Спуск к реке крутой, а земля сырая и скользкая после холодных дождей. Там, внизу, под старым деревом, на котором висела ведьма, два стражника жгли костерок — сыростью тянуло от реки. Спуститься к полумертвому дереву хромому человеку было непросто, приходилось скользить по глине сквозь сухие палки прошлогоднего репейника. Максимилиан помогал, придерживал его за руку. Ёган и монах остались с лошадьми, а Сыч уже был внизу, рассматривал ведьму и все вокруг.

Платье на Вильме было недешевое, но порванное, в грязи и в репьях. На ногах только один башмак. Под ногами чурбан валялся, словно она сама его сюда притащила и с него повесилась. Ведьма запрокинула голову вверх, глаза ее были полуприкрыты, а вот рот широко открыт. Вид она имела не такой, как все покойники, даже кожа еще не стала ни серой, ни желтой. Если бы не синюшный след под веревкой, то и не подумал бы никто, что баба мертва. Просто в небо уставилась или нос задрала, чтобы чихнуть. Волков с удивлением заметил, что зубы у нее хороши, и Сыч тут же сказал:

— А зубы-то как у молодой, хоть орехи грызи.

Сержант кивнул и добавил:

— Да и сама вся налитая бабенка-то. Дойки у нее не висят до пупка, хоть замуж ее выдавай. — Он вздохнул. — Жила, кутила, пила, веселилась, а все равно повесилась.

Сыч только хмыкнул в ответ и ехидничал:

— Да уж конечно — повесилась. Похмелья, видать, не перенесла.

— А что же? Не сама она повесилась? — искренне удивился один из стражников.

— А башмак один сама потеряла, в одном сюда пришла, а через репьи кубарем летела. Вся как черт грязная.

— А может, и кубарем летела, может, пьяная была, — не сдавался стражник.

— Ну да, летела кубарем, а пенек в темноте не потеряла, и пьяная была, а с веревкой вон как управилась, вон какой узелок себе смастерила, любо-дорого смотреть на такой. Тут трезвым захочешь себе такой узел связать, так призадумаешься, как сделать, а она ночью и пьяная смогла, — Сыч поверг соперника.

Стражник вздохнул и сказал:

— Ну, всяко может быть.

— Всяко может быть, — передразнил его Сыч, — всяко, да не всяко.

Он замолчал, огляделся вокруг и произнес:

— Я вот что думаю, экселенц, зачем ее повесили тут? До реки тридцать шагов, кинули бы туда — и дело с концом. Все шито-крыто. А ее вздернули. На кой?

Волков сразу об этом подумал, как только увидал повешенную. Он тоже огляделся и сказал:

— А то знак, Фриц Ламме.

— Что за знак? — не понимал Сыч.

— Предупреждение: меч тебе вернули, воровку наказали — убирайся отсюда подобру-поздорову. Ее-то мы повесили, а ты просто сгинешь в реке. Ты ж вроде умный, неужто не понял посыла?

Фриц открыл рот, да не нашелся что сказать, так и стоял. А кавалер стал смеяться над ним:

— Чего закаменел, скажи что-нибудь. Или хоть варежку запахни, людей смешишь.

— Смеетесь? — наконец заговорил Сыч. — Мне-то не смешно что-то.

— Никак боишься? — тихо спросил Волков.

— А чего же не бояться, людишки местные ведьму вон как запросто вздернули. И с нами шутить не будут, хоть и воры простые. Думаю я, почему вам не страшно? — так же тихо отвечал ему Сыч.

— Тут ты прав, сдается мне, что здешний люд шутить не будет, да и непростые это воры, они баржи хмеля воруют, по четыре тысячи монет за них берут — за двадцатую часть такой деньги нас всех в землю живьем закопают. Так что правильно ты боишься, — кавалер перешел на шепот.

— Так отчего же вы спокойны, экселенц?

— Так я свой последний страх года три-четыре назад потратил, когда с товарищами в пролом пошел. С тех пор бояться мне нечем стало.

Волков еще раз огляделся вокруг: и сверху от дороги, из кустов, и с реки, где стояли лодки с рыбаками на течении, хорошо было видно, как они с Сычом шепчутся. Те, кто вешал ведьму, могли сейчас за ними наблюдать. И он продолжил:

— Правильно делаешь ты, Фриц Ламме, что боишься. Страх не раз мне жизнь спасал. Может, кто из этих, кто ведьму вешал, сейчас на нас смотрит, вот только мы отсюда не уедем, пусть они хоть всех городских ведьм перевешают.

