Он и позабыл, что совсем недавно был слеп, открыл глаза, и словно песка в них с размаху кинули. Зажмурился, привыкая. Снова открыл. И желтыми пятнышками из темноты — они. Волков лежал в телеге, тепло укрытый, и смотрел на небо в звездах. Глаза слезились, и разглядеть эту пыль на небе он не мог, но он знал, что это звезды. Голова болела, его тошнило, но не сильно. За правым ухом что-то дергало и саднило, и вся одежда под бригантиной была липкой. Стеганка, пропитавшись кровью, пристала к коже там, где рубахи нет. Старое, забытое уже чувство.

Монах и Максимилиан разговаривали, искали двор лодочника, да в темноте найти не могли. Сыч тоже принимал участие в разговоре, направлял их, но больше ныл и бранился их бестолковости. Боялся, что слепым останется, донимал монаха разговорами о лечебных глазных мазях. Волков подумал сказать ему, что уже видит немного, но не смог. Вернее, говорить не хотелось совсем, как-то тяжко было и за ухом саднило, а вот лоб почти не болел.

Нашли наконец лодочный двор, цепной пес разбудил хозяина.

Тот малость испугался, увидав телегу с ранеными людьми, но потом вместе со своей бабой стал помогать. Принесли тряпок чистых и со всего дома светильники, грели воду, помогали вытаскивать Сыча и кавалера из телеги. Косились на Ёгана. Думали, что мертвец, пока тот не стал буровить что-то в пьяном сне.

А Сыч ныл и причитал, молил Бога, чтобы зрение вернул, пока монах не одернул его:

— Хватит, господин уже прозрел.

— Экселенц, вы правда видите? — с надеждой спрашивал Фриц Ламме.

— Вижу, — сипел кавалер, усаживаясь на табурет.

— Хорошо видите? — не отставал Сыч.

— Оставь господина, — строго сказал брат Ипполит, — он изранен, ему сейчас не до разговоров. Прозрел он, и ты прозреешь.

Монах осветил лицо Волкова, заглянул в глаза и ужаснулся:

— Господи, сохрани, Пречистая Дева.

— Что? — спросил кавалер.

— Красные целиком глаза, белого нету, ни одной кровяной жилы целой нет. Я для вас с Сычом мазь и капли сделаю.

— Когда? — тут же поинтересовался палач.

Но монах его проигнорировал, он осматривал голову кавалера.

— Лоб шить придется? — спросил Волков.

Жена лодочника, опрятная, спокойная баба, теплой водой и тряпкой смывала засохшую кровь с лица и шеи кавалера.

— Лоб пустое, — монах оглядывал его со всех сторон, — он у вас крепкий, два стежка, и все, а вот голову придется шить как следует, у вас ее до черепа разрезали за ухом, от макушки и до шеи.

Теперь кавалер понял, откуда у него столько липкой крови за шиворотом.

Видно, достал один из ударов ножа, что сыпались на него сверху.

— И руки тоже зашивать надобно, — продолжал брат Ипполит. — Тут стежок и тут стежок, все латать придется. И на правой руке, вот тут, надобно. А эти порезы просто смажем.

— Экселенц, как же вас там кромсали-то? — спрашивал Сыч. — Как вас не убили?

Волков этого не знал и ответить не мог, не до похвальбы ему было сейчас. Плохо ему было. Но за него ответил Максимилиан:

— Господин одного из них убил, располосовал от плеча до пуза, а еще и ранил кого-то. Я когда к покоям шел, вся лестница в крови была. И коридор.

— Ишь ты, а я и не помню ничего, — говорил Сыч. — Ведьма нам в глаза порошок дунула, а потом люди пришли, ударили, и все.

— Ведьма? — спросил Максимилиан. — Что за ведьма?

— Так, тихо вы, мешаете мне, — оборвал разговор монах. — Максимилиан, держи светильник вот здесь, чтобы рану видно было. Господин, сейчас я буду волосы вам выбривать за ухом — наверное, больно будет, вы уж крепитесь.

Жена лодочника, он сам и Максимилиан держали светильники, напряженно молчали, Сыч вздыхал, где-то недалеко храпел Ёган, а кавалер с трудом дал согласие:

— Давай, брей. Мне не впервой.

