Господин фон Гевен, бессменный бургомистр города Хоккенхайма, уже устал от работы. Целый день его одолевали посетители, просители и жалобщики, а еще он хотел решить вопрос с выделением земли под красильни, о которых уже второй год просила гильдия ткачей и гильдия торговцев сукном. Просили землю рядом с рекой. Вопрос давно назрел, но земли были уж слишком дороги, да и противников оказалось много: и трактиры рядом стояли, и лавки, и дома с честными горожанами, а не с голытьбой пришлой. И никто не хотел, чтобы рядом появились вонючие красильни. И дело тут не в его корысти или желании, красильни действительно оказались бы неплохи для города, в этом вонючем бизнесе водились неплохие деньги. И им всегда требовались рабочие. Фон Гевен вздыхал всепонимающе и разводил руками, в очередной раз слушая представителей ткачей и торговцев сукном. И в очередной раз готов был сказать, что жители не желают такого соседства рядом со своими домами.

Он уже про себя решил, что свалит этот вопрос на голову городского совета. Он всегда так делал в затруднительных ситуациях. А зачем еще нужны еще эти дармоеды советники? И только собрался объявить об этом, как дверь в залу, где он вел беседы с посетителями, отворилась, и без спроса вошел его секретарь, на подносе неся письмо. Чтобы секретарь осмелился на такое, требовались веские причины. И как только городской голова увидел почерк, так понял, что такие причины у секретаря были.

Сердце важного мужчины забилось учащенно, когда он брал письмо с подноса. В прошлый раз оно билось от предвкушения романтического свидания, а теперь к этому сладкому чувству ожидания маленького счастья прибавилось еще и неприятное волнение. Он не выполнил просьбу той, чье послание держал в руке. Нет, конечно, он предпринял кое-какие шаги, но выяснить, зачем приехал в город какой-то божий рыцарь — друг важного барона, он не смог. Даже умный его помощник, лейтенант стражи, не смог за долгой беседой с выпивкой разговорить этого рыцаря. Бургомистр, извинившись перед посетителями, развернул письмо и прочитал такие слова:

«Здрав будь во веки веков, свет глаз моих. Жаль напоминать тебе, но время идет, а дело-то не делается. Человек, что пришел в город, оказался резв и хитер, что крот. Роет ямы вокруг и лезет в сады чужие. Всем досаждает. Около всех ходит. А ты беспечен. Как стемнеет, приходи ко мне, поговорить я с тобой хочу. И хочет матушка слышать голос твой. Она неспокойна. Твоя А.».

Вроде и слова простые, а досточтимый бургомистр фон Гевен побледнел, стало ему душно. Он встал, пошел к комоду, налил себе вина и выпил немного. Ошеломленные посетители смотрели с удивлением на такое. Даже и думать из них никто не мог, что всесильный и важный бургомистр может быть так взволнован.

Они сидели, переглядывались и думки гадали — отчего подобное?

А у него в голове колоколом звенели слова: «И хочет матушка слышать голос твой».

О Боги, зачем страшной старухе он понадобился. Надо бы перед тем, как пойти к ней, выведать у Анхен, для чего он ей. Может, она подскажет ему что.

Он поставил стакан с вином на комод, пошел к посетителям и, взяв себя в руки, произнес:

— Господа, дело ваше решит городской совет. А пока прошу меня простить.

Господа все понимали, стали спешно вставать, кланяться, к дверям пошли. А бургомистр рад был, что они ушли, зажег свечу, а от нее поджег письмо. Когда поджигал, рука его все еще была нетвердой. После он поехал домой.

⛧ ⛧ ⛧

… Волков в этот вечер просил себе самой хорошей еды и пиво решил не пить, пить вино. Но ни еда, ни вино долго его за столом удержать не могли. Он вымотался за два последних дня. Сидел над тарелкой, клевал носом. Ждал вальдшнепов, жаренных с черным драгоценным перцем, ему принесли их, и были они вкусны необыкновенно, но даже эта еда аристократов не смогла долго удержать его за столом, и вскоре он сказал Ёгану, что идет спать.

