Волков стоял у огромного зеркала в полный рост и рассматривал свои красные глаза. Были они страшные, но уже не настолько, как вчера. И сегодня, как встал, у него совсем не болела голова. Он с удовольствием мылся, надел чистое белье и шоссы — удивительно, как быстро он привык к ним. Ёган помог подвязать их. Кавалер всю жизнь носил штаны, как солдат или простолюдин, даже когда служил в гвардии, ведь шоссы стоили всегда намного дороже и под доспех штаны надевать было удобнее. Сейчас, с яркими шоссами, нарядный колет смотрелся бы лучше, но Волков помнил, что совсем недавно его старая бригандина спасла ему жизнь, остановив нож бандита, и решил надеть ее. Да и холодно еще было, а под бригантину все-таки можно пододеть теплую стеганку. Все бы хорошо, да вот вокруг зашитой раны рука была красна. И если ею шевелить хоть немного, она побаливала.

Покрасовавшись перед зеркалом, он уселся за стол, стал думать, что будет делать сегодня. Собирался наведаться к командиру городской стражи и ждал, когда Ёган принесет сапоги и подадут завтрак. Тут в дверь постучали.

— Входите, — сказал кавалер.

Вошел Максимилиан, поклонился:

— Доброе утро, господин, кони оседланы, я проверил, кормили их и чистили исправно.

— Хорошо, — задумчиво говорил Волков. — Любопытно, сколько стоит жить в этом постоялом дворе?

— Не знаю, господин, — отвечал юноша, — но люди тут сплошь почтенные. Сидят, завтракают сейчас внизу.

— И много их?

— Изрядно, господин, — говорил Максимилиан.

Кавалер удивлялся, что в таком дорогом месте много посетителей, но молодой Брюнхвальд не уходил.

— Что еще? — спросил его кавалер.

— К вам старуха пришла, распорядитель ее не пускает, а мне она не говорит, зачем пожаловала. Вас добивается.

— Что за старуха?

— Нищая.

Волков помолчал, потом указал на лежащий на комоде стилет:

— Дай-ка его сюда и зови нищую.

Юноша подал ему оружие и вышел. Положив стилет на красивую скатерть перед собой, он стал ждать. Скажи ему кто-нибудь еще год назад, что перед тем, как поговорить со старухой, он будет вооружаться, кавалер смеялся бы над таким дураком, а теперь ему это смешным не казалось. Повидал он уже разных баб, от которых кровь стыла в жилах. Да и одну такую только недавно встретил, и теперь после нее лечил глаза и руку. Поэтому со стилетом ему было спокойнее.

Максимилиан привел «старуху». Той оказалось лет тридцать пять, замордована она была, одежда совсем худая и зубов верхних половины не хватало. Говорила она так, что Волкову приходилось больше додумывать, чем слушать. Максимилиан стал за ней и морщился, видимо, от вони.

— Ну, зачем я тебе? — спросил кавалер после того, как она ему кланялась.

— Вы, господин рыцарь божий, — шепелявила баба, — я сама-то не слыхала, мне соседка сказывала, обещали деньгу, пять монет тому, кто скажет вам, где Маер есть.

— Кто есть? — не понял Волков.

— Маер, Маер, — с пришепетыванием говорила баба.

— Черный Маер, это который из банды Спесивого Ганса, — догадался Максимилиан.

— Он, он, молодой господин, — кивала ему баба. — Верно вы говорите.

Кавалер не верил своему счастью:

— И где же он?

— А вы сначала деньги дайте. Дайте пять монет. — Она не верила ему.

Волков пошел по коврам без сапог, взял из кошеля деньги, сел на свое место, положил монеты аккуратно на скатерть.

Баба сразу попыталась их схватить, но он накрыл деньги ладонью:

— Так, где он?

— Так дома у меня лежит, — баба просто изнывала от близости денег и уже готова была все сказать сразу, не дожидаясь, пока монеты окажутся у нее. — Давайте деньги, господин, я ж вам сказала.

— А вдруг он сбежал уже, пока ты сюда шла.

— Нет, не сбежал. И не сбежит, у него только к утру кровь перестала литься. Видно, кольнул его ножом кто-то намедни, лежит — еле дышит.

— Откуда кровь шла? — спросил Волков.

— Да из-под мошонки его текла и текла. Думала, сдохнет, а он здоровый как бык. Жив и жрать просит.

— А он тебе муж, что ли? — Волков убрал руку с денег.

— Да избавь Бог, племянник. — Баба торопилась, поднимала грязными пальцами монеты с богатой скатерти. — Чтоб он сдох. Мать его покойница, сестра моя, просила перед смертью приглядеть за ним, так он, как вырос, моего мужика забил до смерти. И меня мучил все время, управы на него не было. А как страже пожалуюсь, так они его вроде и возьмут, а глядишь — и отпустят на следующий день. А он опять ко мне и драться. А сейчас лежит смирехонький, серый весь.

— Ну поехали, покажешь, какой он серый, — сказал Волков и заорал: — Ёган, сапоги где?

— А может, без меня? — говорила баба, как упрашивала. — Потом он меня изведет, если узнает, что его я вам отдала.

— Он и так узнает, да не бойся, не изведет уже, — обещал кавалер. — Максимилиан, оружие возьми, арбалет. И с бабы этой глаз не спускай.

⛧ ⛧ ⛧

Ёган спрыгнул с коня, быстрым шагом дошел до лачуги, заглянул в окна, да в них не разглядеть было ничего. Он подошел и стал колотить в хлипкую дверь. Прислушался.