Брат Ипполит приступил.

⛧ ⛧ ⛧

Зелье, что дал ему монах, было не снотворным, а черт знает чем. Выпил его кавалер на ночь и не уснул, а перестал существовать. Ни боли не чувствовал, ни снов не видел, не слышал ничего.

Только уже за полдень открыл он глаза, как из омута вынырнул.

В сарае холодно — хоть укрыт Волков был изрядно, а все равно холод его доставал. Полежал немного, прислушиваясь к себе, боли особо нигде не почувствовал. Саднила рана за ухом, да рука правая малость побаливала. Ничего особенного. Позвал хрипло:

— Есть кто?

Тут же вылез снизу Сыч, заглянул к нему в телегу:

— Очнулись, экселенц? Хорошо. А то лежите словно покойник, не дышите даже. Я уж вас и позову, и пошумлю, а вам все ничего.

Волков с ужасом глядел на Фрица Ламме, вернее — на его глаза. Те впрямь были ужасны: без белков, зрачок словно в крови плавал, а по краям и на ресницах каплями желтело что-то — то ли гной, то ли еще дрянь какая.

— У меня что, такие же глаза, как у тебя? — спросил кавалер.

— Красные, экселенц, у вас глаза, но, видать, не такие, как у меня, я-то ближе к этой твари стоял, мне оно, конечно, больше зелья досталось.

— А желтое на глазах что?

— А, ну то монах мазь сделал, сказал мазать, я и вам помажу.

Сыч буквально нависал над Волковым, и тот сказал:

— Уйди, смотреть на тебя страшно.

— Да уж, красоты во мне мало, — Фриц Ламме даже улыбнулся. — Зато живы, экселенц.

— Помоги подняться.

— Давайте.

Кавалер стал вылезать из телеги, Сыч ему помогал. Тут сразу и рука правая заныла. Волков глянул на нее. Глубокий порез возле мизинца. Монах сшил его одним стежком, но рана покраснела, а рука чуть припухла. То было нехорошо. А еще, как он встал, голова заболела как-то сразу.

— Где монах? — спросил кавалер.

— На рынок с Ёганом поехали травы покупать. Он сказал, что вас мутить станет и голова будет болеть. Лекарства вам потребуются.

Мутить Волкова не мутило, и хотя ему не хотелось есть, он произнес:

— Еда есть?

После любого ранения нужно есть. Это он твердо усвоил много лет назад.

— Есть, экселенц. Баба лодочника нам всем еды наготовила. Добрая еда. Бесплатно, — сообщил Фриц Ламме.

— Бесплатно, — буркнул Волков. — Вчера ему три талера дали, уж конечно, может накормить бесплатно.

Ему было отвратительно ощущать на себе холодную бригандину и пропитанную липкой кровью одежду под ней.

— Ёгана нет, принеси воды, помоги снять доспех и одежду найди мне чистую.

— Экселенц, так нет нужды тут вам ждать, лодочник нас в дом позвал, там и вода есть, и еда. И одежу сыщем. Пойдемте. А баба у него добрая. Курицу вам зажарила с чесноком, никому не дала, вам берегла.

⛧ ⛧ ⛧

Сначала жаренная с чесноком курица вставала в горле, но потом аппетит пришел, и пиво пошло как положено. И не мутило Волкова, и боль в голове не мешала есть. Сыч только мешал, сидел и таращился на него. Вот Максимилиан устроился чуть поодаль, но в тарелку не заглядывал, только слушал внимательно. А может, Сыч курицу хотел? Но Волков ему не предложил — нечего поваживать. А как аппетит пришел, так и про дела кавалер вспомнил:

— Они меч мой забрали, — говорил он, отрывая от курицы длинные ломти белого мяса.

— Сволочи, чего тут сказать.

— Скажи, как найти его. Он денег больших стоит, с ножнами монет на сто потянет.

— Сто монет? — Сыч удивился. — А чего ж вы такую вещь дорогую с собой таскали?

— Дурак, — только и мог ответить на это Волков.

Больше и не нашелся что сказать, потому как Сыч был прав. Сам уже не раз думал меч продать, да глупая спесь не позволяла. Все оттягивал. Нравилось ему видеть, как разные люди смотрят на позолоченный эфес и искусную работу.