⛧ ⛧ ⛧

Когда кавалер уже спал, бургомистр сел в карету. Он бы все еще волновался до дрожи в руках, но призванный лекарь дал ему крепких капель, и от них все успокоилось, и в руках, и в сердце. Но мысли, мысли-то никуда не делись. Он думал и думал, зачем старуха Кримхильда зовет его? Что ей надо? Он помнил и знал ее еще тогда, когда она могла ходить и разговаривать. Когда она держала приют для малолетних, да и для взрослых шлюх. И не приют то был. Поганая лачуга, где собирались самые грязные и опасные девки города, вся грязь: и чахоточные, и в коросте, и спившиеся бабы, всю жизнь занимавшиеся своим промыслом. Поговаривали, что там же, за лачугой, есть маленькое кладбище, где хоронят тех, кто не может платить Кримхильде за постой. Он, в те времена приказчик у одного не сильно богатого купца, даже ходить мимо того дома не любил. Как мимо дома с прокаженными.

Господин бургомистр до сих пор помнил, как, проходя мимо гнилой лачуги, увидал девчонку лет пятнадцати, и с ней на крыльце сидела старая беззубая баба, бесстыдно задрав подол до уродливых колен. А девчонка была грязна, боса, без чепца, и волосы ее давно были не мыты. Она глядела на него, как кошка на птицу в клетке, и делано улыбалась, и руки ее были неимоверно грязны, а в углах ее рта виднелись огромные рыжие и влажные заеды. Хриплым, взрослым голосом девица спросила у него:

— А не хочет ли славный господин свежего мясца?

При этом она задрала ветхую юбку, показав ему грязные и тощие ноги и костлявый, неприятный, не поросший волосами лобок.

Господин, тогда еще просто Гевен, без приставки «фон», сначала остолбенел от такого, а потом почти взвизгнул:

— Прочь пошла.

Даже бумаги поднял, чтобы закрыться от гадкой картины. Он ускорил шаг, но до его ушей донесся насмешливый, шепелявый говор старой беззубой бабы:

— Не трожь его, Вильма. Видишь, он немощный, гляди, какие у него худые лытки. Он их еле переставляет. Куда ему лакомиться молодым мясом. Он бы за тарелку гороха и своим поторговал бы.

И баба вместе с мерзкой девицей зло смеялись ему вслед.

Да, он помнил это до сих пор. И помнил тот мерзкий гнилой дом. Он оставался для бургомистра таким, пока там не появилась Она.

Когда она возникла, бургомистр не знал, просто он увидел ее как-то в дождливый день на улице. Все вокруг было в грязи, а эта молодая женщина шла, легко перепрыгивая через лужи, несла корзину с едой и была на удивление чиста, словно ничто не липло к ней. Даже подол платья незапятнан. Юный приказчик тогда от этой светлой женщины глаз отвести не мог. А она, поймав его взгляд, улыбнулась ему.

И улыбка эта была словно солнце. Он поклонился ей низко, и она ответила, присев и чуть подобрав юбки. И, улыбаясь, пошла по мокрым улицам, а он смотрел и смотрел ей в след. Только потом он узнал, что эту чистую и светлую девушку зовут Анхен. И он очень удивился, что она живет в вонючей и гнилой лачуге, в которой заправляет мрачная и кривобокая баба Кримхильда.

⛧ ⛧ ⛧

Он и стукнуть в дверь не успел, а она уже раскрылась. Как привратник узнавал в темноте людей, было загадкой.

— Ждут вас, господин, — сказал Михель Кнофф.

Он провел бургомистра в обеденную залу. Там, за одним из столов, господин фон Гевен увидел двух красивых и богато одетых женщин. Обе в мехах, сброшенных на локти. Платья у них были вызывающе открыты на плечах и груди, и даже шали не прикрывали их прелести. С одной из них бургомистр уже встречался, когда-то даже и имел ее. В городе ее знали под именем Веселая Рози. Начинала она шлюхой, была распутна и весела, могла много выпить и долго плясать, всегда требовала оплатить музыкантов и сейчас для своих лет выглядела прекрасно. Теперь она смотрела на него как на старого знакомого и даже немного улыбалась, ожидая, что бургомистр кивнет ей, но он отвернулся, негоже ему знаться со шлюхами да разбойницами. Тем нажил он себе неприятельницу, так как Рози обозлилась на него за такое пренебрежение, улыбка с ее лица исчезла. Но что ему за дело до того. Сейчас он волновался снова, словно лекарь не давал ему капель. Слава богу, ждать долго не пришлось. В зале было тихо, и, как ангел, в нем появилась благочестивая Анхен.

