Комендант Альбрехт был немолод, но бодр и, увидав кавалера, стал споро вылезать из-за стола, цепляясь за всё вокруг еще более старым, чем у Волкова, мечом. Кираса на коменданте была столь же древняя. Как он только не мерз в ней, сидя в холодном помещении. Комендант подошел к рассерженному кавалеру и заговорил примирительно, но без всякого заискивания, как воин с воином.
— Вы уж простите меня, друг мой, но и вы, и я знаем, что такое дисциплина, сиречь повиновение пред старшими! — Он поднял вверх палец.
— И кто же отдал вам приказ? — холодно спросил кавалер.
— Ну а кто, как не первый секретарь суда. Он прислал смету на содержание арестантов, а в ней приписка: незамедлительно выпустить всех, кто не записан в судебный реестр, то есть все те, кто не ждет суда, должны быть отпущены. Все бродяги, шлюхи и дебоширы, драчуны и похабники — все пошли на выход. Вот и ваши тоже пошли, в реестре их не было.
— Могли бы и предупредить меня, — произнес кавалер с укором.
Старик встал близко, положил ему руки на плечи и, касаясь седой бородой его одежды, заговорил тихо:
— На словах… На словах велено было вас о том не предупреждать. Однако я послал к вам человека днем, но никого из ваших людей в трактире не было, была одна ваша служанка, молодая. Ей и передали на словах, что людей ваших вечером выпустят. Она вам не сказала разве?
— Что за служанка? — поинтересовался Волков.
— Почем мне знать, сударь мой, а у вас что, много служанок?
— Сыч, — позвал кавалер, — Эльза тебе что-нибудь передавала про сидельцев наших, что их отпускают?
— Ничего, экселенц, — подошел Сыч, — первый раз слышу.
— А эта, замарашка, как ее… жена Лодочника?
— А, эта, Греттель ее звали… — вспомнил Фриц Ламме.
— Точно, она ничего не говорила?
Сыч задумался, а потом озадаченно произнес:
— Так я ее со вчерашнего дня и не видел, не ночевала она в людской сегодня.
Волков стал еще мрачнее, захотелось ему найти виновного, да кто тут виноват, сам не оставил девку в тюрьме. Только на себя и пенять.
— Ну что, сударь мой, скажете, виноват я в том, что упустили вы своих сидельцев?
— Скажу. Вы не виноваты. Спасибо вам, господин комендант. — Волков поклонился ему, а старик обнял его как родного.
Когда Волков садился на коня, Сыч придерживал ему стремя и говорил:
— А я думаю, чего сержанта сегодня нет, думаю, проспал подлец, а он, видно, не проспал, видно, он боле не появится. Кажись, надоели мы этому городу.
Волков мрачно молчал, трогая коня шпорами, и поехал к трактиру, а Сыч запрыгнул на своего, догнал кавалера и продолжил:
— Что теперь делать будем, экселенц?
— Писать письма, — отвечал кавалер, думая о чем-то своем.
В трактире их поджидал еще один сюрприз. Как только кавалер вошел в залу, так к нему тут же устремился распорядитель Вацлав, еще издали начал кланяться и так старался, что Волков почувствовал недоброе. Так оно и вышло. Вацлав говорил вежливо и улыбаясь:
— Уж не сочтите за грубость, достославный рыцарь, но по велению хозяина нашего сказано мне взимать с вас плату за проживание в королевских покоях. Уж сегодняшний день будет для вас бесплатным, а за следующие дни, коли надумаете остаться, придется платить.
И был так любезен и ласков распорядитель трактира, что захотелось Волкову дать ему в морду, руки чесались, но кавалер сдержался: ни к чему на холопе срываться, коли хочешь господина проучить. А господином тут был бургомистр. Тот самый бургомистр, которого барон фон Виттернауф считал верным человеком.
Внешне Волков остался вежлив и холоден, съезжать из таких роскошных покоев ему явно не хотелось, и он спросил:
— А сколько же ваши покои будут мне стоить, если я надумаю сам платить?
— Два талера за ночь, — радостно сообщил распорядитель, — а также за людей ваших, что в людской ночуют, и за коней ваших в конюшне еще талер.
Тут уже кавалеру пришлось приложить усилия, чтобы не влепить мерзавцу оплеуху за такие-то цены. А Вацлав улыбался все так же ласково, кавалер скривился, ничего не ответил и пошел в свои покои писать барону письмо.