— Да не откроет он вам, — говорила баба, — валяется полудохлый. И в дверь не стучи, не заперта она.

Ёган открыл дверь, заглянул внутрь, он был настороже. К нему подошел Сыч, вытащил нож и первым вошел в лачугу. Сразу же вернулся к двери и крикнул:

— Экселенц, тут он один. Заходите.

Максимилиан снял болт с ложа, спустил тетиву. Волков слез с коня и пошел в нищий дом.

Света в лачуге почти не оказалось, малюсенькие окна были давно не мыты. Грязь вокруг и холод с сыростью, дом давно не топили. И воняло в нем гнилью, испражнениями и кровью. Кавалер как в молодость вернулся, точно так пахли лагеря разбитых армий.

Под мерзкими, заскорузлыми тряпками на убогой кровати лежал крупный черноволосый человек. Совсем недавно он был силен, а сейчас и вправду сер. Видно, как и сказала баба, кровь из него шла почти полтора дня.

Человек тот, как только глянул на Волкова, так, кажется, сразу узнал его. Вроде только что был при смерти, а тут глаз злобой налился. Лежал, сопел.

— Вижу, признал? — спросил кавалер, подходя к кровати.

Черный Маер не ответил, только зло смотрел.

— Молчаливый, значит. Сыч, а разведи-ка огонька, без него нам ничего говорить не желают.

Сыч подошел к мужику, пнул кровать и многообещающе сказал ему:

— Ты, братка, потерпи, ты только не подохни, пока я приготовлюсь. Уж дождись раскаленной кочерги, с нею-то тебе всяк веселей помирать будет.

— Чего тебе? — хрипло спросил мужик у Сыча. Видно, в нем он чувствовал своего, с ним мог говорить, не то что с господином кавалером.

— Меч где? — Сыч сразу сделался мягким, присел рядом с кроватью на корточки. — Найти нужно, вернуть, вещь ценная, но денег за нее вам много не дадут.

— У Ганса… он, — тяжело дыша и делая перерывы между словами, заговорил Черный Маер.

— А где Ганс?

— Ушел. Вильма… велела всем уходить из города.

— Вильма велела? Велела? Так это она у вас верховодила? И каково оно, когда вами мохнатка верховодит? А, брат?

Бандит промолчал. Насупился.

— Да расскажи, чего ты? — В словах Сыча чувствовалась жгучая насмешка. — Суровая она бабенка была? Кому из вас давала? Она вас, по случаю, затычки для себя вертеть не заставляла?

— Суровая… — зло сказал Черный Маер и задышал тяжело, — она бы и тебя затычки… заставила вертеть.

— Меня? — смеялся Сыч. — Так я, может, и не против бы навертеть ей затычек. — Вдруг он стал серьезен. — Только вот есть тут человек, который из вашей Вильмы сам затычку сделает, когда найдет ее.

— Не найдет, — Черный Маер даже фыркнул. — Вильма… не дура. Не найдете вы ее. Потому что… нету ее уже… в городе. А где… я не знаю. Хоть режьте… меня, хоть жгите…

— Выйдите все, — приказал Волков. Его уже бесил раненый бандит: подыхал, а заносчив был, и кавалер едва сдерживался.

Все покинули лачугу, а рыцарь подошел ближе и спросил, заглядывая Маеру в лицо:

— Обещаю, что не убью, если ответишь мне на один вопрос, всего на один.

— Спрашивайте, — сухо произнес бандит.

— Месяц назад останавливался в «Безногом псе» купчишка один с того берега, звали его Якоб Ферье, знаешь такого?

— Я… имен у них… не спрашивал, — говорил Маер. — Вильма с ними говорила. Нас… только для дела звала.

— Так помнишь купца?

— Нет, много их… было, разве всех… упомнишь.

— И что, всех убивали?

— Зачем? Только самых дураков и самых… жадных. Кто с добром… своим по-хорошему… расставаться не хотел. А так… чего зря душегубствовать. Вильма так вообще чаще… спаивала отваром.

— У купца того сумка была кожаная с бумагами. Может, помнишь?

— Не помню, она… хоть пол талера… стоила? — Бандит говорил все тяжелее и тяжелее.

— Нет, не стоила.

— Тогда… выбросили ее. Если, конечно… этого купчишку… мы оприходовали. А то… может… и не мы. Не мы одни… в городе… промышляли.

— А меч мой Ганс с собой взял?

— На кой черт он ему? Только внимание… привлекать. Тут… кому-то из скупщиков отдал… задешево.

— Кому?

— Да мне… откуда знать, тут сволочей этих… в городе больше… чем воров. Каждый трактирщик… да кабатчик… краденое скупают.

Волков все больше проникался неприязнью к этому человеку, он поднес к его лицу правую изрезанную руку с зашитой раной и с угрозой произнес:

— Я так ничего от тебя и не узнал, и это будет последний мой вопрос: ты меня изрезал, пока я от ведьминого зелья слеп был?

Вопрос был лишним. Кавалер не сомневался, что именно Маеру он воткнул стилет в мясо. А тот только нагло ухмыльнулся и ответил:

— Нет… Не знаю, кто… вас резал. Я внизу был… пиво пил.

— Пиво, значит? — Кавалер больше не мог сдерживаться.

Больным и израненным кулаком он врезал бандиту сверху вниз в морду, в нос, так, что слышно стало, как хрустнули кости и хлипкая кровать под бандитской башкой. Маер застонал. А Волков ударял еще и еще.

