

Купец молчал, глядел, как кавалер вертит перед его носом перстнем, и дышал, словно бежал долго.

— Ясно, — Волков схватил его пальцами за щеки и стал разжимать рот, явно намереваясь засунуть туда перстень.

— Да не надо, не надо, — вырывался и бился купчишка. Он извивался, отталкивал руку, закрывался, всячески отдаляя от себя драгоценность. — Не надо, зачем же…

— Жри, тварь, — свирепел кавалер, раздражась от сопротивления купца. — Сыч, руки ему держи.

— Сейчас, экселенц, накормим гниду. — Сыч стал помогать Волкову, схватил Рольфуса за руки, и тот понял, что теперь уже конец его неминуем, и взмолился:

— Господин, господин, пощадите!

Волков не отпустил его, не убрал перстня от лица, но дал шанс:

— Кто послал?

— Негоциант Аппель звал меня к себе и сказал, что проводить вас надобно, зажились в городе, а по добру вы не уходите; говорил, что надобно вас поблагодарить так, чтобы другим неповадно было. Велел найти двоих, кто поглупее, чтобы делегация вышла, и взять у аптекаря Бределя капли, перстень ими полить.

— Что за капли? — спросил Сыч.

— Не знаю, склянка синего стекла, велено было три капли внутрь кольца капнуть и дать просохнуть.

— Аптекарь так сказал? — не отставал Сыч.

— Да, аптекарь, и предупредил, чтобы без перчаток перстня не брал.

— Аппель зачем с вами приходил? — кавалер неотрывно думал о четвертом купце.

— Не знаю, боялся, может, что передумаю. Хотел убедиться, что мы к вам пошли.

— Перстень тебе он дал? — интересовался Сыч.

— Он.

— Денег тебе обещал? Сколько?

Тут купчишка разговор прекратил, отвернулся и засопел.

— Знаешь, что курфюрст делает с отравителями? — напомнил кавалер.

Рольфус взглянул на него с негодованием:

— То не яд, до смерти травить вас нельзя было. То зелье для хвори. Чтобы вы захворали да домой убрались.

— Так Аппель сказал тебе?

— Нет, так аптекарь сказал.

— И что это за хворь?

— Не сказали мне. Не знаю.

— А где пузырек от зелья? — Сыч, как всегда, был внимателен к мелочам. — У тебя? Или, может, бросил?

— Бросил.

Волков выпустил его. И Сыч отпустил. Они отошли в сторону и тихо заговорили между собой, а купец немного ожил и стал прислушиваться, о нем ли речь идет — хотел, подлец, знать, что с ним думают делать.

— Аппеля и аптекаря брать можно, — говорил Фриц Ламме кавалеру почти на ухо.

Но, как ни странно, Волков не поддержал его, не согласился сразу. Сыч удивился про себя и продолжил:

— Купчина Аппель может отбрехаться или откупиться, коли есть деньги и связи. А аптекарю куда деваться? Возьмем, прижмем — и все скажет.

Волков кивнул, но вслух опять не одобрил план Сыча.

— Или не так думаете, экселенц? — спросил тот.

— Не так. — Кавалер покрутил перед глазами драгоценный перстень. Смотрел, какой он великолепный, и произнес: — Вообще никого брать не будем. Пока.

— Не будем? — удивился Сыч.

— И этих отпустим, — Волков кивнул на Рольфуса. — Всех.

Сыч не верил своим ушам, едва от удивления рта не раскрыл.

— Пусть идут, скажи им, а потом спустишься к Вацлаву и сообщишь, что через три дня отъедем. Затихнуть нужно.

— А, — Сыч улыбнулся, — я-то уж подумал, что вы мудреть стали, экселенц, отступить решили. А вы просто затихнуть хотите. А потом?

— Потом видно будет. — Волков продолжал рассматривать перстень. — Не могу я отсюда уйти. Слишком богат город, жадность моя солдатская не позволит не взять тут хоть немного казны. Ведь и тебе деньжата не помешают, а, Фриц Ламме?

— Уж не помешает серебро-то, — соглашался Сыч, — только вот как бы шеи нам тут не посворачивали, экселенц.

— Вот для этого затихнем и ждать будем.

— А чего ждать?

— Ротмистра и его людей, а еще разрешения бургомистра взять.

— Брюнхвальд придет? — обрадовался Сыч.

— Письмо послал уже ему.

— Слава тебе, Боже, — Сыч осенил себя знамением, — аж от сердца отлегло.

— Рано отлегло у тебя, — сухо сказал кавалер и крикнул: — Максимилиан, проси купцов прочь, поздно уже, засиделись, пусть домой идут. Ёган, неси воду и уксус, будем перстень дареный мыть.

⠀⠀