— А что ж искать-то будем, экселенц?

— Первое, что я хочу точно знать, грамотна ли она была, — кавалер кивнул на повешенную.

— Значит, бумаги будем искать, — констатировал Сыч.

Волков поднес ему к носу кулак:

— Тихо ты, чего орешь.

— Понял я, понял, — понизил голос Фриц Ламме. — Сначала выясним, грамотна ли была Вильма, а если нет, то кому бумаги украденные показать могла.

— Даже если и знала она письмо, бумаги те такие были, что только умному по разуму. Уж никак не воровке. Ничего с ними она бы не смогла сделать — нужно думать, кому из местных людишек эта ведьма могла их отнести. — Волков подумал немного и добавил: — Если, конечно, они ей в руки вообще попадали.

— А если они ей не попадались?

— Значит, будем искать, пока не узнаем, что нет их вовсе.

— Вот так, значит? — задумался Сыч.

— Да, так. Ну, есть мысли?

— Ну, так теперь есть, — продолжал Сыч задумчиво, — сначала возьмем за зад нашу красавицу.

— Какую еще красавицу? — удивлялся кавалер.

— Эльзу Фукс, что сидит сейчас в людской в гостинице нашей. Спросим у нее. Уж кто, как не она, знает, грамотна ли была Вильма.

— А дальше?

— А дальше пойдем к коменданту в тюрьму и взбодрим наших сидельцев — может, кто из троих скажет, кому Вильма могла умные бумаги отнести.

Вот за это Волков и ценил Сыча, тот всегда мог всю работу выстроить и все наперед разложить. Еще бы опрятнее был…

— Ты когда одежду постираешь?

— Сегодня, экселенц, — привычно обещал Фриц Ламме.

— Опять брешешь, опять меня обманешь!

— Клянусь, экселенц.

— Сыч, отберу у тебя колет с моим гербом. Весь замызган, а рукава, словно ты в грязи ковырялся. Мне стыдно, что ты мой герб носишь.

— Да клянусь же, экселенц. Сегодня же постираюсь.

Они шли к подъему, и Максимилиан подбежал к Волкову, чтобы помочь подниматься по скользкой глине, а сержант кричал им вдогон:

— Кавалер, а что с бабой делать?

Он взял алебарду у подчиненного и качнул повешенную.

— Что хочешь, — отвечал Волков, не оборачиваясь, — хоть в реку ее.

⛧ ⛧ ⛧

Ёган был хорошим человеком, нехитрым, но добрым, ответственным и нетрусливым. Он вставал всегда раньше Волкова. Заранее грел ему воду мыться, готовил одежду. Кавалер и не заметил, как перестал относиться к нему, как к простому холопу. Рано или поздно такие слуги, как Ёган, становятся людьми ближнего круга, доверенными людьми. Всё в этом крупном и сильном деревенском мужике устраивало Волкова, кроме одного. Этот болван мог угробить самую хорошую еду своей готовкой.

Кавалер недовольно отодвинул тарелку с пережаренной ветчиной.

— Не понравилось? Совсем? — спросил слуга, делая жалостливое лицо.

— Ты еще спрашиваешь? Ты куда столько жира налил, зачем так жарил?

— Так она постная совсем, боялся, что сгорит.

— Так в аду грешников не жарят, как ты эту несчастную свинину.

— Может, курицу дождетесь? Я поставил вариться.

— Поставил вариться и ушел? — негодовал Волков.

— Да, — кивал Ёган.

— Вот одно слово к тебе подходит — болван. Понимаешь? Болван, на лбу его себе запиши, чтобы не забывать.

— А что? — не понимал слуга.

— Я почему не могу есть с кухни? Боюсь, что отравят. Для того ты теперь за повара, а мою еду умудрился оставить без присмотра, сам ушел. Вот скажи мне, на кой черт мы тогда сами готовим, если с моей курицей на кухне любой может сотворить все, что угодно? Можешь мне ответить на этот вопрос?

— Ух ты, — сказал Ёган растерянно и поспешил прочь.

— Болван, ты хоть пиво не тут брал? — кричал ему вслед Волков.

— Нет, господин, на базаре брал, — отозвался слуга уже из коридора. — Пейте спокойно.

