С лейтенантом они выпили изрядно. Фон Вайгель ему бы понравился, да больно он много вопросов задавал, да пива пил много, и кавалеру лил тоже изрядно. И Волков пил с ним не то чтобы допьяна, но и немало. Но от вопросов лейтенанта неспокоен сделался, как на допросе сидел. Разошлись поздно и недовольные друг другом. После этого спал он крепко и еще бы спал, но его на заре растолкал Максимилиан:

— Кавалер, кавалер, проснитесь.

— Ну, чего? — хрипло бурчал со сна Волков.

— Кузнец Тиссен пришел.

— Меч принес? — кавалер перевернулся в мягких перинах, лег поудобнее.

— Он с людьми пришел, те с оружием. Схватили Ёгана, бьют его.

Сна как не было. Сел на кровати:

— Воду, одежду и доспех давай. Топор мой где?

— Я уже распорядился, — отвечал Максимилиан.

Тут же в покои, задом открыв дверь, ввалилась Эльза с тазом воды, а за ней шел Сыч, неся доспех из сундуков и секиру. Сам он был уже в кольчуге, оруженосец тоже нацепил бригандину — ту, что обычно носил кавалер. Тут же был и монах. Стоял, заметно волновался. Волков начал умываться:

— Сколько людей пришло с кузнецом?

— Тридцать восемь! — сказал Максимилиан, сам удивляясь такой цифре.

Кавалер хмыкнул:

— Чего же не роту собрали со мной биться! И как они?

— Крепкие. Все при оружии, в кирасах и другой доброй броне. Шестеро с алебардами, а двое… двое с аркебузами.

— Штандарт мой где? — Кавалер уже одевался.

Эльза помогала ему подвязывать шоссы к поясу, хотя надо было штаны надеть.

— Штандарт ваш тут, — продолжал Максимилиан, — но древко в телеге, на дворе.

— Монах, бегом за древком! — командовал Волков. — Сыч, стеганку. Кольчугу надевать не буду, Максимилиан, давай кирасу сразу.

Кираса, наплечники, поножи, перчатки, бувигер, шлем. Все как положено. Сыч приволок его легкий кавалерийский щит, да кто им пользоваться будет, когда на дворе тебя ждут аркебузы. Он не взял его, выбрал секиру. Волков не думал, что кузнец затеет распрю. Но раз тот пришел с вооруженными людьми, значит, и выйти к нему надлежит как положено.

Внизу, в столовой, благородные господа с интересом наблюдали за происходящим, попивая вино за большими столами, а Волкова ждал перепуганный распорядитель гостиницы Вацлав.

— Господин кавалер, — говорил он, кланяясь, — я просил людей из скобяной гильдии сюда не входить с оружием, но со двора я не могу их прогнать.

— Успокойся, любезный, — повелительным тоном отвечал Волков.

⛧ ⛧ ⛧

Он оглядел всех своих людей, прежде чем открыть дверь на улицу, и выговорил Сычу:

— Отберу у тебя одежду со своим гербом. Грязная вся, ты жрешь из нее, что ли? Погляди на себя и на Максимилиана… Даже Ёган, и тот чище тебя, хоть и деревенщина.

— Я постираю, экселенц, — обещал Сыч.

— Постирает он, позоришь меня, — зло говорил кавалер, толкая дверь на улицу.

Там сразу он увидал Ёгана. Слуга сидел на земле, лицо разбито, а за шиворот его держал крепкий человек.

Волков остановился, за ним стал Максимилиан, в одной руке которого был штандарт, а в другой взведенный арбалет. Рядом находился Сыч с копьем.

Перед кавалером полукольцом стояло почти четыре десятка человек, все в доброй одежде, кирасах и бригантинах, некоторые в шлемах. Все при городских мечах. Были у них и алебарды, и аркебузы, и фитили на запястьях дымились, да все не воины — только бюргеры, франты городские. Спесь глупая в лицах, желание напугать. Его напугать хотят? Нет, они только холопов впечатлить могут. Дурачье.

