Волков доехал до «Георга Четвертого», помылся и переоделся — после двух дней в седле одежда конюшней воняла, и приказал завтрак подавать. Иштвана он отправил в тюрьму, а юную жену его решил в подвал не сажать. Не за что. И деть ее было некуда, потому взял он ее к себе. На кухне покормили ее, и, пока сам завтракал, расспрашивал девочку про Вильму и Ганса. Оказалось, что Ганс у них был, а потом приехал человек, которого она не знала, и сказал, что им уходить нужно. Ганс сел на коня и уехал, а они с Иштваном поехали сети проверили и на острове посидели, а как темнеть стало, так домой вернулись. Холодно на острове еще было. А Вильму она знала плохо. Только слышала о ней всякое. Но зато неплохо знала госпожу Рутт, та часто в приют приходила.

— А за что же тебя эта госпожа Рутт Иштвану отдала? — спрашивал Волков, ломая красивой вилкой пирог с ревенем под горячим сыром.

Греттель все глазенками по сторонам зыркала, впервой она в таких богатых покоях находилась, все тут ей было в диковинку.

— А? За что?.. Да не ведаю я за что. Благочестивая Анхен сказала, что матушка святая наша меня на замужество благословила. И все. Знаю, что еще госпожа Рутт господину моему дала окромя меня серебра двадцать талеров. Он мне их показывал и обещал платье новое мне справить.

Кавалер это запомнил.

⛧ ⛧ ⛧

Когда Волков и Ёган приехали в тюрьму, Иштван Лодочник уже висел на дыбе. Но не сильно мучился, до земли еще ногами доставал. Сыч пока не злобствовал. Только разговаривал с ним о том о сем, о его жизни воровской. Тут же был сержант и два стражника. Один из стражников услужливо поставил табурет перед Волковым. Тот сел и спросил:

— Ну что, говорит?

— Говорит, — сообщил Сыч, — но куда Ганс подался, не знает. И где Вильму искать, не знает.

— А если кнута получит, может, вспомнит? — предположил кавалер.

— Не вспомню я, господин. Ганс сказал, что поедет в Эйден, пока все не уляжется. И Бог его знает, врал он или нет, — сипел Иштван. — Отвяжите, дышать тяжко. Ребра ломит. Я и так все скажу.

— Вильма где?

— Я ее последний раз… кажется, еще до Рождества видал.

— Будешь говорить, значит? — уточнил Волков.

— Буду, господин.

Кавалер дал знак Сычу, тот отвязал веревку. Иштван упал на пол, Сыч освободил ему руки. Лодочник полежал немного, потом сел, стал разминать затекшие кисти.

Волков некоторое время подождал и приступил:

— Ну, говори тогда, за что тебе Рутт подарила девку и двадцать монет серебра.

Лодочник уставился на него изумленно, мол, это почему его интересует?

А сам кумекал, сидел и соображал, что ответить.

— Чего лупыдры-то пялишь или вопроса не слыхал? — пнул его Сыч. — Отвечай, дурак!

Иштван продолжал разминать руки и нехотя заговорил:

— Баржу она просила до Эйдена отогнать.

— Рассказывай-рассказывай, — стоял у него над душой Фриц Ламме, явно не с добрыми намерениями поигрывая петлей из веревки.

— А чего рассказывать? Приехал человек от нее, говорит, Рутт желает меня видеть. Я приплыл на следующий день, она и спрашивает: баржу в четыре тысячи пудов с товаром до Эйдена спустишь? Я говорю: спущу, чего дашь? Она, мол, тридцать монет.

— Тридцать монет? А не много ли? — удивился кавалер.

— Если честно поедешь, лоцманом, так много, а если баржа ворованная, так немного.

— Значит, ворованная баржа? — быстро смекнул Сыч. — А хозяин где?

— Так про то ты у Рутт спрашивай, я на баржу поднялся ночью — уже ни хозяина, ни купца на ней не было. Мы с ребятами пришли, сели, до Эйдена за два дня доплыли, там нас человек Рутт ждал уже. Секретарь Вилли его кличут.