Под двумя последними ударами Черный Маер даже не шелохнулся, не кряхтел: он закатил глаза под веки, разинул рот с синими губами и, казалось, не дышал. Кавалер вздохнул глубоко и пошел на выход. Сапогом пнул дверь так, что та чуть не оторвалась, и зарычал:

— Сыч, разводи огонь, кали железо, жги эту сволочь, пока не скажет, где мой меч, или не сдохнет.

— Ёган, подсоби, — крикнул Сыч и чуть ли не бегом кинулся в лачугу и уже оттуда стал причитать: — Экселенц, да вы его, кажись, прибили.

— Не прибил, — отвечал Волков, стараясь держать себя в руках, — я его кулаком только.

— Господин, да вы с вашим кулаком и здорового убьете, а из этого и подавно дух вон, — продолжал бубнить Сыч.

— Жив он, — говорил кавалер, разглядывая больной кулак.

Шов на ране чуть разошелся, и одна за другой наземь скатились две капли крови. Волков подошел к монаху, тот сидел в телеге и делал вид, что его все происходящее не касается. Не любил брат Ипполит, когда у кавалера дурное расположение духа, уж больно страшно было с ним рядом. Но кулак кавалера он осмотрел и сказал с укором:

— Нельзя так, господин, рану беспокоить нельзя, последствия будут.

Волков и сам это знал, он глянул на Эльзу Фукс, что сидела за монахом в телеге и тоже старалась не смотреть на страшного человека. В сторону таращилась, на улицу, теребила конец платка и надеялась, что он на нее внимания не обратит, а Волков обратил:

— Монах, а эту шалаву сопливую чего мы с собой возим?

— А что ж, в гостинице ее оставить нужно было? Так я думал, лучше взять, а то убежит еще. А будет вдруг нужна вам, — отвечал молодой монах.

— Максимилиан, — позвал кавалер, — проводи девицу к этой… как ее… к благочестивой Анхен в приют.

— Меня в приют? — девушка перепугалась. — Добрый господин, не надо меня в приют. Оставьте меня, я домой пойду.

— Домой, — Волков глядел на нее с укором. — А жить на что будешь? Кормилицей своей торговать по кабакам пойдешь или думаешь, Вильма вернется?

— Не знаю, но уж лучше по кабакам, чем в приют, — отвечала Эльза, начиная плакать.

Волков, Максимилиан и брат Ипполит уставились на нее удивленно.

— И чем же тебе не мил приют? — спросил кавалер.

Девушка пожала плечами и, всхлипывая, сказала:

— Не знаю, не хочу туда, плохо мне там.

— Другим не плохо, а тебе плохо. Отчего так? — не отставал от нее кавалер.

— Не знаю, Анхен злая, бабы все злые. Матушка вроде как мешок лежит, а кажется, что злее всех. Глаза вечно таращит так, что сердце в пятки падает. А можно мне с вами? Я могу помогать вам, стирать, готовить или… — говорила Эльза.

— И много ты стирала? — кавалер взял ее руку в свою, поглядел на нее. — Что-то не похоже, что ты прачка.

— Ну, могу, если нужно еще что… — робко предложила девушка.

— «Еще что» — это ты про что? — Волков поглядывал то на нее, то на свою руку, с которой все еще падали капли крови.

Девушка мялась, глядела на него смущенно:

— Ну, если я вам приглянулась, могу девкой вашей быть. Или помогать вам с чем-нибудь.

— Девок разных в городе вашем толпы, на все вкусы есть, — отвечал кавалер, — и на мой вкус ты малость костлява. А хочешь помочь, так скажи мне, кому твоя Вильма мой меч могла продать.

— Скажу, — неожиданно произнесла Эльза, — а если сыщем ваш меч, вы меня в приют не отправите?

— Обещаю.

— Ладно, — обрадовалась девушка, — один раз осенью Вильма болела, сама не ходила — ее тогда Старая Мария порчами изводила, оттого ноги у нее пухли так, что в башмаки не влазили. И вот сказала она мне одну вещицу золотую в кабак к жиду Бройцу снести. А Бройц ее не взял, говорил, что с гербом она, ему такие не нужны. Говорил, мало ли мы кого благородного зарезали. Побоялся. И тогда Вильма велела вещицу эту нести к пекарю Кирхеру, тот ничего не боится, только цену самую низкую в городе дает. Тот берет все, что хоть пару крейцеров дохода даст.

— А что за вещица была? — спросил Волков.

— Да застежка для плаща, очень красивая. Вот я и думаю, может, вам у пекаря про меч спросить.

Кавалер ласково погладил ее по голове и пообещал еще раз:

— Найдем меч — при себе оставлю.

Эльза обрадовалась, Волков пошел в лачугу узнать, как там дела у Сыча.

— Нет, экселенц, толку не будет никакого, еле жив он. Я его в разум привожу, а он тут же опять теряется. Ничего спросить не успеваю, — говорил Фриц Ламме. — Куда уж тут железом его жечь?

Кавалер смотрел на едва живого бандита, брезгливо кривил губы и наконец принял решение:

— Ладно, поехали, девка сказала, что меч мог купить какой-то пекарь.

— Меч купил пекарь? — удивился Сыч.

— Поехали, проверим, что за пекарь, а этот, — кавалер кивнул на бандита, — пусть малость оживет — тогда опять с ним поговорим.

⛧ ⛧ ⛧

— Вот она, пекарня, — сказала Эльза, указывая пальцем на крепкие ворота и высокий забор, — тут пекарь Кирхер живет.

— Чего-то не пахнет здесь сдобой, — говорил Ёган, оглядывая высокий забор, — и вообще хлебом не пахнет, что ж это за пекарня такая?

— Ну-ка подсоби, — сказал ему Сыч, спрыгивая с коня и направляясь к забору.