Как пришел, сел за стол. Сидел, сцепив пальцы в замок и уставившись в стену — думал и был зол. Даже сапоги не снял. Ни вина не просил, ни пива. Ёган на цыпочках ходил, зная, что господину в таком расположении духа на глаза попасться — не дай Бог! Сыч же в своем нестираном колете и вовсе сидел в людской, носа в залы не совал, а Эльзе, хоть была она в чистом платье, да и монаху тоже передалось тревожное состояние Сыча. Все ждали, когда господина отпустят бесы. А кавалер злился на бургомистра, знал, что все препятствия ему чинит именно хозяин — видно, надоело тому, что кто-то по его городу ездит, людей будоражит и в холодный дом бросает. Там допросы чинит, ищет чего-то, а чего — не говорит. Любой осерчал бы. А еще Волков злился на барона, считавшего бургомистра честным человеком, который поможет делу. Нет, делу он не помогал, а мешал, и кавалеру стало ясно: для продолжения розыска ему требовались полномочия. Чтобы и самого бургомистра, коли потребуется, в рог скрутить можно было.
В общем, долго он сидел, думал и надумал, что не только барону писать нужно, требуя у него полномочий. Еще написать ротмистру Брюнхвальду надобно, чтобы с добрыми людьми своими пришел к нему сюда, так как полномочия, не подкрепленные мечами и алебардами, мало чего стоят. И монахам в Ланн, отцам из Святого трибунала, брату Николасу и брату Иоганну, что были с ним в Альке. Им он собирался описать ситуацию в Хоккенхайме и объяснить, что для Святой инквизиции работы тут хватит надолго, и работа эта весьма прибыльна будет, так как бабенок подлых здесь много и недобрым они промышляют издавна, а посему и серебра у них в достатке.
Как все это он обдумал, потребовал себе чернила и бумагу, и гостиничный слуга все принес, но перья были плохи, и Волков тут же капнул на дорогую скатерть чернилами. От того еще больше злился, хоть скатерть не его, и от злобы этой глупой письма и вовсе не получались.
Давно он не писал таким людям, как барон. Грязное и глупое письмо доверенному лицу герцога разве пошлешь? Приходилось стараться. И как тут стараться, если перья дурно точены. А письма приходилось по два писать, потому как не знал кавалер, где сейчас барон. Может, еще в Альке, а может, он уже в Вильбурге. То же самое и с Брюнхвальдом, который мог быть с вдовой, а мог и в Ланн поехать. А еще письмо монахам. Так что пока написал пять писем, все руки перепачкал, стопку бумаги извел и скатерть заляпал. Волков уже проголодался, а ему даже пива никто не принес. Ёган и тот сбежал из покоев, видя, как бесится кавалер, в очередной раз комкая испорченную бумагу. В довершение ко всему на рукав дорогого колета попали чернила.
Он отчитал Максимилиана, не вовремя пришедшего в его покои спросить что-то об одном из седел, которое требовало ремонта. Волков высказал ему, что он небрежен, и отправил его на почту с письмами, а сам зло звал Ёгана, чтобы поменять запачканную одежду. После чего решил ехать обедать в любой трактир, в котором о нем не знают и вряд ли будут травить, все-таки боялся он этого. Утро и день выдались на редкость неудачными.
Лейтенант Вайгель был человек умный, и происходил он из хорошей семьи. И первое обстоятельство, и второе содействовало его успешному продвижению по службе, но в городе Хоккенхайме он достиг пределов карьерного роста. Стать капитаном он не мог, так как по городскому уставу капитаном всех городских войск являлся штатгальтер императора. И как ни пытался изменить это правило герцог Ребенрее, император свою привилегию — назначать городского главнокомандующего — отдавать не хотел. И посему лейтенанту приходилось мириться с тем фактом, что его непосредственным начальником был не кто иной, как бургомистр, а не император, который тут никогда не появлялся.
Вайгелю, человеку, за плечами которого имелось несколько военных кампаний, подчиняться бургомистру, которого он считал первостатейным жуликом и отъявленным трусом, было непросто. Но уж больно выгодной казалась должность начальника стражи в богатом городе. Настолько выгодной, что порой он забывал жалованье получать. Поэтому приходилось терпеть и, что еще хуже, участвовать в грязных делах бургомистра. Вот и теперь этот взбалмошный тип вызвал его и стал требовать выгнать кавалера, что рыщет по городу с непонятной целью. Но лейтенант, который недавно ужинал с этим кавалером, уже понял, что от того не так просто избавиться. Этого кавалера запугать не получится. Лейтенант Вайгель смотрел на бургомистра, который лихорадочно расхаживал по кабинету и придумывал один за другим глупые способы, как убрать из города назойливого пришлого. Лейтенант со скептической миной слушал весь этот бред и думал: «Ишь ты, видать, и вправду этот пришлый глубоко сует свой нос, раз тебя так припекает. Тебя и твою благочестивую старуху, с которой вы весь город доите. И что это ты так разволновался, ведь сам обер-прокурор у тебя в дружках ходит. Или от этого кавалера и обер-прокурор не спасет? Интересно, что же это за кавалер такой?»