— Почему так кличут?

— А он с бумагой всегда ходит и пером, у Рутт давно служит, сам как писарь суда одевается. Все за Рутт считает и пишет всегда.

— А куда купца и хозяина баржи дели? — спросил Волков.

— Эх, господин, — ухмылялся Иштван, — и купца, и его приказчика, и хозяина баржи, и его помощников теперь уж никто, наверное, не сыщет. Рутт за собой хвостов не оставляет.

— А что за товар на барже был? — интересовался Сыч.

— Самый ходовой — хмель, в Эйдене за него хорошую цену дают. А если еще севернее спуститься, так еще больше получишь.

— И сколько они за баржу с товаром выручили? — спрашивал кавалер.

— Баржа новая совсем, если даром отдавать, так две тысячи дадут, — говорил Иштван, прикидывая в уме, — а четыре тысячи пудов хмеля… тоже по-всякому две тысячи монет получишь. А то и больше.

— Неужто талеров? — не верил сержант.

— Да уж не пфеннигов, — ухмылялся Иштван.

— Да, — размышлял вслух Сыч, — за четыре тысячи монет не то что пятерых людишек, даже больше зарежешь…

— Я про пятерых не говорил, я не знаю, сколько на барже людей было. Но обычно такой баржей трое управляют, да купец с помощником едет. А может, там и вовсе их двое на барже было.

— А девчонку ты сам у Рутт просил или она монету зажала и с тобою девкой рассчиталась? — спрашивал Волков.

— Нет, девку я сам просил, думал трактир на дороге поставить. Пивом да харчами приторговывать, да пару шлюх завести, вот и просил девку у Рутт. Она и взяла из приюта самую костлявую.

— А Рутт, как и Вильма, из приюта?

— Все они оттуда, — сказал Иштван.

— Все? И что, много их? — удивлялся кавалер.

— Да, немало их оттуда вышло, — нехотя говорил Иштван. — Госпожа Рутт…

— Прямо так, «госпожа»? — перебил его Волков. — Вильму вон Шалавой кличут, а эту «госпожой» зовут? Ну-ка, рассказывай, почему Рутт «госпожой» называют.

— Так Рутт Вильме не ровня, — продолжал Лодочник, — Вильма шалупонь кабацкая, воровка и шлюха, а Рутт… она с купцами знается, да с судьями, да с банкирами. Большие дела делает. Я помню те времена, когда и она по кабакам волосатым пирогом приторговывала, а звали ее тогда Рябая Рутт, так то когда было. Теперь любому, кто это вспомнит, она глаза вырвет. Теперь она госпожа.

— А еще кто из приюта в городе промышляет? — спросил Сыч.

— Вильма, а из старых Веселая Рози и Монашка Клара. Ну и молодые девки еще есть.

— И все из приюта? — не верил Волков.

— Все оттуда.

— Я смотрю, у вас одни бабы бандитствуют, — все больше удивлялся Сыч. — А мужики тут совсем не верховодят?

— Давно уже нет таких, все мужики или под бабами работают, или ушли на покой, — неожиданно произнес молчавший до этого сержант.

— Либо в реке, — мрачно добавил Иштван.

Волков поглядел на него и спросил с усмешкой:

— А ты сам-то как теперь жить тут думаешь, ты же про Рутт нам все рассказал?

— На дыбе да под каленым железом я бы и так все рассказал, — отвечал Иштван. — Я уже решил: ежели выйду отсюда живым, сразу подамся на север. Рутт узнает про то, что я языком трепал, так убьет немилосердно.

— Убьет, значит? — уточнил Волков с улыбкой.

— А вы, господин, зря улыбаетесь, она и вас убьет, если сможет, у нее не заржавеет. — Теперь усмехался Иштван. — Ей будет не впервой.

— И как? Наймет кого? — интересовался кавалер, не очень пугаясь.

— Не знаю, господин, но если вы ей мешать надумаете, то не сомневайтесь, способ найдет. Сгинете, как не бывало.