Ёган понял, чего тот хотел, встал у забора и помог Сычу забраться на него. Ловкий Фриц Ламме спрыгнул на ту сторону, и сразу же послышался лай здоровенной собаки. Но кавалер не волновался за Сыча, тот и стаю собак перерезал бы, случись нужда. Вскоре за лаем послышалась ругань, но ворота уже открывались. Как только появилась возможность, во двор протиснулся и Ёган, достав тесак из ножен. Волков с удовлетворением заметил, что Ёган уже совсем не тот деревенский мужик, которого он встретил в убогой деревушке. За слугой во двор прошел и Максимилиан, тоже достал оружие. И уже после них, как и положено господину, чуть склонив голову, чтобы не задеть свод ворот, въехал и сам рыцарь божий.

Огромный пес рвал крепкую цепь и лаял без устали, там же сидел на земле мужик, держась за окровавленную голову, рядом валялась дубина. А над ним стоял Сыч, победно поигрывая кистенем, и говорил:

— Я ему говорил не баловать, а он лезет.

Во двор вошла и Эльза.

— Это пекарь Кирхер? — спросил у нее Волков.

— Нет, господин, это слуга его, — отвечала девушка. — Кирхер другой.

Тут же Ёган и Максимилиан пошли в дом, кавалер слез с коня и пошел следом.

Большая комната, в которой давно не пекли никакого хлеба, была завалена грудами одежды, обуви старой, седлами и хомутами, и даже крестьянскими инструментами — грабли и вилы тоже были тут.

За длинным столом у небольшого окошка стоял крепкий мужик, больше похожий на франтоватого возничего, чем на пекаря. Он был не удивлен, но насторожен, оглядывал вошедших недобро.

Максимилиан разыскал табурет, поставил его на середину помещения. Волков сел, вытянул больную ногу.

Тут и Сыч вломился, втащив за собой мужика с разбитой башкой. Бросил его на пол, огляделся и спросил:

— Ну, ты и есть тот самый пекарь Кирхер?

— Может, и я, а вот вы кто? — храбро отвечал хозяин.

— Давай так говорить будем, — предложил Сыч, — я спрашиваю, ты отвечаешь, а если ты спрашиваешь, — Фриц Ламме показал мужику кистень с небольшой свинцовой гирей, — вот этой вот гирей получаешь по сусалам.

Мужик только презрительно хмыкнул в ответ, и, заметив это, Сыч подошел к нему и с размаху врезал ему кистенем по ребрам, приговаривая:

— А это, чтобы ты не думал, что мы сюда шутить пришли, а ты тут будешь хмыкать.

Пекарь попытался закрыться от удара рукой, да попробуй от кистеня увернись. Гиря на веревке облетела руку и плотно шмякнула его по левому боку.

Мужик ойкнул и скрючился, хватаясь за бок.

— Что? Хрустнуло ребрышко-то, хрустнуло никак? — ласково интересовался Сыч. — Ну да ничего, у тебя их, ребер-то, много, на весь наш разговор хватит.

— Храбрые, я смотрю, вы люди, — тяжело дыша, говорил мужик, опускаясь на лавку. Он обратился к Волкову: — Вы бы, господин, своего человека угомонили бы, нельзя так с людьми, люди разные бывают. Иной раз ударишь вот так, а потом пожалеешь. Крепко пожалеешь.

— Уж не тебя ли мне бояться? — спросил Волков спокойно. — Уж не ты ли такой человек? Ну, отвечай, или велю все кости тебе переломать.

— Нет, не я… Не я, — говорил пекарь, пересиливая боль в боку и улыбаясь.

Волков дал Сычу знак, тот быстро подошел к мужику, дал тяжеленную затрещину ему по шее, уточнил:

— Ты пекарь Кирхер?

— Что ж так бьешь-то тяжело? — Мужик чесал шею.

— Говори. Или еще получишь.

— Я Кирхер. Я.

— А чего же ты, Кирхер, хлеб не печешь? Тебя все пекарем зовут, — недоумевал Волков.

— А я и не пек его никогда, я пекарню прикупил, так дураки стали меня пекарем звать.

— А кто ж ты, раз не пекарь? — продолжал кавалер.

Мужик морщился и врал:

— Из купцов я.

— Да брешет он, экселенц, — заявил Сыч. — Харя у него воровская. Из воров он, из тех, что поумнее, что деньгу скопили да скупкой краденого занялись. Авось не самому на разбой выбираться, пусть другие под петлей ходят, а этот решил тут сидеть да монету считать.

Кирхер глянул на Сыча, опять ухмыльнулся:

— Ишь, и не соврать даже. Все ты видишь.

— Да уж повидал таких.

— А нужно-то вам от меня чего? — спросил Кирхер.

— Ганс Спесивый тебе меч приносил, это мой меч, он у меня его украл. Верни мне мое, — сказал Волков просто.

Он не знал наверняка, так ли было дело, но говорил уверенно. И угадал.

— Приносил, только не взял я его.

— А почему?

— Он просил за него десять монет. Меч, конечно, богатый, стоит этих денег, только когда у него ножны будут, а без ножен его разве что скупщик хлама купит. Богатый господин, которого он может заинтересовать, без ножен не купит. Я и послал его к кузнецу Тиссену, тот может и хорошие ножны сделать, и меч купить, у него деньга не переводится. Все, больше не нужен я вам? Могли бы и так спросить, надо было мне из-за этого ребра ломать?

— Ёган, — сказал Волков, — веревку поищи, берем его с собой.