Навстречу Волкову вышел могучий человек в большой кирасе. Лицо красное, борода почти седа, сам тучен, опирается на сучковатую палку. Вышел и спросил со всей возможной свирепостью:

— Это ты моего сына забрал в заложники?

— Где мой меч? — кавалер будто не слышал его.

— Отвечай, мерзавец, где мой сын? Отвечай! Ты, благородное отродье, испражнение собачье, говори, где мой сын.

— Мне, рыцарю божьему, лаяться с псами всякими не пристало, — Волков говорил громко и высокомерно, — если вы мой меч не принесли — убирайтесь отсюда.

Он обвел взглядом собравшихся мужей и увидел, что слова его производят на них впечатление: не ждали они, что с ними будут говорить так заносчиво, наверное, надеялись, что испугается он.

— Мы тебе не псы, — крикнул один из тех, кого Волков видел вчера в кузне. — Не смей говорить нам так, мы люди честные, наша гильдия на всю реку славна!

— Люди честные краденое не скупают, — громко сказал Волков, видя, как на двор входит сержант Гарденберг и с ним три человека стражи. И он продолжил: — Если нет при вас моего меча, так ступайте прочь, разговаривать с вами мне недосуг.

Тут один из пришедших кинул на землю меч, который, звеня о булыжники, остановился у его ног. Да, это был его меч. Но кавалер не нагнулся за своим оружием, а с улыбкой оглядел еще раз всех пришедших и продолжил:

— Вот воры и сознались. Значит, и я сдержу свое слово. Идите к коменданту — сын кузнеца там под замком, скажите, что я отпускаю его. Ступайте, воры.

— Сам ты вор, сын проклятой шлюхи, — орал кузнец Тиссен, подходя к кавалеру на шаг ближе и угрожающе размахивая палкой.

Волков держал в руке свой боевой топор, что он взял в стычке с ламбрийцами в одной убогой харчевне. Оружие это было великолепное. Сейчас он мог сделать шаг навстречу кузнецу и одной рукой, одним секущим движением вдоль плеча кирасы, разрубить его бычью шею до половины. Но в убийстве простолюдина ни славы, ни прибытка не виделось, да и остальные могли осерчать и кинуться на него, несмотря на стражу. Поэтому он просто сказал:

— Ты оскорбил меня уже дважды, третьего раза не делай. Убирайся, иди за своим сыном.

— Убираться! Мне, в моем городе, какие-то благородные испражнения говорят убираться? — взбесился кузнец. — Хорошо, я уберусь, но прежде вот тебе!

Он размахнулся и сильно ударил Волкова по шлему палкой. Кавалер все видел, видел, как он замахивается, и мог закрыться, отвести палку топором, но он просто стоял, глядя, как тяжелая палка приближается к нему. Он не отвел лица, не закрыл глаз. Стоял и ждал, как палка ударит его по шлему. Она не могла причинить вреда.

Кавалер только руку поднял, чтобы ни Максимилиан, ни Сыч не сделали лишнего, ведь оруженосец уже поднимал арбалет.

Да тут и сержант заорал на весь двор:

— Господин Тиссен, нельзя так!

Подскочил и встал между Волковым и кузнецом.

— Заткнул бы ты свою пасть, сержант, не то на следующий год должности не получишь, — все еще ярился кузнец, размахивая палкой. — Дай мне выбить зубы этому спесивому, благородному куску испражнений!

Но сержант и подоспевший стражник уже держали его.

А кавалер не ответил ни на грубости, ни на удар, он спокойно спросил:

— Ёган, ты запомнил тех людей, что тебя били?

Ёган, все еще сидевший на земле, тут же вскочил, вырвавшись из крепких рук, подошел к Волкову, поднял меч с мостовой и, злорадно ухмыляясь, сказал, указывая пальцем:

— А то, трое меня били, вон те. Я всех запомнил.

Больше говорить было не о чем, кавалер повернулся и пошел в гостиницу. Там он небрежно кинул все еще взволнованному распорядителю, который ждал его у двери:

— Подавайте завтрак.

Тот кивал, а все господа, сидевшие в зале, с уважением провожали кавалера взглядами.