Они еще долго расспрашивали Иштвана Лодочника о его делишках, о том, как он баржи на реке грабит по ночам. Тот неохотно, но говорил. Впрочем, ничего нужного или интересного Лодочник больше не сообщил, да они с Сычом и не знали, что еще у него спрашивать. Волков велел его увести. Но сам покидать подвал для допросов не спешил и сидел, уставившись на огонь лампы.

— Экселенц, даже уж не знаю, что делать дальше. Если не найдем Вильмы или Ганса, то и мыслей у меня боле нет, как вашу вещичку искать, — сказал Сыч, поигрывая гирей своего кистеня.

— Не знаешь? — рассеянно спросил Волков. — Сержант, приведи мне сюда этого… трактирщика.

Сыч ничего не сказал, смотрел на кавалера с интересом, а сержант ушел и вскоре вернулся с трактирщиком. Езеф Руммер немедленно стал кланяться кавалеру, держался подобострастно и улыбался.

— Так, скажи мне, трактирщик, Вильма грамотна была? — спросил кавалер.

— Господин, так вроде я ж говорил вам, что за чтением ее не видал. Не думаю я, что она грамотна, куда ей. — Трактирщик продолжал улыбаться.

— Ну а Рутт грамотна?

— Какая Рутт? — медленно переспросил трактирщик, и улыбка сползла с его лица.

— Рутт, та Рутт, которую все называют Рябой, — сказал Волков.

— Вы уж простите меня, господин, — вкрадчиво начал Езеф Руммер, — но Рябой ее никто уже давно не зовет.

— Дела мне нет, как там ее зовут теперь, отвечай, грамотна она?

— Грамотна, господин… Кажется. Да еще у нее и люди есть, которые грамотны, — мямлил трактирщик. Видно, про Рутт он совсем говорить не хотел.

— Чего ты, — говорил Сыч, — никак боишься бабу эту?

— Господа добрые, я и Вильму-то побаивался, а уж про госпожу Рутт и вовсе говорить не хочу.

— Боишься, подлец, — смеялся Фриц Ламме.

— Я бы на вашем месте тоже опасался, — чуть ли не плакал Руммер.

— Никогда ты не будешь на нашем месте, — заверил его Волков. — Говори, чего бояться, если решишь с Рябой Рутт связаться.

— Всего, господин, — трактирщик явно не хотел обсуждать ее. — Не невольте меня, добрые господа.

— Говори, дурак, на дыбе все одно скажешь, — заверил его Сыч.

Но трактирщик в ответ только жалостливые гримасы корчил и молчал. Волков повернулся к сержанту. Тот стоял и рассматривал что-то в темном углу, и взгляд его был такой отрешенный, словно все, что тут происходит, его вовсе не касается.

«Ишь ты, и этот боится Рутт, — подумал кавалер. — Что ж это за баба такая». Но Волков хотел знать, с чем он может столкнуться, и поэтому спросил у Гарденберга:

— Сержант, ну а ты что о Рябой Рутт думаешь?

Тот скривился и поглядел на свои пальцы, словно кто-то иглой ткнул в его руку. Так и разглядывал ее. Но кавалер ждал ответа:

— Оглох, сержант?

Сержант наконец собрался и произнес серьезно:

— Я ничего недоброго о госпоже Рутт сказать не могу, это достойная женщина. — Затем пояснил: — Да и неведомо мне о ней ничего. А что раньше было… Так я того и не помню.

Волков устал, сидел, смотрел на сержанта и понимал, что тот врет, думал разбить ему морду, но силы кончились. Две ночи спал мало, ел кое-как, откуда им взяться? Поэтому вздохнул только и, опираясь на руку Сыча, встал и сказал, кивнув на трактирщика:

— Этого в камеру, завтра продолжим.

А сержант вдруг поспешил за Волковым и на лестнице, догнав его, пока никого вокруг не было, заговорил тихо:

— Господин кавалер, вы уж не серчайте на меня, я по взгляду вашему видал, что осерчали, но вы съедете с города, а мне тут жить дальше, а с Рутт не забалуешь, сживет со свету в мгновение ока.

— И как сживет?