— Чего? Нет, уговора такого не было. — Кирхер напрягся, помрачнел.

— У меня с тобой никаких уговоров вообще не было, поедешь со мной и укажешь мне этого кузнеца.

— Не поеду.

Пекарь попытался вскочить. На краю стола рядом с блюдом лежал нож, он к нему потянулся, да Сыч смахнул нож со стола, а Кирхеру на горло накинул веревку, что соединяла гирю и рукоять кистеня, и стал душить пекаря так, что у того лицо вмиг стало синим, а Сыч еще приговаривал:

— Экселенц сказал поедешь — значит поедешь.

А Ёган уже тащил веревку и, как подошел к Кирхеру, которого душил Сыч, так дал пекарю кулаком в брюхо, и уже после этого они вдвоем повалили его на пол, почти без сопротивления выкрутили тому руки за спину и поволокли к телеге. Сыч еще и спрашивал его:

— А где нам кузнеца-то найти твоего?

Эльза Фукс испуганно смотрела, как к ней в телегу закинули Кирхера, а вот брат Ипполит ничему не удивлялся, он только подвинулся чуток, чтобы ноги пекаря ему не мешали.

И кавалер поехал дальше искать свой меч. Он подозвал к себе Сыча и сказал:

— Ты поговори с ним, надобно знать, где Вильма может быть. Меч мечом, но мы сюда не из-за него приехали. Нужно нам и про другой розыск не забывать.

— Так вы, экселенц, скажите, что ищем-то, мне бы знать, про что спрашивать.

— Спрашивай про купца Якоба Ферье, что месяц назад пропал в «Безногом псе». Нужно узнать, кто его убил и куда делись его вещи.

Сыч кивнул, кинул поводья своего коня Максимилиану, а сам сел в телегу и сказал ласково:

— Госпожа Эльза, пройдитесь пешочком, разомните ножки свои прекрасные, пока я с этим пекарем парой слов перекинусь.

Девушке повторять нужды не было, она и сама не очень хотела ехать в телеге, где лежал связанный Кирхер. Пошла за ними пешком.

Большие ворота на двор кузницы были распахнуты настежь. Тут стояли возы со снятыми для ремонта колесами и осями, звенели молоты, сновали работники, были тут и коновалы с конями, которым надобны новые подковы. Работы, видно, было много.

Кавалер пытался найти среди людей хозяина. Старшего. Кузнеца Тиссена. Он заехал на двор и стал оглядываться, а к нему сразу пошел здоровенный детина в кожаном фартуке, молодой и деловой, с молотком в руке. Руки у него как у некоторых ноги и силы огромной.

— Что вам надобно, добрый господин, — спросил детина.

Глядел он если не с вызовом, то уж точно без почтения. Не поздоровался даже, тем более не кланялся. Стоял, подперев бока, наглый.

— Просто смотрю, — отвечал кавалер.

— А смотреть тут нечего, авось не балаган. Выезжайте со двора и вон с улицы любуйтесь.

Волков опустил на него глаза, теперь разглядывал его пристально.

А тот не испугался, тоже взгляда не отвел, спокойно молотком поигрывал.

Неизвестно как — то ли по выражению лица кавалера, то ли просто догадался, но Максимилиан стал натягивать тетиву арбалета. Знакомо лязгнул ключ и затрещал, защелкал замок тревожно. Волков этого не видел, но прекрасно знал, что вот сейчас щелкнет особенно звонко, а это значит, тетива легла в замок и можно класть болт на ложе. Когда он услышал этот щелчок, спросил у здоровяка:

— Где кузнец Тиссен?

— А что вам за дело до кузнеца? — отвечал молодец, и это был уже открытый вызов.

— Ты бы, мордоворот, ответил лучше на вопрос, не злил бы моего господина, — крикнул Ёган.

— А ты помолчи, холоп, — отвечал здоровяк, — пусть твой господин отвечает, а с тобой мне говорить нет желания.

Волков все больше удивлялся этому городу. Народ тут был груб и не пуган. Вот так отвечать незнакомцам могли только уверенные в себе люди. Или крепко уверенные в городской страже.

— Смотри, дурак, — крикнул Ёган предупредительно, — с огнем играешь.

— Сам дурак, — огрызнулся здоровяк, — говорите, что хотите, или убирайтесь отсюда.

Ёган было хотел продолжить перепалку, но Волков остановил его жестом и произнес:

— Где кузнец Тиссен? Последний раз спрашиваю.

И тут здоровяк залихватски свистнул, да так звонко и громко, что все, кто был на дворе кузни, услыхали. Звон сразу стих, и со всех сторон стали к ним подходить люди. Мастера и подмастерья. Молодые и опытные, все с орудиями своего нелегкого труда. Их оказалось семь человек, остальные, видимо, были не кузнецами, а заказчиками, и смотрели на происходящее с интересом, но со стороны.

А к кавалеру неспеша подошел Сыч, принес из телеги секиру, сам стал, на копье оперся и заговорил ехидно, так, чтобы все слышали:

— Экселенц, что, опять вшивоту местную будем уму-разуму учить?

Все это он делал так естественно и обыденно, что многим подумалось, что и впрямь приехавшие занимаются этим чуть ли не ежедневно.

А еще они смотрели на кавалера, а тот выглядел страшно. Глаза красные, голова вся зашита, рука тоже, а все равно секиру держит крепко и привычно. Надменный взгляд человека, чье ремесло — война. И Волков наконец заговорил:

— Сыч, приволоки пекаря сюда.

Сыч тут же пошел за Кирхером, а остальные ждали, чем все закончится.