Была она, как и всегда, в накрахмаленных фартуке и чепце. Платье светлое, строгое, кружева под горло. Распятие на груди из старого, черного серебра. Сама чистота.

Коротко, не очень почтительно присела в приветствии и сказала тоном холодным и не таким, на какой рассчитывал бургомистр:

— Доброй ночи вам, господин, пройдемте, матушка дожидается вас.

И пошла в покои старухи, а он пошел следом.

На дворе уже давно ночь была, а в покоях матушки было светло, там горело не меньше дюжины свечей.

— Ступай, — сказала Анхен, и женщина, дежурившая у постели старухи, бесшумно вышла.

— Стань сюда, — указала Анхен бургомистру место совсем близко к кровати.

Тон ее был таков, что он даже не посмел и думать, чтобы ослушаться. Быстро встал туда, где старуха могла его хорошо видеть.

Матушка не то храпела, не то хрипела тихо, глаза ее были полуприкрыты.

Анхен опустилась на колени возле кровати, взяла темную руку матушки, всю в старушечьих пятнах, поцеловала ее и сказал тихо:

— Матушка, пришел он.

Бургомистр обомлел в это мгновение. Дремавшая старуха вдруг встрепенулась, проснулась, словно от боли, шумно с храпом втянула в себя воздух и с испугом уставилась на бургомистра. Ее глаза, карие, навыкат, были вовсе не стары, смотрели внимательно и даже со злобой, старуха сопела своим большим носом и продолжала пялиться на посетителя. А у него сердце встало, он в эти мгновения обливался потом под своими мехами и пошевелиться не мог, даже вздохнуть. А матушка потом захрипела, забуровила что-то нечленораздельное, вроде даже закашляла. Анхен поцеловала ее руку, вскочила, поклонилась и заговорила быстро, встревоженно выталкивая господина фон Гевена из покоев:

— Прочь, прочь ступай, я сейчас выйду.

Он выскочил из покоев весь белый от волнения, сердце едва не разрывалось. Встал у стены, стянул с головы берет, стал им на себя воздух гнать, словно веером. Никогда в жизни он страха такого не испытывал. Казалось бы, чего бояться старуху, что и встать не может, и говорить не способна, а она на него такого ужаса нагнала, что живот ему скрутило, как от дурной еды. А шлюха и воровка Рози, что была тут же, скалилась, видя его состояние, и шептала что-то своей спутнице, такой же воровке и шлюхе. И они над ним потешались, и не прятали потеху свою, но ему было не до них, он едва дышать начал, едва сердце стучать стало.

Тут из покоев вышла Анхен — прекрасное лицо холодно, словно вода в декабре. А глаза морозом обдают, словно декабрьский ветер, что с севера.

— Вон! — негромко сказала она, глядя на бургомистра.

Но говорила это она не ему. Те, кому это предназначалось, сразу все поняли. Рози и ее подруга тут же, едва ли не бегом кинулись из покоев, оставляя бургомистра наедине с Анхен. У того снова сердце остановилось, в ногах слабость появилась, хоть от стенки не отходи. Анхен же подошла к нему так близко, что он запах ее чувствовал, и заговорила ледяными словами:

— Матушка говорит, что бесполезен ты. Проку в тебе нет, ты только деньги считать можешь. Да и деньги ты уже не считаешь, берешь мешки, даже и не заглядывая в них.

— Как же, как же… — только и смог просипеть господин фон Гевен.

— Сказано тебе было узнать, зачем пришлый сюда явился. Узнал?

— Меч, меч у него украли… Воровка Вильма…

— Не за мечом он сюда прибыл! — почти взвизгнула Анхен. — Меч уже вернули ему, да не уехал он.

— Я… Я лейтенанта к нему подсылал, он пил с ним, да тот ничего не сказал ему, даже когда пьян был. Невозможно узнать.

