Вдоль забора сидели люди, хоть и совсем не жарко было на улице. Богомольцы-паломники, что таскаются вечно по святым местам, старухи, хворые, увечные, бабы с детьми. Одни молились, другие ели крохи последние из тряпицы, третьи кутались в лохмотья и дремали на ветру. У ворот стояла пара дюжин человек в надежде, что пустят до святой. Люди слушали какого-то болтуна-проповедника, призывающего каяться. Волков слез с коня, Максимилиан и Сыч распихали перед ним людишек, давая возможность пройти к двери. Ёган был при лошадях, а монах, которого тоже взяли на случай, если ведьму удастся схватить, остался в телеге. Сыч рукоятью ножа начал стучать в красивую крепкую дверь.

— Отворяйте, — орал он.

В двери распахнулось малое окошко, такое малое, только чтобы лицо и было видно, и из него заговорил мужичок:

— Чего вы? Матушка почивает, принимать и благословлять не будет сегодня. Ступайте.

— Отворяй, говорю, кавалер Фолькоф желают поглядеть на ваш приют и поговорить с вашей главной, — продолжал Сыч.

— Говорю же, почивает она, приходите к вечеру. — Мужичок попытался закрыть окошко, да Волков засунул в него руку и схватил упрямца за одежду.

— Отворяй, не нужна мне твоя матушка, — грубо сказал он, — отворяй, или через забор перелезем и кости тебе поломаем.

— Не велено, — блеял мужик, пытаясь вырваться.

А рука у кавалера была слаба еще и порезана вся, не удержал он его. Мужичок вырвался и напутствовал их с достоинством:

— Не балуй. Говорю, не велено, так идите с Богом.

⛧ ⛧ ⛧

…Кавалер глянул на Сыча, кивнул головой: давай.

Тот понял, позвал Максимилиана:

— Подсоби-ка.

— Чего вы удумали? — Привратник через окошко пытался увидеть, что там делают эти люди.

— Сейчас-сейчас, — обещал ему Сыч, — сейчас узнаешь, что мы тут удумали, когда кости твои хрустеть будут.

— Открывай по-хорошему, последний раз прошу. — Волков был строг, но спокоен.

И мужик вдруг согласился:

— Открываю, супостаты вы.

Лязгнул засов, Максимилиан толкнул тяжелую дверь, вошел и грубо отпихнул мужика с прохода, шедший за ним следом Сыч поднес привратнику к носу кулак.

— Я тебе… — пообещал он.

— Да чего вы? — бубнил мужик.

— Кто таков? — грубо спросил Фриц Ламме. — А?

— Михель Кнофф я.

— Привратник?

— И привратник, и истопник, и дворник тут.

А Волков шел в дом, Максимилиан спешил за ним. Они поднялись на пару ступеней, отворили дверь и вошли в большую залу. Тут был камин нетопленый с печкой, окна под потолком стекленые, длинный, чистый, свежескобленный стол, за которым две молодые женщины в одинаковых платьях и чепцах лущили фасоль и с удивлением уставились на вошедших мужчин.

Привратник Михель Кнофф семенил за Волковым и говорил просяще:

— Господин, не надобно вам сюда, тут приют бабий, тут мужчинам недозволено. Тут, почитай, монастырь.

Кавалер остановился, глянул на него и спросил:

— Кто тут старший?

— Так то матушка, но она скорбна болезнью, а ей помогает благочестивая Анхен. Она тут все дела и ведет.

— И где она? — спросил кавалер.

И тут что-то изменилось вокруг. Словно света больше стало, или тепла в прохладном зале прибавилось, или солнце вышло и греет и светит на всех. И услышал кавалер за своей спиной красивый женский голос:

— Здесь я, добрый господин.

Он обернулся и увидал прекрасную, по-настоящему прекрасную молодую женщину. Была она свежа, чиста и лицом, и одеждой, из-под накрахмаленного чепца смотрели на Волкова огромные глаза цвета дождевой тучи, серые-пресерые. А ликом она была такой, какими ангелы должны быть. Благочестивая Анхен потупила взор и присела низко, Волков тоже ей кланялся, и Сыч кланялся, а Максимилиан стоял истуканом, рот разинув, и смотрел на нее.

Тут она подняла глаза на кавалера, глянула ему в лицо, прямо в глаза, и словно увидела, узнала там что-то. Торопливо отвела взгляд, перевела его на лоб и свежий шов.

Волков поглядел на Сыча случайно и опять увидел его красные и страшные, без белков, с кровью глаза. И понял, что его собственные немногим лучше, вот женщина от них взгляд и отвела. Не очень-то приятно смотреть на такое.

А она заговорила своим удивительным голосом, чистым, звонким, который хочется слушать и слушать:

— Меня зовут Анхен, я помощница матушки нашей, настоятельницы приюта, благочестивой Кримхильды.