Когда пекарь был во дворе, кавалер спросил у него, указывая на здоровяка секирой:

— Этот вот кузнец Тиссен?

— Нет, — хмурился Кирхер. — Этот сын его старший, Вилли.

— Паскуда ты, — злобно ухмыльнулся сынок кузнеца и показал Кирхеру кулак, — погоди, получишь свое.

— Кто знает, где кузнец Тиссен? — громко спросил кавалер, оглядев присутствующих.

— Он за железом уехал, — отвечал самый старший из кузнецов, с окладистой бородой дядька. — Поехал к купцам на пристань, будет к вечеру.

— Ганс Спесивый принес ему меч, который у меня украл. Пусть кузнец тот меч вернет мне, я живу в «Георге Четвертом».

— Никакого меча мы не брали, — заявил сынок кузнеца Тиссена.

А Волков глянул на него и продолжал громко:

— А этого недоумка я с собой заберу, чтобы кузнец расторопнее шел ко мне.

— Никуда я не пойду с тобой, — грубо крикнул сын кузнеца.

Он повернулся было, чтобы уйти, но Волков дал шпоры коню, тот в два шага догнал сынка, и кавалер, легко дотянувшись, обухом топора несильно, чтобы не проломить голову, дал молодцу по башке. Здоровяк упал наземь, лицом вниз. Присутствующие кузнецы стали яриться.

— Что творишь, господин?

— Стражи не боишься, разбойник!

Один из молодых и ретивых кинулся к Волкову и схватил его коня под уздцы, и тут же поплатился за это. Сразу же в его плечо, под ключицу, впился арбалетный болт и вышел из лопатки кровавым наконечником.

— А, в меня стрелу кинули, гляньте, — заголосил по-бабьи молодец, хватаясь за оперение болта и выпуская упряжь коня кавалера.

Тот только ухмылялся, а конь заплясал, копытами едва не топча сына кузнеца.

— Зря ты так, господин, — с угрозой говорил бородатый кузнец.

А Волков с коня смотрел на кузнецов высокомерно, поигрывал секирой и говорил:

— Меч мой пусть Тиссен принесет.

Сыч с Ёганом крутили локти сынку кузнеца, тот даже не успел кровь с лица вытереть. Так и потащили его в телегу окровавленного. Он еще в себя не пришел, даже не сопротивлялся.

⛧ ⛧ ⛧

Эльза Фукс шла за телегой и уже не знала, что она хочет: вернуться в приют к благочестивой Анхен или остаться с этим страшным господином, у которого красные глаза и свирепые люди. Девушка косилась на двух мужчин, что молча лежали в телеге со скрученными руками. Еще эти мужчины были жестоко биты, а у одного вся голова в крови. А монаху, что управлял телегой, все равно, он на них и не глядел. Видно, видеть такую картину ему не впервой. И страшно стало Эльзе Фукс. И уже думала она, не пойти ли в ненавистный приют к святой старухе и строгой госпоже Анхен. А страшный господин ехал впереди, а за ним юноша, который Эльзе казался очень красивым в своем платье сине-белом с черной птицей на груди, в добрых сапогах и бархатном берете с белым пером. Он говорил Эльзе «вы», отчего она смущалась, и часто думала о нем, и смотрела на него украдкой. Может, поэтому девушка до сих пор была не в приюте, а шла за телегой по раскисшей дороге.

Волков дал знак Максимилиану приблизиться, тот пришпорил коня. Мальчишка был горд собой: он только что сделал первый свой выстрел из арбалета в человека и попал так, как хотел, и теперь рассчитывал на похвалу господина. Он поравнялся с кавалером, и тот заговорил:

— Хорошо попал. Молодец. Но впредь жди моей команды. Я поднял руку — ты приготовился. Я указал цель, опустил руку — ты выстрелил. Только в подобных ситуациях целься в ногу. Под одеждой может быть хорошая кираса, а ноги всегда видно, всегда.

— Я понял, господин, — кивал оруженосец.

Теперь он еще больше гордился собой.

А кавалер поехал к великолепной ратуше, ему нужен был командир городской стражи лейтенант Вайгель. У кавалера к нему было дело. И письмо.

⛧ ⛧ ⛧

— Господин лейтенант Вайгель? — Волков поклонился, протянул письмо от бургомистра и представился: — Кавалер Фолькоф.

Остальные титулы в воинской среде считались бахвальством.

— Фон Вайгель, — поправил глава городской стражи, тоже кланяясь.

Он происходил из хорошего рода, из городских нобилей. Куннеры из Вильбурга были известным домом, но взять себе имя Вильбурга никто бы не посмел. Вильбург являлся столицей земли Ребенрее, и такой титул могли носить только прямые отпрыски герцогов Ребенрее. Первый сын принца Карла именовался не иначе как фон Вильбург. А сейчас, пока сына у герцога не было, титул носил дядя герцога, поэтому семья лейтенанта не удостоилась приставки «фон». И лейтенанту пришлось купить маленький, убогий хутор Вайгель из четырех дворов, чтобы иметь право именоваться Отто Куннер фон Вайгель. И теперь он не забывал поправлять людей, если они произносили его имя недолжным образом.

В этом они с Волковым были похожи. Тому тоже очень хотелось получить к своему имени приставку, которая сразу говорит всем остальным, что перед ними человек благородный. А еще они оба вышли из воинского сословия. Хотя фон Вайгель никогда не был простым солдатом, тяжкого воинского хлеба съел тоже немало. Он взял у Волкова письмо и жестом предложил тому сесть. Прочел его и сказал:

— Бургомистр пишет, что за дело ваше радеют важные персоны.