Тут Анхен схватила его за щеки своими пальчиками — теми пальчиками, что любому мужчине сладость необыкновенную могли принести, но на сей раз острые ноготки на них легко драли кожу на щеках бургомистра, так что кровь тут же выступила и покатилась редкими каплями вниз к подбородку. А благочестивая Анхен говорила, обдавая холодом:

— Не можешь узнать, зачем он тут — убей его!

Она отпустила его щеки, достала платок из рукава и стала оттирать пальчики от крови, не отводя глаз своих прекрасных от лица бургомистра.

— Убить его? — Он стал рукой вытирать кровь с щек. — Как же убить-то его, я и не знаю…

— Так ты молодость свою вспомни, как ты раньше убивал? — уже спокойно говорила прекрасная женщина. — Неужто забыл, как ты бургомистром становился.

Фон Гевен тяжело дышал и вытирал лицо дорогим беретом.

— Ступай, — сказала Анхен, — и помни, что матушка тебе больше не благоволит. Пока не изведешь пришлого.

Бургомистр вышел на улицу и шел так тяжело, что привратнику пришлось за локоть его придерживать, чтобы не упал, когда из ворот выходил. А навстречу ему входила в ворота дородная, немолодая, но все еще красивая и богатая женщина. Она переступала порог, чуть приподняв тяжелые бархатные юбки, глянула на бургомистра с усмешкой. Кивнула ему в знак приветствия — вот ей бы он ответил, это не Рози какая-то. Но он ее просто не видел, шел, покачивался, по лицу кровь размазана, а сам смотрел в землю. Но она не обиделась, только еще больше усмехалась и пошла в покои. Ее тоже звала матушка. Дело, видно, было серьезное, раз всех звали.

На улице бургомистр перепутал кареты, хотел сесть не в свою, да кучер чужой осадил его грубо.

В другой раз он бы выяснил, кто таков этот подлец, что грубит ему, а тут — нет, побрел искать свою карету. Хорошо, что его кучер узнал бургомистра в темноте и помог ему. Усадил туда, куда надо, и повез господина в его дворец.

⛧ ⛧ ⛧

Волкова разбудил Ёган спозаранку, ничего не разъясняя, только сказал, что сержант пришел. Кавалер из постели вставать не стал, невелика птица, велел сержанта пустить. Следом и Фриц Ламме пожаловал, бодрый и веселый отчего-то: видать, уже знал про новость, о которой пришел сообщить Гарденберг.

— Ну? — спросил Волков, садясь в перинах.

— Кавалер, нашли, значит, Вильму поутру, — сказал сержант, но тон его был невесел, и Волков радоваться не стал. — Возницы, что муку от мельницы ночью возили, как рассвело, увидали ее.

— В реке? — догадался кавалер.

— Нет, на дереве, повесилась она.

— Повесилась? — переспросил с ехидцей Волков.

— Повесилась, — подтвердил сержант. — Мужики снимать ее не стали, будете смотреть?

— Обязательно будем, — ответил вместо Волкова Сыч, — очень охота посмотреть, как у вас тут ведьмы сами вешаются. В других-то местах такого чуда не увидать.

— Ёган! — крикнул кавалер. — Умываться, одежду, завтрак. Максимилиан — лошадей.

— Господин, — пришел из другой комнаты Ёган, — умываться и одежду дам вам, а еды-то нет, я еще на базар не ходил, а на кухне вы брать не велели.

— А чего ж ты, дурень, не сходил на базар? — начал цепляется к нему Сыч. — Лежал либо отдыхал?

— Сам ты дурень, — огрызался Ёган, — господин денег мне не дал, а по его кошелям я без спроса не копаюсь. Дурень, лается еще, босяк приблудный.

— Беги на базар, лентяй, хоть хлеба с молоком купи, а одежду я сам экселенцу подам, — распоряжался Сыч.

— Ты не командуй тут, — не соглашался Ёган, показывая Сычу здоровенный кулак. — А то я тебе промеж рог-то покомандую.

— Хватит! — рявкнул Волков. — Сыч, давай воду, Ёган, бери деньгу — и на базар. Сержант, вниз иди, скоро буду.

На том все и разошлись, а кавалер полез из кровати, размышляя о странных делах, что в городе этом происходят.

⠀⠀