Кавалер не поленился, встал, водой сам сполоснул свой стакан и только после этого налил пива из кувшина. На полу лежал ковер, и так был чист пол, что даже босиком можно было ходить, но Волков так не делал. Ходил в дорогих легких туфлях, купленных в Ланне. Он остановился у зеркала. Удивился. Дорогой колет распахнут, под ним батист с орнаментом. Яркие шоссы. Богатая обстановка позади него. Нет, он все еще не привык к своему новому виду. К роскоши покоев. Из зеркала на него смотрел уже совсем не солдат, не гвардеец и даже не рядовой рыцарь, а сеньор, господин, нобиль. Постучались в дверь, то Сыч привел девицу.

Эльза Фукс с тревогой поглядывала на кавалера, ждала неприятностей.

Не отходя от зеркала, Волков спросил:

— Эльза, ты говорила, что Вильма посылала весточки Гансу Спесивому, она умела писать?

— Умела, господин, только плохо, — торопилась отвечать девица. — И читала не так, как наш поп. Читала долго, по буквам. И Ганс умел, но тоже плохо. Как и Вильма, по буквам.

— А тебя учила читать или писать?

— Нет, господин. Учила травы различать и зелья варить.

— И что за зелья? — интересовался Сыч.

— Сначала рвотное, для очистки нутра от хворей, а потом и сонное, для сна, но я плохо училась, в травах путалась, Вильма меня дурой звала.

— Больше не будет она тебя обзывать, — заверил Сыч.

— Не будет? — переспросила девушка, уставившись на Сыча и ожидая пояснений.

— Повесили ее.

— Кто, стражники?

— Нет, не стражники.

— А кто же тогда? — не понимала Эльза.

— Сама подумай, — говорил Сыч загадочно.

— Ганс Спесивый? — гадала девушка. — Хотя нет, он Вильму слушался.

— Ганс сбежал из города. Кто еще мог ее повесить?

— Не знаю, — задумалась она, — может, госпожа Рутт?

Волков и Сыч переглянулись.

— А что, Рябая Рутт могла повесить Вильму?

— Не знаю. — Эльза Фукс задумалась, вспоминая. — Когда они с Гансом один раз деньги считали у нас дома, Ганс хотел больше денег взять, а Вильма ему и говорит: «Доиграешься, дурак, Рябая узнает, что долю ее зажали, так живьем в землю закопает». Говорила, хочет за пять с половиной талеров с Кривым потолковать.

— С каким Кривым, кто такой? — спросил Волков.

— С госпожой Рутт всегда был человек: большой, шляпу носит и тряпку на правый глаз мотает. И при нем и днем, и ночью нож.

— Значит, Вильма под Рябой Рутт ходила? — уточнил Волков.

— Не знаю, господин. Но деньгу ей всегда относила.

Спрашивать больше было нечего, все становилось на свои места. Все дорожки вели к Рябой Рутт, и кавалер, и Сыч это отчетливо понимали. Волков стоял, поигрывая стаканом, в котором еще плескалась капля темного пива, но потом нашел, что еще спросить:

— Думаю отправить тебя в приют, согласна?

— Экселенц, — не дал заговорить девушке Сыч, — рано ее отводить в приют. Может, еще она что-то вспомнит.

— Ты помолчи, — сказал Волков, — знаю, почему ты не хочешь ее отводить в приют, тебе хорошо, когда молодая безотказная бабенка под боком.

— А что? — ничуть не смутился Фриц Ламме. — Ежели у бабы мохнатка есть, то ее и иметь нужно, так Господь сказал, и делать это как можно чаще. Ежели молодых баб не иметь, у них хвори случаются.

— А ты случаем не бабий доктор? — поинтересовался кавалер.

— Нет, у меня другое ремесло, — важно сказал Сыч.

— Так, может, помолчишь тогда, дашь девице сказать?

Фриц Ламме сложил руки на груди, всем своим видом показывая: пусть скажет, если вам так угодно.

— Ну, говори, пойдешь в приют или у меня пока останешься? — снова обратился Волков к Эльзе.

Девушка стала мяться и краснеть, косилась на Сыча и молчала.

— Не бойся, говори. Тебе ничего не угрожает. Все будет так, как сама захочешь.

— Я и не знаю, — мямлила Эльза Фукс, — я до сих пор сама и не решала ничего.

— Если замордовал тебя Фриц, так и скажи. Чего боишься?

— Господин Фридрих… Он просто меня там, в людской, при других слугах берет, а они смотрят. А как вас нет, так и сами домогаются. А так я с вами хочу остаться… Да, лучше с вами, господин.