— Полагаю, что так, — отвечал кавалер.

— Что ж, тогда в распоряжение ваше дам четырех людей и сержанта. Будет ли вам достаточно того?

— Будет, но сержанта прошу дать толкового, такого, который все и всех в городе знает.

— Будет вам такой сержант, да вы его знаете: он приходил за вами, чтобы в крепкий дом вас брать, — продолжал лейтенант вежливо. — Зовут его Гарденберг.

— Хорошо, что напомнили, мне также нужен будет доступ к тюрьме, я уже двух людишек взял, мне бы под замок их посадить.

— Коменданта Альбрехта известят незамедлительно. Крепкий дом будет в вашем распоряжении, — заверил лейтенант фон Вайгель. — А пока не желаете ли вина?

— Недосуг, — отвечал Волков. — Занят сейчас, а вот если вы составите мне компанию за ужином, буду рад с вами выпить. Я остановился по доброте бургомистра вашего в трактире «Георг Четвертый», а кухня там хороша.

— Изрядно хороша, обязательно приду, — обещал глава городской стражи.

Лейтенант не то чтобы очень хотел ужинать с этим рыцарем, пусть даже и в прекрасной гостинице с отличной кухней, — ему по должности требовалось знать, зачем сюда приехал этот человек, ведь наверняка и бургомистр его об этом спросит. Но и Волков не совсем бескорыстно приглашал лейтенанта, он тоже кое-что хотел выяснить.

В общем, два старых вояки, два тщеславных хитреца собирались друг друга пытать за ужином. На том и раскланялись в предвкушении встречи.

А сержант Гарденберг встретил Волкова тут же и сразу спросил:

— Господин кавалер, какие будут приказы?

— Никаких сегодня, завтра жду вас на заре у «Георга Четвертого». Станем производить розыск.

— Кого будем искать? — интересовался сержант.

— Мой меч, — отвечал Волков, разумно полагая, что говорить сержанту о настоящем деле не нужно.

⛧ ⛧ ⛧

Комендант Альбрехт носил панцирь и меч. Этот бойкий и здравый старик лет шестидесяти с белыми усами был уже в курсе и сразу отвел пекарю Кирхеру и сынку кузнеца камору. Обещал следить за ними, как за «своими детьми».

После того как пленников сдали коменданту, кавалер поехал в гостиницу, но по дороге сказал Максимилиану:

— Езжайте в лодочную мастерскую и скажите хозяину, что больше мы у него жить не станем, пусть вернет два талера из трех, что я ему дал.

⛧ ⛧ ⛧

Вернувшись в гостиницу, он распорядился об ужине, но немного перекусил, чтобы не сбивать аппетит, потом разделся и лег. Почувствовал себя нехорошо, опять начинала болеть голова, а ведь раньше такое с ним случалось крайне редко. Видно, сильно его ударили. В соседней комнате, в столовой, Ёган чистил одежду кавалера, и ему взялась помогать Эльза. Он послал ее мыть господину сапоги. Сыча не было видно; монах пришел справиться о здоровье, опять глядел его руку. Волков так и задремал незаметно и спал до вечера, пока Ёган его не разбудил, сказав, что пришел лейтенант и что распорядитель спрашивает, когда подавать ужин.

Кавалер просыпался с трудом, уж больно не привык он к господскому сну днем. Он спросил слугу, не приходил ли кто к нему — все надеялся, что, может, кузнец принес меч. Но Ёган сказал, что никто не приходил. Тогда Волков оделся в лучшую одежду и велел просить лейтенанта. А в столовой с удивлением обнаружил Эльзу в красивом бордовом платье доброго сукна. Девушка причесана была и чиста.

— Чего ты тут? — хмурился спросонья кавалер.

— Ёган сказал, чтобы прислуживала вам за столом и полезной была.

Волков ничего не ответил, согласился молча, а тут и лейтенант фон Вайгель пришел, и они сели ужинать. Блюда приготовили им отменные, и вино в трактире было прекрасным. Но когда воины выпили, они перешли на солдатское пойло — на пиво. И пили пиво, пока не разошлись, а разошлись они, когда уже ночь настала.

⛧ ⛧ ⛧

Когда Волков и фон Вайгель еще рассказывали друг другу, где и с кем служили, бургомистр уже собирался ложиться. Но тут лакей доложил, что письмо принесли, и он затрепетал сердцем. Некогда он также получал такие поздние письма, и теперь все время ждал их. Ждал с нетерпением. Он с радостью узнал дорогой почерк — тот был плох, буквы разные, словно писал ученик, линии строк не выдержаны, да и ошибки в словах бросались в глаза, но это совсем не волновало бургомистра.

— Одеваться, — крикнул он лакею, едва развернув письмо.

Да, его звали на встречу. На свидание. А куда еще могут звать на ночь глядя? На свидание, которого он ждал еще с осени.

— Конюху вели, чтобы запрягал, а жене скажи, пусть молится и ложится без меня. Я по делам. Скажи, к банкиру поеду, если спросит, куда я.

Собирался господин, нервничал, нужно ехать было скоро, а он все платье выбирал: то колет не тот, то шоссы не в цвет, то цепь вульгарна. Едва собрался, и все впопыхах. Сел в карету и поехал, кучеру даже говорить не пришлось куда, тот и сам знал.

Ночью стражников по городскому уложению в кабаки и трактиры пускать воспрещалось настрого. Ночная стража пить садилась и пила всю ночь, с девками, и играла в кости. А улицы не охраняли от злого люда. Теперь большой штраф грозил тому кабатчику, кто пустит стражников ночью, и они стояли у входов в кабаки, под фонарями, куда им пиво разносчики и выносили.