Когда Максимилиан помог ему разоблачиться, завтрак уже был на столе. Кавалер уселся есть, но тут пришел брат Ипполит:

— Стражник этот спрашивает, какие будут у вас распоряжения. Или подождать ему, пока вы позавтракаете?

Волков, задумчиво разглядывавший свой меч, уставился на Сыча и спросил:

— Ну, меч-то мы мой нашли, а что теперь делать? Как нам дальше вещицу нужную искать?

Сыч стал чесать небритое горло, потом затылок, напряженно размышлял, корчил рожи и, вздохнув, произнес:

— И ниточек нет у нас никаких, вот ежели бы вы сказали, что хоть ищем. Может…

— Нет, — прервал его Волков. — Не скажу.

— Нам бы Вильму сыскать или Ганса Спесивого. Если они в «Безногом псе» орудовали, то и знают про купчишку вашего. Да вот как их сыскать.

— Монах, — чуть подумав, произнес кавалер, — передай сержанту, пусть кабатчика из «Безногого пса» берет и в крепкий дом тащит, а еще Черного Маера, если не подох, тоже пусть пристроит туда же.

Брат Ипполит кивал, запоминая.

— Ну, верно, — соглашался Сыч, — поспрошаем. Может, что и узнаем.

Волков велел жестом всем удалиться, и Эльза обратилась к нему негромко из-за плеча:

— Распорядитель спрашивает, вам вина, господин, или пива?

— Пива, — отвечал кавалер.

Эльза положила на красивую тарелку жареной ветчины и жареных яиц, а сама чуть не бегом кинулась за пивом.

⛧ ⛧ ⛧

… Черный Маер едва дышал — соратника Ганса Спесивого пока решили оставить в покое. А вот трактирщика Ёзефа Руммера в «Безногом псе» не оказалось. И дома тоже. О том кавалеру сообщил сержант. Волков смотрел на Гарденберга с подозрением, не верил он ему и подумывал, что сержант мог предупредить Руммера, только вот зачем ему было это нужно. Разве что трактирщик откупился. А сержант под этим взглядом чувствовал себя очень неуютно, он мялся, мялся и вдруг выпалил:

— Найду я вам его, господин.

— Найдешь? — сомневался кавалер.

— Найду, есть у меня мыслишка. У свояка он. Они дружки старые.

— Оруженосца моего возьмешь с собой.

— Так возьму, если надо, — согласился сержант.

— Максимилиан, ступайте с сержантом. Притащите мне этого проныру трактирщика.

Пока ловили Ёзефа Руммера, Волков и Сыч пошли в тюрьму. Делать было нечего, решили поговорить с пекарем Кирхером о том о сем. Меч нашелся, и вопросов к пекарю не было, но почему-то отпускать его кавалер не хотел.

Сыч дал Кирхеру кусок сыра.

— Сынка кузнеца отпустили, — забубнил тот, беря сыр, — значит, меч вам отдали.

— Отдали меч, отдали, — соглашался Сыч, занося в камеру табурет для кавалера.

— Так и меня отпустите, безвинен я перед вами.

Волков уселся и, глядя на жующего пекаря, сказал:

— Поговорим с тобой сначала, если договоримся — то отпустим.

— Я уже и так наговорил лишку. Эти сволочи Тиссены мне теперь житья не дадут.

— А чего они тебе, ты разбойник, они бюргеры, чего тебе их бояться? — спрашивал Сыч.

— Эх, сразу видно, что ты чужой тут. Тиссены из гильдии, а гильдии, если соберутся и решат, то даже бургомистра нагнуть могут, и серебро у них водится, так что лихих людей с ножами сыщут, коли нужда появится. Будь ты хоть разбойник, хоть благородный, ежели решили убить — убьют. — Он помолчал. — Да и не разбойник я уже, шестнадцать лет как не разбойник. Купец я.

— А чего из ремесла ушел, тут разбойникам раздолье.

— Женился и ушел. Шестнадцать лет уже как.

— Значит, женился. И с тех пор не воруешь целых шестнадцать лет?

— Да. Не ворую больше. На хлеб хватает и без воровства.