— А ну-ка, кто там к тебе домогался, — сразу стал яриться Сыч, хватая девушку под руку, — а ну пошли, покажешь.

— Стой ты, дурень, — остановил его Волков, — потом выяснишь. Ты мне, Эльза, ответь, почему ты в приют идти не хочешь. Вон тому чумазому давать согласна, а в приют — ни в какую.

Девушка стала вдруг строгой, серьезной, словно повзрослела сразу, и, глядя на кавалера, произнесла твердо:

— Лучше с господином Фридрихом, — она кивнула на Сыча, — чем туда. Душно там, от старухи словно чад идет, стоишь рядом — вздохнуть не можешь. Одни бабы злобные дерут друг друга, другие такие несчастные, что в петлю лезут. А Ульрика настолько страшная, что сердце рядом с ней стынет.

— Ульрика? Кто она такая? — спросил Волков.

— Помощница Анхен.

— И чем она страшна? — продолжал спрашивать кавалер.

— Темная душа, — серьезно говорила девушка, вспоминая что-то, — один раз меня в столовой заставили столы скоблить с одной бабой, а у бабы той дети с мужем сгорели, и она рыдала день-деньской, поскоблит стол малость, а потом сядет на лавку и рыдает. Ульрика раз ей сказала работать, она вроде и начала, и тут же опять села рыдать, она ей второй раз сказала, баба та опять принялась работать, но не прекращала рыдать, так Ульрика подошла к ней, погладила по голове и сказала тихо: «Боль твоя не утихнет, и нам от тебя проку нет, ты ступай к реке, там покой найдешь». А я глядела на Ульрику, а у нее глаза темные, как колодцы ночью, а баба та встала и пошла.

— И что, утопилась баба та? — Сыч внимательно слушал рассказ.

— Не знаю, — отвечала Эльза Фукс, — я ее больше не видела.

— Ладно, побудешь пока со мной, — задумчиво произнес Волков, все еще играя последней каплей пива в стакане, и тут же продолжил уже другим тоном, тоном господина: — Платье постирай, не терплю замарашек. Сыч, обрюхатишь девку — женишься. И собирайся, поедем в тюрьму, поговорим с нашими сидельцами насчет Рябой Рутт.

— Не волнуйтесь, экселенц, — задорно лыбился Фриц Ламме, выпроваживая девушку из покоев, — с девкой все будет хорошо, я жениться еще не надумал. А в тюрьму сейчас поедем. Только выясню, кто к нашей Эльзе клеился, мозги ему вправлю и поедем.

— Смотри, без кровищи там, — кричал ему вслед кавалер.

— Обязательно без кровищи, — обещал Сыч уже из коридора.

⛧ ⛧ ⛧

Есть Волкову хотелось, и поэтому решили они перед тем, как в подвал холодный идти да сидельцев там допрашивать, зайти в какую-нибудь харчевню поесть. Особенно был не против повар Ёган, видно, ему самому не очень нравилась собственная стряпня. В харчевне заказал себе одному миску бобов с мясом, да такую, что хватило бы двоим. А у Волкова там, может, от пива, начала болеть голова. Он вообще-то на здоровье не жаловался, если речь не шла о ранах, что получены от оружия. А тут голова. Видно, крепко ему досталось тогда, в «Безногом псе». Глаза у него уже почти прошли, а вот полученные по шлему удары давали о себе знать.

— Монах, — окликнул кавалер брата Ипполита, — зелье от болей в голове при себе?

— Со мной, господин, — отвечал монах, — опять боль донимает?

— Давай накапай капель.

Монах ушел, сыскал ему воды, принес стакан, стал отсчитывать капли и говорил:

— Вам бы полежать, иначе толку не будет, в покои бы вернуться.

Кавалер выпил зелье. Он и сам знал, что от капель монаха боль-то проходит, но вот голова становится дурная, тяжелая. Слушаешь, и тут же переспрашивать приходится, словно не слыхал. А услышал, так и позабыл сразу, хоть снова спрашивай. Да и что спрашивать, уже не помнишь. Он вздохнул и сказал Сычу:

— Не поедем сегодня в тюрьму, монах велит прилечь, так и сделаю.

Когда вернулись в трактир «Георг Четвертый», там их встретил управляющий Вацлав. Был он огорчен, кланялся и спрашивал:

— Господин кавалер, отчего же вы от нашей кухни отказались, неужто не по нраву вам она пришлась?