— Да разве мало способов? — шептал сержант. — Много, господин, много. Уж и не знаю, какой захочет употребить.

— Ну, к примеру, захочет меня сжить со свету. Людей лихих наймет?

— Нет, вас не отважится резать. Вас отравят, они ж все отравительницы. У каждой склянка с зельем завсегда под юбкой. Все отравительницы, все… А Рутт главная среди них, она первая стала купцов спаивать зельем до беспамятства, когда я еще только на службу подался.

Тут на лестнице появился Сыч, и сержант сразу же смолк.

Волков вышел на улицу, а там солнце, тепло было, весна надвигалась уже по-настоящему. День к концу катился, а улица забита возами и телегами так, что разъехаться на перекрестке не могли. Вдоль улицы бабы в чистых передниках выходили из свежевыбеленных, аккуратных домиков, выставляли на табуретках хлеба, колбасы, кренделя с солью и домашнее пиво. Недалеко от здания тюрьмы башмачник вынес целую доску с добротными башмаками. Дети бегали, ругались и скандалили, все были в хорошей одежде, но уже перепачканной в дорожной грязи. А бабы, расставив снедь на продажу, брали метлы и мели от своих домов сор на большую дорогу, под колеса бесконечных телег. Хороший город Хоккенхайм, богатый и трудолюбивый. Только вот захотелось Волкову отсюда уехать побыстрее. Больно уж странные дела тут творились. Не хотелось ему сгинуть тут, как купчишке какому.

Пришел Сыч, встал рядом, стоял, молчал, но недолго:

— Ну, экселенц, что делать будем? Думаю, Вильму и Ганса мы уже не увидим.

Волков понял, что это только начало разговора, хитрый Фриц Ламме заходил издалека. Кавалер смотрел на помощника, чуть улыбаясь и уже зная, куда будет гнуть Сыч. А тот, увидав усмешку на лице кавалера, замолчал, вздохнул обреченно.

— Что, тебе тоже страшно с Рябой Рутт связываться? — все еще улыбаясь, спросил Волков.

— Так вы ж сами видели их морды, когда они об этой бабе говорили — даже сержант, и тот ее боится до смерти. Все ее боятся. Кроме вас, видно…

Волков стал серьезен и даже строг и говорил при этом холодно:

— Мы не они, нам бояться не положено.

Фриц Ламме опять вздохнул, почесал щетину на горле.

— Ну, не положено — значит, не положено. — Он помолчал, раздумывая, и заговорил снова: — Ну, раз Рябой Рутт будем любопытствовать, нам придется самим для вас готовить, а то ведь неохота смотреть, как вы корчитесь от отравы. Слыхали, эти все говорили, что она с зельями знается. Теперь пусть Ёган опять вам стряпает. Вам не позавидуешь, готовщик он никакой.

Вот тут, впрочем, как и всегда, Сыч был прав. Волков об этом даже и не подумал. Он кивнул согласно.

— Да, сами на базар ходить будем, еду вам покупать. И девку эту приблудную, эту Эльзу Фукс, в покои тоже лучше не допускать. Мало ли, передадут ей дрянь какую-нибудь, намажет стакан ваш.

И тут Фриц Ламме оказался прав. И он продолжил:

— И броню под одеждой носить, и об оружии быть все время. И кого-то нужно в покоях оставлять, когда уходить станем.

И опять он был прав. Всегда он прав.

— Пойдем-ка, поедим доброй еды, пока Ёган готовить не начал, — сказал кавалер.

— Это да, уж поешьте. А потом только стряпня Ёгана или вон у баб на улице покупать придется.

Тут раздался звон в небе. Пошел, полетел над городом, красивый и певучий. Раньше кавалер думал, что это церковь к вечерне зовет, но тут Сыч ему пояснил:

— Ишь как звенят часы-то на ратуше. Чудное дело — часы.

Волков и сам так считал, но он уже настроился на ужин. Бой часов он мог послушать и в седле, едучи в свой дорогой постоялый двор, где в последний раз собирался заказать хороший ужин.

⠀⠀