— А Вильму давно знаешь? — спросил Волков.

— Так шестнадцать лет знаю, может, и больше, она меня с женой познакомила. Я ж раньше с Вильмой промышлял.

— А она из приюта была?

— Она — да, они обе из приюта. Там баб, которым мужики любы, мало, но моя как раз из таких. Вильма нас и свела.

— А Вильма, значит, мужиков не жаловала? — продолжал интересоваться Сыч.

— Нет, какое там. На дух их не переносила, она любительница волосатого пирога прикусить. А мужиков только спаивала да грабила.

— И убивала, — добавил Волков.

Пекарь Кирхер только глянул на него, ничего не сказал. Доел сыр.

— Значит, баба твоя из приюта была, — продолжал Сыч. — А кто ж в те времена приютом заправлял?

— Так красотка Анхен и заправляла.

Волков бы и пропустил это мимо ушей, а вот Сыч был не такой:

— Вроде не пил, а ерунду буровишь, — он усмехался.

— Чего? — удивился Кирхер.

Да и Волков не понимал, куда клонит Фриц Ламме.

— Того, сколько, по-твоему, лет Анхен?

— Не знаю, лет двадцать пять, может, — пожимал плечами пекарь.

— Может, и двадцать пять, хотя я думал, что меньше. И как она тогда, шестнадцать лет назад, в приюте верховодила, если ей в те времена было девять лет?

Кирхер смотрел на Сыча, хлопая глазами. А Сыч смеялся:

— Пить тебе тут нечего было, видать, ты просто умом тронулся, любезный. От тишины. Такое бывает.

— От какой тишины? Чего тронулся?

— Того тронулся, — пояснял Фриц Ламме, — даже если ей сейчас тридцать годков, чего быть не может, то, с твоих слов, она в четырнадцать лет стала приютом командовать.

— Не знаю я, — бурчал недовольно пекарь, — я, когда бабу свою из приюта забирал, нас Анхен благословляла и старуха тоже. А сколько Анхен годков, мне почем знать?

Что-то было не так тут, как-то все не вязалось. Волков даже встал. Он не мог понять, в чем дело, но чувствовал, что пекарь не врет, и в отличие от Сыча, не думал, что Кирхер ошибается. Пошел к двери, захромал. Сыч двинулся за ним.

— Эй, добрые господа, а мне дальше сидеть тут? Я вам вроде все сказал, — запричитал пекарь. — Может, отпустите меня?

Кавалер встал у двери, на миг задумался и потом произнес:

— Нет, еще посидишь, а то ведь и сбежать можешь.

— Так хоть пива принесите, а то эти тюремщики только воду гнилую дают, с нее животом замаешься.

— Пиво принесем, — обещал Волков.

Они вышли на улицу, кавалер глянул на небо, потом спросил:

— И что теперь делать будем?

— Не знаю, экселенц, нам надобны Вильма, Ганс или трактирщик. Нам хоть одного поймать из них.

— Будем Бога молить, чтобы сержант нашел трактирщика.

— Будем, экселенц.

⛧ ⛧ ⛧

Видно, Бог услышал их молитвы, но только к вечеру, когда кавалер уже подумывал отправиться на розыски сержанта и Максимилиана.

Волков был у себя в покоях, когда вошел усталый оруженосец.

— Господин, взяли мы его.

— Долго вы. — Кавалер встал из-за стола.

— Насилу нашли, по всему городу за ним ходили, то к свояку его — весь дом ему перевернули, то к теще. У тещи он прятался, а стража-то пешком. Вот и долго.

— Где он?

— Коменданту в крепкий дом сдали.

— Молодец, — похвалил юношу кавалер, — что ж, пойдем, поговорим с ним. Ёган, скажи на кухне, что ужинать позже буду.

⛧ ⛧ ⛧

… Сержант Гарденберг был горд собой. Хоть и не сразу, хоть побегать пришлось, но трактирщика Ёзефа Руммера он нашел. Таких людей нужно поощрять, Волков хлопнул сержанта по плечу и сказал:

— Тут кабачок неподалеку, вроде не воняет из него, идите, поешьте, тебе и твоим людям ужин с пивом за мой счет.