— Лучше я не ел, — отвечал кавалер, — даже у герцога де Приньи не так хороши повара, как у вас.

— Так отчего же вы нас презрели? — удивлялся Вацлав. — Отчего человек ваш на нашей кухне добрую еду в мерзкие кушанья превращает?

Кавалер не нашелся что ответить — не мог же он сказать, что боится отравления. А вот Сыч, как всегда, был на высоте:

— Так мы из него решили повара сделать, пусть пока руку набивает, на ваших мастеров глядючи. Ничего, научится. Он у нас хваткий парень, хоть на вид и дурак.

— Сам ты дурак, — огрызнулся Ёган.

На это управляющий ничего сказать не смог, только удивился от души. И поклонился, показывая, что разговор закончен.

⛧ ⛧ ⛧

Голова от капель монаха к вечеру болеть перестала. Волков, Сыч, брат Ипполит, Максимилиан, Ёган и даже Эльза — все сидели за столом в покоях кавалера и пили пиво, что принес Ёган из другого трактира. За окном стало смеркаться, и кавалер велел зажечь все шесть свечей в обоих канделябрах. Монах читал свою книгу о тварях и ведьмах и сразу переводил с языка пращуров. И чем дальше, тем чаще кавалер смотрел на Эльзу. Она как будто в слух превратилась, ловила каждое слово монаха, а глаза ее были широко раскрыты, вот только смотрели они куда-то в пустоту, вернее — в стену.

⛧ ⛧ ⛧

— «А на шабаше ночью, раз в год, они собираются и разоблачаются догола, и так избирают старшую, что ими будет год править как королева, — читал брат Ипполит. — После чего славят Сатану и поют ему сатанинскую осанну, величают его своим единственным мужем, а всех других мужей лают козлищами и скотами и поносят их. Пьют вина и запретные зелья, что сами варят, и грибы едят такие, что только они их ведают. А когда пьяны от зелий и грибов становятся, то зовут к себе козлов, и ослов, и псов, и ложатся с ними и противоестественный блуд творят. И кричат, что скоты им милее, чем мужи человеческие. Другие промеж ног берут себе метлы, палки и чреслами по ним елозят, и оттого в раж входят и в буйство. И потом друг другу чресла лобызают и лижут».

Волков глядел на Эльзу. У девушки лицо каменное, глаза таращит в стену, и ему показалось, что ей кое-что знакомо из того, о чем читал монах. А вот остальные кто с ужасом, как Ёган или Максимилиан, а кто и с интересом, как Сыч, слушали про ведьм. А Сыч даже произнес мечтательно:

— Взглянуть бы на такое!

Монах оторвался от чтения, с укоризной поглядел на Сыча. Тот скривился, как бы извиняясь, но монах нашел нужное место в тексте и продолжил, делая паузы и назидательно поглядывая на Фрица Ламме:

— «Коли найден ими будет муж, что видел их, то с ним поступят они по-злому. Лишат одежд его, оскопят, наденут ошейник или хомут и будут ездить на нем, понукая плетью и палками, пока не загонят его до смерти. Или лишат одежд его, оскопят и будут рвать бороду ему по волоску, и скоблить кожу в разных местах до мяса, и сыпать туда будут золу горячую и соль. И другие казни для мужей у них есть».

— Ну что, хочешь еще взглянуть на их сход? — иронично поинтересовался Волков.

Сыч кривился и махал рукой пренебрежительно, мол, да ерунда все это, сказки.

Но жест этот выглядел ненатуральным и показным. Простым бахвальством. Волков улыбался и хотел напомнить, что было с ним, когда ведьму из Рютте брали, да не стал. Пусть бахвалится.

И тут в дверь постучали. Максимилиан пошел к двери, открыл. На пороге стоял гостиничный слуга, он сообщил, что купец Аппель желает видеть господина кавалера, если для того не поздно.

— Не поздно, — чуть подумав, сказал Волков. — Максимилиан, идите встретьте купца, Ёган, стань за моим креслом, оружие пусть наготове будет. Все остальные ступайте.

— И мне уйти? — удивился Сыч.

— Колет у тебя грязен и сам немыт, ступай, не позорь меня, — был сух и холоден кавалер.

— Да я в углу постою, там и света нет, не разглядит он мою грязь, — говорил Фриц Ламме.

— Ступай, — настоял Волков.

Сыч обиделся, пошел к двери, бурчал что-то. Но Волков был рад такой обиде, по-другому он и не знал, как заставить Сыча стирать одежду и мыться.