Тут бургомистр остановился и перестал нести всякую чушь:
— Найдите мне, Вайгель, добрых людей, чтобы покончили с ним.
Лейтенант едва успел подумать, что у самого бургомистра под рукой куча всякой сволочи, готовой к такой работе, как фон Гевен продолжил:
— Чтобы не местные и чтобы хороши были — не разбойники. Разбойников этот пришлый сам режет, даже когда слеп. Как было в «Безногом псе».
Нужные знакомые у лейтенанта имелись. Добрые люди с хорошим оружием, что вечно без денег сидят. С ними он в компании ходил против еретиков.
— И какова плата? — спросил лейтенант, хотя очень не хотелось ему лезть в это дело.
— Двести талеров, — ошарашил его бургомистр, — но только чтобы люди самые крепкие были.
«Не скупится, подлец, — думал Вайгель, понимая, что за такие деньги его знакомцы могут и небольшую войну начать. — Видать, совсем допекает вора этот пришлый».
Но, с другой стороны, хоть и недолюбливал лейтенант бургомистра, хоть и презирал его, тем не менее благополучие самого лейтенанта было неразрывно связано с этим вороватым и бесчестным проходимцем, каким-то образом ставшим самым важным человеком в речном регионе.
— Есть у меня такие люди, — признался лейтенант. — Буду писать им.
— Пишите немедленно, — настаивал бургомистр возбужденно.
— Напишу, но уж если напишу, так обратного хода не будет, за деньгой они приедут, даже если уже работы не окажется.
— Пишите, я дам денег вперед. Пусть едут сюда.
Лейтенант городской стражи Вайгель встал и, поклонившись, пошел к себе писать письмо, хоть и не по душе ему все это было.
Когда рыцарь божий Фолькоф и люди его сидели за столом в трактире «У святой Магдалены», а бойкие разносчицы уже носили им еду, лейтенант Вайгель пришел на почту. Он решил не посылать человека, а отправить письмо самостоятельно, ведь погода стояла прекрасная и солнце согревало город, который всю зиму вымораживали холодные ветра с реки, и не пожалел о потраченном времени. Пока он обходил большую весеннюю лужу, что разъездили бесконечные подводы, увидал верхового, остановившегося у почты, и узнал его по колету сине-белого цвета и черной птице на груди. Это был мальчишка-паж приезжего кавалера, от которого так хотел избавиться городской голова. Мальчишка зашел в здание, вот господин лейтенант решил не спешить и подождать в сторонке. Когда вскоре паж вышел, сел на коня и уехал, господин Вайгель поспешил на почту сам.
Увидав его, страдающий тучностью почтмейстер не поленился и с трудом выбрался из-за стола, стал кланяться. Командир городской стражи ему тоже кланялся и улыбался. Они поговорили о погоде и о цене на дрова, которая вроде должна была упасть с приходом весны, а никак не менялась. А потом лейтенант как бы промежду прочим спросил:
— А что за юноша у вас тут был сейчас, в одежде с гербом красивым на груди?
— Проезжий, не наш, — почтмейстер начинал понимать, что неспроста Вайгель об этом спрашивает и пришел сюда он не ради светской беседы.
— Письмо принес? — продолжал лейтенант.
— Принес, принес, — соглашался почтмейстер, кривясь лицом и зная, что сейчас последует неприятная просьба.
И она последовала. И только по форме напоминала просьбу, а по сути это было требование. Лейтенант сказал ему ласково:
— Надобно для пользы города взглянуть на него.
— Взглянуть? — жалостливо переспросил почтмейстер.
— Надобно, друг мой, надобно, для пользы города, только для пользы города.
— Уставом Императорской почты не дозволено то, — заныл толстяк.
Так оно и было: почта не подчинялась городским властям, и даже герцогу-курфюрсту не подчинялась, а была сутью империи, и служащие ее получали жалованье из имперской казны. Но что мог возразить почтмейстер командиру городской стражи? Да ничего, ибо телесами он был хлипок и душою слаб.
— Так, давайте письмо, — настаивал лейтенант, — говорю же, я не прихотью своею прошу его, а надобностью города.
— Якоб, — жалостливо позвал почтмейстер одного из помощников. — Якоб, дай письмо, что принес юный господин только что.
Служащий тут же ушел и через несколько мгновений принес письма, те самые, что привез на почту Максимилиан. Сотрудник почты с полупоклоном передал их почтмейстеру и вышел из комнаты. И пока толстый служащий императора снова не принялся ныть про то, что велено и что нет, лейтенант забрал все пять писем у него из рук, отошел к окну и, не сомневаясь ни секунды, сломал на первом же из писем сургуч. Встал к свету и начал читать. И его лицо стало не таким уже и ласковым, когда увидел он, что пришлый господин требует себе полномочий, а полномочия эти привели бы бургомистра в ужас, узнай он о них.