— Премного благодарны, — обрадовался сержант, — а то ребята таскались весь день. Умаялись.

— Только не напивайтесь, ты потом меня найди, я тебе скажу, что делать завтра будем.

— Да, господин.

⛧ ⛧ ⛧

Трактирщик, видя Сыча, улыбался ему как старому другу. Сыч даже удивился:

— Гляньте-ка, скалится, вошь подлая. Сам сбежал, стражу на нас напустил и лыбится теперь.

— Господа добрые, — трактирщик молитвенно сложил руки, — да разве ж я знал, кто вы? Разве я бы посмел сбегать. Вы ж меня из трактира в мешке увезли, я вас разбойниками полагал. А раз вы такие…

— Какие «такие»? — уточнил Волков, садясь на табурет.

— Важные, — отвечал Езеф Руммер.

— Важные? — переспросил Сыч.

— Угу.

— То есть сбежал ты от нас по незнанию и бить тебя за то не надо?

— Истинно так.

— И даже по ребрам ни разу не ударить? — Фриц Ламме сжал кулак, поднес его к лицу трактирщика.

Кулак у Сыча был большой, на вид тяжелый.

— А к чему? Я и так все понял.

— То есть говорить с нами будешь без вранья, и запираться не будешь, и забывать ничего не будешь.

— Говорить буду как на исповеди, — обещал трактирщик, косясь на такой неприятный кулак.

— Раз так, скажи, где Вильма? — начал Волков.

Трактирщик опять сложил руки, как на молитву, и запричитал:

— Господа добрые, Богом клянусь, не ведаю, где она.

— Не ведаешь?

— Детьми клянусь, что не знаю. Знал бы — сразу ее сдал бы. Она мне не родственница.

— Не родственница, значит, а кто она тебе?

— Да никто она мне. Шлюха кабацкая. Ее и зовут все шалавой.

— Воровка она, — добавил Сыч.

— Воровка, воровка, — соглашался трактирщик.

— Разбойница она, вроде как бандой верховодила, — продолжал перечислять Сыч.

— Истинно так. Верховодила.

— И купчишек спаивала зельем, — продолжал Сыч.

— Спаивала, — кивал трактирщик, со всем соглашаясь. — Купцы потом многие на нее жаловались, грозились сыскать ее. Покарать.

— А еще она ведьма, — вдруг сказал Волков.

И кивающий головой трактирщик вдруг замер, рот открыл, но ничего сказал. Смотрел на кавалера и молчал. Только потом рот закрыл.

— Чего ты? — по-дружески мягко спросил у него Сыч, кладя руку на плечо и заглядывая ему в лицо. — Чего примолк, а? Испугался никак? А чего испугался?

— А он знал, что она ведьма, сейчас сидит и думает: кто я? — произнес кавалер.

— Господа добрые… — начал трактирщик.

— Ну, говори дальше, — предложил Волков.

— Знать-то я не знал… вернее, знал вроде, но разве такое скажешь кому? Разве с кем поговоришь про такое… с ней, с Вильмой, шутки плохи… Я не то чтобы знал, но думал про это… А один раз я набрался храбрости и говорю ей, что она уж больно часто стала в трактире купчишек потрошить, говорю, слух о нас дурной пойдет, на постой никто стать не захочет. А она почернела лицом и зафырчала словно кошка. Я чуть не помер, бежать хотел, да не мог, чувства потерял, а как в себя пришел, так рядом Ганс, паскудник этот, стоит и бьет меня, и бьет сапогом. Ребра поломал, лицо в кровь разбил и говорил мне: «Забудь, что видел, иначе горло перережу, и к госпоже Вильме больше не подходи». Вот так вот. Вот что было, а разве скажешь кому про такое?

— Бедняга несчастный, — фальшиво сочувствовал Сыч, — а скажи, бедолага, долю с воровства ты, случаем, не получал от нее?

Трактирщик покосился на него и не ответил. А Сыч продолжал:

— Долю-долюшечку, малую-малую, нет? Молчишь? А я по глазам вижу, что получал.