⛧ ⛧ ⛧

Купец Аппель был дороден, почтенен, имел бороду и аккуратную шапочку с «ушами», что носят образованные горожане. Он поклонился, а Волков со стула не встал, невелика птица, ответил кивком. Указал рукой на стул напротив себя, приглашал садиться, был любезен:

— Изволите вина?

— Нет-нет, кавалер, отвлекать от дел вечерних вас не посмею, к концу дня все хотят покоя, — отвечал купец, подходя к столу.

Максимилиан стал за стулом Волкова. И он, и Ёган были при оружии, что на купца произвело впечатление.

— Чем же обязан я?

— Не вы мне обязаны, а я вам.

Волков с долей удивления наблюдал за купцом, и тот пояснил:

— В моем заведении, я владелец трактира «Безногий пес», вам был причинен урон. От того скорблю я.

— Ах, вот оно что, — понял кавалер. — Значит, это ваш кабак, в котором обитала разбойница и ведьма Вильма со своей ватагой.

— Прискорбно, но это так, — извинялся купец. — Я о том сожалею.

— А вы о том не ведали, конечно?

— Что вы! Что вы! Конечно! Ни сном ни духом. Разве я бы не запретил такое?

Он врал, и Волков чувствовал это — купчишка все знал и даже мог иметь долю с грабежа. А купец понимал, что Волков ему не верит и продолжал:

— Я уже погнал с должности приказчика Руммера, на место этого подлеца другого взял.

— Да неужели? — язвительно спросил кавалер. — Как это хорошо. Может, теперь у меня и голова перестанет болеть, и рука быстрее заживет.

Купец делано улыбался шутке, но улыбка у него выходила жалкая. Он сделал шаг к столу, полез в свой большой кошель и стал доставать оттуда и выкладывать на скатерть монеты, приговаривая:

— Во искупление, так сказать, в знак понимания ваших страданий. Надеюсь, это поспособствует…

Чему это должно было поспособствовать, он не договорил, разложил монеты и замер, замолчал, ожидая реакцию кавалера. А реакция у кавалера была той, на которую и рассчитывал купец. Волков сразу узнал монеты, что лежали на краю стола. Это были великолепной чеканки папские флорины. Как о них говорили, самое чистое золото, что знает свет. Хоть и невеликие по размеру, но цена их была весьма высока. Волков даже не знал, сколько талеров серебра можно просить за эти монеты. На скатерти сверкало шесть новеньких флоринов.

Кавалер встал, забрал у Ёгана свой пояс, на котором висел меч и кошель, подошел к столу с той стороны, где лежали монеты, остановился, уставившись на купца, и сказал:

— Что ж, думаю, что вины вашей нет в том, что напали на меня в трактире.

— Истинно нет, — кланялся купец, — клянусь вам. Разве я такое допустил бы?

Волков одним движением смахнул золото со стола себе в кошель.

И купец, кланяясь на каждом шагу, пошел к двери:

— Не смею обременять, доброй вам ночи, кавалер.

— И вам, — кивал ему Волков.

А когда гость ушел, Ёган, наводя порядок на столе и глядя на дверь, заметил:

— А неплохо быть важным кавалером.

— Неплохо, думаешь? — спросил его Волков.

— А то! Чего же плохого, живешь в королевских покоях задарма, кормят тебя кушаньями, да еще золото тебе носят за здорово живешь!

— Ох и дурак ты! — вздохнул кавалер, удивляясь наивности слуги.

— А чего дурак-то? — в свою очередь удивлялся тот. — Неправда, что ли?

— А то и дурак, — вдруг встрял в их разговор Максимилиан, раньше этого не делавший, — господина твоего чуть не убили, резали и били насмерть, чудом жив. Ты вот на его месте остался бы жив, когда слеп был, а тебя ножами кромсали бы?

Ёган не ответил, уже и сам все понял, но Максимилиан продолжал:

— Нет, лежал бы сейчас холодный. А господин наш сам одного бандита зарубил. И еще одного ранил. В городе ненавистников у него много, только недавно к нему приходили мужи с оружием, ты же сам видел, а ты говоришь «задарма». Не каждый золото за такие «дарма» захочет.

Волков удивленно слушал здравые рассуждения совсем молодого человека, затем указал на юношу пальцем и сказал Ёгану:

— Молод, а все понимает, не то что ты, дурень!

⠀⠀