— Я Фолькоф, рыцарь божий. А это люди мои, — слегка растерянно отвечал Волков.

— Рыцарь божий Фолькоф и вы, добрые люди, надобна ли вам помощь? Вижу раны на вас, может, мази и лечения вам требуются? Или благословение матушки нашей? Многие рыцари перед войной приходят к нам за благословением.

— Нет, ничего такого, — медленно отвечал кавалер, позабыв, зачем он тут.

— Может, еда вам надобна? У нас добрая еда, — продолжал этот ангел, ласково ему улыбаясь.

— Нет-нет, не голодны мы, — отказывался от всего кавалер, хотя Сыч бросал на него возмущенно-удивленные взгляды.

— Добрые люди, — теперь благочестивая Анхен улыбалась, словно извиняясь, — ночлега или постоя предложить я вам не могу, это женский приют. Мужчинам здесь останавливаться — не к чести нашей.

— Нет, нам не нужен постой. Мы здесь по другому делу.

Кавалер поглядел на Сыча: тот не смотрел на благочестивую Анхен. А Максимилиан так все еще и стоял с раскрытым ртом: совсем мальчишка обалдел от такой красоты, или даже не от красоты, а света, что шел от этой молодой женщины.

— Что ж вас привело к нам, добрые господа? — спрашивала у него девушка.

И тут Волков почувствовал, что не хочется ему искать здесь Шалаву Вильму, даже говорить тут о ней не хотелось. Но отступать кавалер не собирался. Раз уж пришел — нужно искать, и как бы ни была прекрасна, добра и благочестива та женщина, что стояла перед ним, он спросит у нее то, что требуется спросить.

— Вчера в трактире «Безногий пес» женщина опоила купца, хотела его грабить, а как мы ее остановили, так она позвала бандитов, одного мы убили. Но остальные ушли, и она ушла. Сказали нам, что живет она тут. Зовут ее Вильма. Хочу забрать ее.

— Добрый рыцарь, — отвечала девушка, — Вильма жила с нами, но перед Рождеством мы просили ее уйти. Больше она сюда не приходила.

— Просили уйти? — повторил за ней кавалер. — И что ж, вы теперь не знаете, где она живет?

— Отчего же, знаем, она купила дом. Там и живет. Дом небольшой, но красивый, стоит у городского колодца, что у Северного рынка, сам дом выбелен, а стропила черны. Вы его сразу узнаете.

— А за что ж вы ее погнали? За блуд? Дом купила? — удивлялся кавалер.

Попробуй купи дом в таком богатом городе, как Хоккенхайм. Видно, эта Вильма при деньгах была.

— Нет, мой господин, за блуд мы жен не гоним и не судим, нет среди нас таких, которых сей грех миновал, — твердо сказала благочестивая Анхен, — каждая сама пред Богом за свое ответит, а мы лишь кров и хлеб даем, говорим да уговариваем не грешить. Да смотрим, чтобы к причастию все ходили. А уж как какая жена себе хлеб ищет, то не нам судить. Есть среди нас те, что кухарками работают или няньками, но есть те, что и блудят. Мы не журим, Бог им судья.

«Неужто и ты блудила? — думал Волков, глядя на эту удивительную девушку. — Где же те места, в которых такие ангелы отдаются?»

Ему так неловко от этой мысли стало, что начал он левой рукой по привычке эфес меча искать, тот всегда успокаивал его. А меча-то и не было. Рука как в пустоту упала. Тогда он собрался и спросил:

— А за что же вы Вильму погнали, раз не за блуд?

Благочестивая Анхен глянула на Максимилиана, на Сыча и вдруг положила кавалеру свою руку на плечо и повлекла его в сторону. Отвела на три шага, приблизилась так, что он дыхание ее чувствовал, и заговорила тихо:

— Матушка наша увидела, что нечиста она стала.

— Нечиста? — не понял кавалер.

— Перестала она в церковь ходить, — отвечала красавица, — все отнекивалась, говорила, что недосуг ей.

— А, так вы поняли, что она ведьма, — догадался Волков.

— Тсс, — благочестивая Анхен поднесла палец к губам своим. — Не говорите сие громко. Никто слышать не должен. Большой укор нам, что в доме своем не разглядели мы нечистую.

Волков понимающе кивнул, а девушка продолжала:

— Матушка печалится оттого сильно до сих пор. Я и сама не могу понять, как я не видела ее, а уж поводы думать были. И серебро у нее водилось, и недобрыми мужами она верховодила. И хозяева заведений, кабатчики, люди алчные и нечестные, ее не иначе как «госпожой» величали. Я такое сама слышала. В общем, просили мы ее уйти, а она в ругань, проклинать нас стала, матушку хулить. — Девушка перекрестилась. — Слава Богу, ушла. Но думаю, зло на нас затаила. Вы бы взяли ее, добрый господин, нам бы так спокойнее было.