Езеф Руммер, поджав губы, продолжал молчать.

— Месяц или полтора месяца назад в твоем трактире купец с того берега остановился, Якоб Ферье звали — убили его?

— Нет, господин, — трактирщик даже руками замахал, — при мне никого не убивали. Ни разу такого не было. Пропадали купчишки — это да, но убивать — нет, такого не было. Не было. Иного ретивого, кто не заснул, так порой били. И били крепко, все покои от кровищи отмывали, но до смерти не били никогда.

— А как пропадали купцы? — спросил Волков.

— А так и пропадали. Рассыльного пошлю в покои спросить, не желает ли чего постоялец поутру, а рассыльный воротится и говорит, что нет боле постояльца. Ни вещичек его нет, ни телеги, ни товара. Был, да сплыл. Нет купчишки. Я только и вспомню, что вокруг него Вильма крутилась. Но я в такое не лез, пропал и пропал, самому бы не пропасть с работой такой.

— А Вильма читать умела? — спросил кавалер.

— Вот чего не знаю, того не знаю, я ее с бумагами ни разу не видал.

— А купец Якоб Ферье был у тебя в кабаке. Он это в письме написал, а больше о нем ни слуха ни духа.

— Господа хорошие, я его не помню, а раз написал, что в трактире нашем остановился, а потом исчез, — трактирщик вздохнул, — я бы на Вильму думал.

— А как ее найти, ты не знаешь? — уточнил Сыч.

— Не знаю, клянусь детьми!

— А Ганса как сыскать?

— Дом у него тут.

— Дома мы были, ушел он из него и вещички забрал. Где он может быть еще? Может, бабенка какая у него есть?

— Бабенка? — Трактирщик на мгновение задумался. — Не помню, вроде ему сама Вильма давала, а может, и не давала… Он за нею, как телок за коровой, бегал, вроде как она его бабой была. А вроде и к другим шлюхам он ходил. Не поймешь их, воров. Как собаки живут, кто там кому дает — непонятно. А иногда они бранились, и он к дружку своему от нее на реку сбегал. Неделю там мог сидеть.

— К какому дружку? — насторожился Сыч.

— Иштван Лодочник. Собутыльник его, тоже вроде вор.

— А где он живет, ты не знаешь, конечно?

— Отчего же — знаю, — говорил трактирщик, — десять миль вниз по реке, там изгиб и остров, напротив острова рыбачий хутор, там он и живет. Ганса не зря Спесивым звали, он как с Вильмой пособачится, так материл ее и к Иштвану уезжал от гордости. А как неделька пройдет, у Вильмы дело какое наклюнется, так она за ним человека и посылала. Кого-нибудь из моих трактирных. Он малость остывал и приезжал. До новой распри.

Волков глянул на Сыча, и тот его сразу понял:

— Экселенц, ночь на дворе. Завтра поутру.

— На заре.

— На заре, — кивал Сыч, — я сержанта предупрежу, возьмем с собой. Чтобы не думали о нас как о разбойниках.

⛧ ⛧ ⛧

Сыч метался по хутору, лицо злое. Два домишки, и оба пустые. Сети в сарае. Лодки разные вокруг, пристань-мостушка. Баркас к ней еще встанет, а баржа уже нет. Хорошее место. Да вот нет тут никого.

— Недавно ушли, — говорил Фриц Ламме, озираясь. — Пепел в очаге еще не осел. Ночевали тут. Навоз у привязи свежий, кто-то конный был. След на дорогу не повел. Вдоль реки уходил, таился. А еще один на лодке, наверное, ушел. На песке от башмаков отпечатки до воды самой и след от лодки.

— Тот, что на коне, может, Ганс был?

— Может быть, он, а может, и не он, — пожимал плечами Сыч. — Разве угадаешь?

— Думаешь, знали о нас? — мрачно спросил Волков.

— Да Бог их знает, может, и предупредил кто, или сложилось так просто.

Кавалер поманил рукой сержанта, который стоял со своими людьми в сторонке. Тот быстро подошел.

— Говорил кому о том, что мы сюда едем?

— Нет, господин кавалер, — отвечал сержант.