Лейтенант после сломал новый сургуч и взялся за другое письмо, в котором кавалер просит своего сослуживца вести к нему в помощь добрых людей, и побыстрее. А сколько тех людей, неясно было. И судя по тому, каков это кавалер, а уж лейтенант еще на ужине понял, что тот не промах и во многих тяжких делах был, то и люди, что придут к нему, окажутся такие же. И от этого начал лейтенант уже хмуриться, и лик его становился тревожен. И видя это, стал волноваться и почтмейстер, да только ничего он не мог поделать, стоял рядом с господином лейтенантом и тряс третьим подбородком, глядя, как тот ломает сургуч на последнем письме.
А оно и вовсе худое оказалось. Писал приезжий не куда-нибудь, а в Святой трибунал, прося святых отцов, чтобы скорее были, так как в городе, в котором господин Вайгель стражей командовал, ведьм много и все они богаты.
Отложил господин лейтенант письма и уставился в окно отрешенно. Задумался он. Как тут быть ему, что делать? Можно, конечно, письма эти скрыть, не отправлять, а приезжего убить, но, случись что, начнется новый розыск. Если кто спросит у почтмейстера, так разве этот жирный дурак не покажет на него? Мол, господин лейтенант все забрал. Покажет, уж этот сразу покажет. А во имя чего ему, лейтенанту, рисковать? Во имя городского головы фон Гевена и старой ведьмы, что уже и ходить не может? Нет-нет, дела в городе были хороши, пока ими не стали интересоваться проворные люди, такие, как люди кавалера Фолькофа, а уж как они стали здесь рыскать, так пиши пропало, и убивать его смысла нет, не своей волей он тут рыщет. А значит, вместо убитого новый появится. Господин лейтенант протянул почтмейстеру пачку писем и сказал:
— Отправьте по адресу. Сургуч поправьте только.
Толстяк взял пачку трясущимися руками и отвечал:
— Непременно поправим.
— Что ж, тогда не буду вам мешать, — с этими словами господин лейтенант поспешил из почты прочь.
У него появились вдруг важные и срочные дела, а то письмо, что он писал своим знакомым добрым людям, когда хотел их в город для дела позвать — порвал, а клочья выбросил в лужу. Он был умный человек, знал, что делать, и торопился.
На площади перед ратушей было не протолкнуться: купцы, легкие возки, кареты и снова купцы. Улица высохла, и купчишки хоть еще и кутались в меха и пышные береты, но на ногах у них уже мелькали яркие летние чулки и легкие туфли. Местные держались особняком, их было значительно меньше приезжих, толпились они ближе ко входу в ратушу. Туда и поспешил лейтенант. Его там хорошо знали, ему кланялись. И он, собрав вокруг себя многих городских купцов, сказал им, что надобны ему деньги, кредит на двадцать две тысячи талеров. И что под них даст он в залог свой дом и свое имение, что находится в трех милях вверх по реке. А кредит он хочет взять под два процента в месяц.
Купцы дивились выгодности предложения, так как знали, что дом и имение главы городской стражи стоят много больше двадцати двух тысяч. Может, и на все двадцать восемь тысяч потянут. Они спрашивали, что за дело затеял лейтенант, но на этот вопрос тот лишь улыбался и грозил купцам пальцем, явно не желая раскрывать подробности. Тогда одиннадцать негоциантов тут же учредили ссудную кампанию, звали из магистрата чиновника, что ведает городской собственностью, двух нотариусов и попа со Святою Книгой. Чиновник магистрата писал им бумагу, что лейтенант городской стражи Вайгель есть честный житель города Хоккенхайма и не врет, что ему принадлежит в городе дом и поместье за городом, на то есть запись в книге регистрации собственности. Затем лейтенант клялся перед попом на Святой Книге, что его собственность более нигде не заложена и сам он долгов не имеет, а уже после всего этого была составлена нотариусами бумага ссудная на двадцать две тысячи талеров серебра земли Ребенрее под проценты месячные, и господин лейтенант торжественно ее подписал. Торговые дела и дела коммерческие промедления не терпят.
Волков еще только расплачивался в трактире за неплохой и недешевый съеденный им и его людьми обед, а господин лейтенант уже сидел в ратуше и считал свертки с серебром, что в мешках приносили ему от купцов доверенные люди. Негоцианты все еще пытались выяснить, зачем лейтенанту столько денег, но он все так же загадочно улыбался и не отвечал.
⠀⠀