Где-то орали гуляки, визгливо смеялись распутные бабенки, собаки лаяли, а по городу ехала великолепная карета бургомистра. Фон Гевен волновался как юноша, хотя виски его давно были седы.

Наконец кучер остановил карету возле красивого забора, в тридцати шагах от ворот — он и раньше так останавливал. Дальше бургомистр всегда шел пешком и теперь пошел. Остановился у двери, вздохнул взволнованно и постучал негромко.

Ему отворили сразу, словно ждали его. Привратник Михель низко кланялся, запер дверь и повел господина бургомистра в дом. Они шли тихо, не переговаривались, как ходили много уже раз.

Михель стукнул для приличия в нужную дверь. Оттуда красивый женский голос произнес:

— Входите.

Михель распахнул дверь и так проворно отвел глаза, словно из темноты на солнце взглянул или до смерти боялся увидеть что-то. А господин фон Гевен, бургомистр, не отвернул глаз, он затем и приехал.

В просторной комнате с большой кроватью у стола стояла в одной нижней рубахе сама благочестивая Анхен. Стояла она обеими ногами в медном тазу, высоко подобрав полу рубахи, а служанка ее, Ульрика, мыла ей ноги. В подсвечнике горело сразу пять свечей, было светло. Привратник Михель, все еще отворачиваясь, чтобы, не дай бог, не глянуть, закрыл за собой дверь. Бургомистр не мог отрывать от прекрасной женщины взгляда, а она, видя, как он смотрит на нее, еще выше подобрала подол, так, что ему открылось то, что только мужу дозволено. Женщина улыбнулась и сказала:

— Чего смотришь так ошалело?

— Уже забыл, какая ты. Не зовешь меня с осени.

— А ты что, дни считаешь, что ли?

— Считаю.

Она вышла из таза и села в кресло. Служанка взяла полотенце, но бургомистр подошел, забрал у нее полотенце, встал перед красавицей на колени и стал сам вытирать ее ноги. А она, не стесняясь, не прятала от его взгляда себя, напротив, не давала рубахе прикрыть то, что скрыто быть должно. А служанке велела коротко:

— Поди.

Та поклонилась и ушла. Бургомистр как ждал этого, сразу потянулся к роскошному телу губами. Красавица его голову оттолкнула, а ноги сдвинула и подол рубахи опустила. Встала. Надела туфли.

— Отчего ты зла так? — удивился бургомистр, тоже вставая.

— Не зла я, — просто отвечала Анхен. — Просто матушка волнуется, а когда она волнуется, то и мне не до ласк.

Она встала у зеркала, взяла щетку, принялась расчесывать волосы. Он подошел, обнял сзади, стал трогать ее груди, сжал их крепко. Они оказались как камень твердые, тяжелые, горячие — молодые. Она была не против, смотрела на него с ухмылкой через зеркало да волосы свои волшебной красоты чесала.

— Отчего же ты так зла со мной, — сопел от возбуждения бургомистр. — Отчего не зовешь меня?

Он попытался задрать ей подол рубахи, но этого она не позволила сделать. Оттолкнула его и со смехом сказала:

— Пыл-то свой убавь. Не для того тебя звала.

— А для чего же? — не понимал он.

— Говорю же, матушка волнуется, ты мне писал сегодня, что рыцарь приехал в город, от вельможи какого-то. Розыск какой-то чинить.

— Писал, — нехотя говорил фон Гевен.

— Так вот этот рыцарь у меня сегодня был. Матушку разволновал он. — Она вдруг сделалась строга и холодна. — Она сказала, что рыцарь этот зол. Зол и опасен нам.

— Да какая в нем опасность? Мошкара, — отвечал небрежно бургомистр. — Приехал и уедет.

— Молчи, дурень! — вдруг резко и грозно крикнула Анхен. — Слова матушки под сомнение берешь? Или ошибалась она хоть раз?

Фон Гевен помрачнел. Он и вправду не мог вспомнить, когда ужасная старуха хоть раз ошиблась.

— Молчишь? То-то, впредь не смей в словах ее сомневаться. Вызнай, зачем он приехал, дай ему это, и пусть уедет из города, денег дай ему. Золота дай. Только чтобы не было его тут.

Анхен подошла к столу, скинула с себя рубаху, присела на край, ноги развела, стала сама себе груди трогать, словно взвешивала, улыбалась бургомистру и продолжала говорить:

— А еще матушка велела сказать, как проводишь злого человека, так придешь ко мне, будешь брать меня, сколько захочешь. А может, и две ночи будешь ложиться со мной.

— А может, сейчас? Не могу, сгорю я, — клянчил бургомистр.

— Ульрика, — крикнула благочестивая Анхен и, когда служанка отрыла дверь, продолжила: — Пусть господин бургомистр возьмет Бьянку или еще кого из наших дев, а то его еще удар хватит.

Бургомистр не уходил, стоял, смотрел на нее. Анхен была прекрасна. Так и сидела на краю стола с раздвинутыми ногами, трогала свою грудь, только вот глаза холодны. Ульрика стояла рядом с ним и ждала.

Но господин фон Гевен не уходил, еще надеялся на благосклонность. Но напрасно.

— Ступай, — повелительно сказала красавица, — не то велю и вовсе погнать тебя домой, к жене. А может, и вправду к жене тебя отправить?

Бургомистр склонил голову и пошел, как на казнь. Анхен улыбалась ему вслед, хотя на сердце ее было тревожно. Чувствовала она, что добром приезд рыцаря этого может и не кончиться.

⠀⠀