— Говори без вранья, не то на дыбе спрошу.

— Да не говорил никому, как вы велели, даже людям своим не сказал. Да и некому мне говорить, никто и не спрашивал меня… Кроме лейтенанта.

Волков смотрел на него в упор и больше не задавал вопросы, сержант сам говорил:

— Путь-то неблизкий — пехом идти, пошел с ночи к лейтенанту, телегу с конем просить, он и спросил зачем. Я сказал, что с вами поеду на реку, Иштвана Лодочника ловить. Он дозволил телегу взять. И все, боле никому ни слова.

Сыч, подошедший к ним, услыхал конец рассказа и еще больше обозлился, но ругаться не стал. Отвел кавалера в сторону и сказал тихо:

— На лейтенанта грешите?

— А на кого же еще думать? — Волков был мрачен, не полюбился ему фон Вайгель.

— Ничего, есть у меня мыслишка одна.

— Ну, говори.

— Выворачивает меня, как подумаю, что сидит вон на том острове, — Сыч кивнул в сторону реки, — человек и смеется над нами, дураками.

— Считаешь, он там?

— А зачем ему далеко бежать, он перед нами чист. Это Гансу от нас прятаться нужно. Ганс и убежит подалее. А этому Иштвану долго скрываться резону нет. Уедем мы — он и вернется.

— Думаешь?

— Думаю. Чего ему там, на острове, ночевать-куковать, ночи-то у реки холодные, а тут домишко, печка, перина какая-никакая.

— Думаешь, стоит подождать его?

— Думаю. До утра не придет — так вернемся в город. Сейчас сделаем вид, что уезжаем, у дороги холм большой, за ним встанем. С холма того и реку должно быть видно, и хуторок его. Посидим на холме — поглядим, постережем до утра, зря в такую даль тащились?

— А на кой он нам сдался, этот Иштван? — сомневался Волков.

— Так никого больше нет, мало ли, разговорится. Может, скажет, куда Ганс поехал или где Вильма может быть. На безрыбье и рак рыба. Возьмем, а там уже и видно будет.

Волков оставил в гостинице Ёгана, болевшего после побоев, Эльза и монах тоже были там. Кавалер не взял теплых вещей, и сидеть до темноты тут, а потом возвращаться ночью в город ему не очень хотелось, но Сыч был прав.

— Ладно, на безрыбье и рак рыба, — согласился он. — Давай ловить этого Иштвана. Может, и получится.

Всего их было шестеро: он, Сыч, Максимилиан, сержант Гарденберг и двое его людей при телеге. Изобразив, что уезжают, они выехали на дорогу и, чуть проехав, свернули направо, к холму, который переходил в отвесный берег реки. Там, в кустах, люди Волкова и расположились. С холма и река, и рыбачий остров были прекрасно видны. Удобное место. Только вот ветрено стало, и ветер был северный, холодный. Но ничего, развели костер на склоне, чтобы с реки видно не было. Волков дал стражникам денег, те пошли к дороге, где телеги и подводы двигались непрестанным потоком и в одну, и в другую сторону, и там у пивовара сторговали пива. Лить было некуда, так по солдатскому обычаю лили его себе в шлемы. А у рыбака купили хороших рыб, совсем свежих, принесли и стали на костре их печь. К полудню сходили еще раз к дороге, купили хлеба. Обед вышел неплох, хоть соли не было и пиво быстро закончилось. А потом ветер поутих и тепло стало. Волкова разморило на солнце, он и задремал. Спал он хорошо, уже сумерки накрыли реку, и снова стало свежо. Кавалер проснулся и увидел, как стражники и Сыч доедали рыбу. Фриц Ламме тут же заверил, что господину хороший кусок оставили, но поесть он не успел, сверху скатился сержант и зачем-то шепотом сказал:

— Кавалер, свет в лачуге.

Они с Сычом и сержантом поднялись на вершину холма и присмотрелись.

— Ну вот, — Сыч был доволен, — говорил же, что вернется он к ночи.

Волков прекрасно видел, как в сгущающихся сумерках там, внизу, у реки, в небольшом окошке маленького домика горел огонек.