— Пойду искать ее, — сказал кавалер. — А можно мне вашу матушку поглядеть?

— Конечно, — сразу согласилась благочестивая Анхен. — Думаю, не спит она, благословит вас. Пойдемте, и вы пойдемте, добрые люди, — она позвала Сыча и Максимилиана, — матушка Кримхильда и вас благословит.

Их повели в удивительно чистую и светлую комнату, в которой стояла большая кровать, и все было на ней белоснежным — и перины, и простыни. Рядом с кроватью сидела молодая женщина в таком же платье и чепце, что и благочестивая Анхен, а под периной лежала старуха. От старости лицо ее сделалось темным, нос большой, глаза навыкат, а узловатые, как корни деревьев, руки поверх перины. На матушке была чистейшая рубаха и накрахмаленный чепец.

Анхен подошла к кровати, присела быстро, встала и сказала:

— Матушка, рыцарь божий и люди его ищут благословения вашего.

Старуха уставилась на вошедших мужчин, оценивая их и ничего не произнося.

— Матушка просит вас подойти, — сказала Анхен, — юноша, идите первым.

Максимилиан, волнуясь, приблизился к кровати, благочестивая Анхен опустила его на колено, сняла его берет, наклонила ему голову, и после этого рука старухи легла юноше на темя, провела по волосам.

— Все, матушка благословила вас, — сказала Анхен молодому человеку, — ступайте. Теперь вы, добрый человек, — позвала она волнующегося не на шутку Сыча, — придите.

С ним была проведена та же церемония.

А матушка не поглядела даже ни на юношу, ни на Сыча, она смотрела и смотрела своими старушечьими глазами только на кавалера, словно пыталась в нем узнать кого-то.

— Рыцарь, прошу вас, пройдите к матушке, — пригласила его Анхен.

— Она не говорит? — спросил кавалер, тихо приближаясь к старухе.

— Нет, но все слышит и, когда хочет, сообщает мне свою волю, — отвечала молодая женщина. — Встаньте на колено, господин.

Легко сказать «встаньте на колено», когда ты молод и здоров. А когда у тебя нога болит уже почти год и ты лишний раз это колено ни гнуть не хочешь, ни вставать на него, чтобы боль ненароком не вызвать, то эта задача не так уж и проста будет. Он с трудом опустился на колено возле кровати, а правую, изрезанную руку положил на край перины, склонился. Он ждал, что матушка положит ему руку на голову, а произошло другое.

Случилось удивительное. Старуха схватила его за руку, да так крепко, как не ожидал он совсем от старой женщины. Этого, видно, и благочестивая Анхен не предполагала, она смотрела с удивлением и ничего не предпринимала, выжидая, чем все кончится.

А матушка, не выпуская руку кавалера, стала хрипеть, словно сказать что-то пыталась ему. Глядела неотрывно на него и все сильнее сжимала руку.

Волков не то чтобы испугался, а почувствовал себя как-то неуверенно, неловко. И тут матушка начала кашлять. Анхен стала гладить ее по той руке, которой она сжимала руку кавалера, и приговаривала:

— Матушка, отпустите его, отпустите.

Старуха наконец ослабла, выпустила его руку. Кавалер с трудом встал с колена. Благочестивая Анхен принялась выпроваживать мужчин из покоев, она была взволнована:

— Растрогали вы чем-то матушку, как бы припадка не было, ступайте, ступайте. Пусть поспит.

Волков, Сыч и Максимилиан кланялись старухе уже на выходе.

Анхен проводила их до ворот, но была так перепугана чем-то, что прощалась коротко, а как дверь за мужчинами привратник Михель Кнофф закрыл, так она поспешила вернуться в покои матушки Кримхильды. Стала на колени возле ее кровати, взяла руку старухи в свои руки и заговорила:

— Матушка, скажи, кто это был? Что за человек? Чем страшен он так?

Старуха кряхтела в ответ да косилась на нее. Но девушка словно понимала ее, кивала согласно. Еще одна молодая женщина, что сидела здесь же возле кровати, по лицу Анхен видела, что та все больше и больше волнуется. Наконец Анхен встала с колен и сказала:

— Марта, матушка просит тебя выйти.

Повторять нужды не было, Марта тут же встала и покинула комнату, а Анхен подошла к двери и заперла ее на засов. Старуха все еще что-то хрипела, но красавица не глядела в ее сторону, она стала быстро сбрасывать с себя вещи на пол. Разделась догола и полезла под кровать, вытащила из-под нее ларец, отперла его ключом и оттуда достала красный бархатный мешок, с которым бесцеремонно уселась на кровать к матушке, и из мешка извлекла белый, как молоко, стеклянный шар. И стала в него смотреть, медленно приближая шар к глазам. Старуха все кряхтела и кряхтела, но благочестивая Анхен на нее внимания не обращала, все глубже погружаясь в шар.

⠀⠀