— Теперь не упустить его надобно.

— Да уж, второй раз он не вернется так скоро, — соглашался Фриц Ламме. — Значит, не упустим.

Пока съехали с холма да добрались до хутора, ночь настала такая темная, что хоть глаз выколи. Похолодало опять, с реки потянуло сыростью, а Сыч не торопился, все хотел сделать наверняка, чтобы не ошибиться, чтобы Иштван не ушел. Ходил сам вокруг хутора, приглядывался да прислушивался. Расставил стражников, к дороге одного, а к лодкам аж двух. Волкова и Максимилиана оставил верховыми на дворе, если лодочник побежит, а в дом пошел с сержантом. Тут же послышалась возня, ругань и грохот, свет погас в окне. Тогда кавалер и оруженосец спешились и пошли в дом, мало ли, подсобить придется. Но помощь их не понадобилась, только сержант пропыхтел из темноты:

— Свету, свету дайте. Не вижу, где вязать.

Максимилиан тут же нашел что-то, запалил. В лачуге стало светло. Тяжело дыша и матерясь, Сыч и сержант все-таки скрутили человеку руки.

— Ух и крепок, подлец, — тяжело отдувался Фриц Ламме. — Еле стреножили.

Они подняли человека с пола, тот был невысок, но плечист, чернявый, лет к сорока уже. Глаза карие, острые. Сам смотрит на кавалера и тут же думает, зачем его взяли.

— Это не Ганс? — с надежей спросил Волков.

— Нет, — отвечал сержант, — это Иштван Лодочник, тоже вор, но не Ганс.

Тем временем Максимилиан разжег лампу и из угла лачуги, из-под старых одеял, вытащил девчонку лет четырнадцати, одетую скудно и в плохой обуви. Стояла она спокойно и даже вроде не была напугана, щурилась от лампы и смотрела на кавалера.

— Так, — сказал Сыч, глядя на нее, — ну а ты кто? Никак дочь его?

— Нет, — отвечала девочка, немного стесняясь оттого, что столько больших и серьезных мужчин смотрят на нее, — я будто жена его, только еще не венчанная. Господин мой говорил, что к Пасхе венчаемся и стану настоящей женой.

Иштван молчал, все еще дышал тяжело после борьбы.

— А лет-то тебе сколько? — поинтересовался кавалер.

— Вам-то что за дело? — грубо спросил Иштван.

И тут же от Сыча получил тяжеленный удар в брюхо, под правое ребро, и тот ему еще приговаривал:

— Когда экселенц тебя спросит, тогда и говорить будешь, а пока жену твою спрашивают — ты молчишь. Понял?

У Иштвана ноги подкосились после удара, сержант едва удержал его, а Волков продолжил:

— Ну? Так сколько тебе годков?

— Того никто не знает, господин, — отвечала девочка, косясь на несчастного своего «мужа». — Благочестивая Анхен сказывала, что мне, наверное, четырнадцать. Пусть так и будет.

— Благочестивая Анхен? — удивился кавалер. — Так ты что, из приюта?

— Из приюта, господин, из приюта, — кивала девочка.

— А тут как оказалась?

— На Рождество приехала в приют госпожа Рутт и просила для хорошего человека жену помоложе, так благочестивая Анхен меня и предложила. Я с Рождества тут и живу.

Волков взял ее за подбородок, повернул к свету. Разглядел синяк.

— А муж твой бьет тебя?

— Нет, не бьет, господин мой добр ко мне, но иногда учит, когда я ленюсь или нерасторопна, учит, чтобы я хорошей женой ему была.

— А звать тебя как?

— Греттель, господин.

— Что ж, Греттель, поехали в город, — сказал Волков, — я там тебя еще поспрашиваю.

Девочку посадили в телегу, туда же кинули Иштвана, и по самой темноте двинулись обратно в город. Но долго ехать не смогли, ночь была совсем темной, остановились на ночлег в первом попавшемся трактире. Благополучно дождались рассвета и по первой росе продолжили путь в Хоккенхайм, прибыв в город уже к завтраку.

⠀⠀