— Меч надо найти. Думай.

— А думать тут чего, хозяина трактира брать и толковать с ним. Пусть говорит, где банду этого Ганса Хигеля сыскать. А как найдем самого Ганса, так и ведьму отыщем, и меч, и узнаем то, что вам надобно, о купчишке вашем пропавшем. Мы с самого начала все угадали, Ёгана им подсунули красиво, вот только взять их не смогли. Кто ж знал, что бабища — ведьма. Ну да ничего, сыщем их, сволочей.

— Легко у тебя все. — Волков пододвинул Сычу тарелку с остатками курицы, а сам взялся за пиво.

— Нет, экселенц, нелегко. — Фриц Ламме радостно потянул к себе тарелку. Все, что осталось от курицы, разорвал на две части, одну предложил Максимилиану и жадно начал есть свою. — Боюсь, уйдут они.

— Могут уйти?

— Если умные — уйдут, я бы ушел; а нет, значит, обязательно сыщем их. Для начала кабатчика возьмем, и все прояснится. Сегодня брать нужно. Ежели у вас силы еще нет, я сам возьму, с Ёганом.

— Думаешь, кабатчик с ними заодно?

— Экселенц, — говорил Сыч, обгрызая куриную кость, — ежели в кабаке банда орудует, завсегда хозяин с ними. По-другому не бывает. Ну так что, взять мне хозяина?

— Вместе возьмем. Ёгана с монахом дождемся и поедем. Ты пока помыться мне помоги.

— Эх, вкусна курица, — говорил Сыч, выгрызая последние кусочки мяса, — конечно, помогу, экселенц. А Максимилиан пока одежу вам найдет.

⛧ ⛧ ⛧

Молодого разносчика они остановили, когда тот вышел выплеснуть помои. Сыч крепко взял его за шиворот и сказал:

— А ну погодь, милок. Давай потолкуем малость.

Юноша только глянул на них и сразу признал вчерашних людей, что человека зарубили в покоях и сами все в крови из заведения ушли. И лицо у него сразу тоскливым стало:

— Чего вам, люди добрые?

Он с ужасом смотрел в красные, страшные глаза Сыча, а потом в такие же Волкова, и ноги у него чуть не подкосились.

— Вчера тут драка была, слыхал, может? — говорил Фриц Ламме.

— Да уж, была, — лепетал молодой человек, — одному мужику брюхо разрубили так, что кишки вон, всю комнату от кровищи мыть пришлось. И лестницу еще.

— Стража была?

— Была, как без этого. Спрашивали, кто дрался. А я и не знаю.

— Не знаешь?

— Нет, господин, я только неделю тут работаю. Неделю как приехал в город.

— А хозяин знает? — задавал вопросы Фриц Ламме. — Нам нужно выяснить, кто на нас напал, чьи ты кишки с пола собирал?

— Откуда хозяину-то знать? Говорят, он сюда два раза в год приходит, я его и не видел.

— А кто ж трактиром управляет?

— Руммер, его Езефом кличут. Он тут и верховодит.

— Тут он сейчас?

— Тут, он всегда на постоялом дворе, никуда отсюда не ходит.

— Ну что ж, пойдем его возьмем, — сказал кавалер.

— Стойте, экселенц, не нужно туда идти, по-тихому сделаем тут, на заднем дворе, а не то добрые люди еще стражу позовут, оно нам не нужно. Ты ведь нам поможешь, паренек? А? — В голосе Сыча слышалась такая угроза и вид его был столь страшен, что разносчик ответил сразу и головой еще кивал:

— Помогу, добрые господа. Помогу. Вы ведь по доброму делу помощи просите.

— По доброму, по доброму, — заверял его Фриц Ламме, — ты иди, скажи этому Езефу, что на задний двор телега заехала. И мужики тут стоят, уходить не хотят, лошадей надумали прямо здесь кормить. Выйдет он к нам, как думаешь?

— Выйдет, выйдет, он за порядком глядит, сейчас придет, — говорил молодой человек.

— А если он не придет, — многообещающе добавил Сыч, — то мы за тобой вернемся, понял?

— Понял, вызову его.

Недолго пришлось им ждать, пока на пороге не появился мужик. Был он невысок, пузат, носил грязный фартук. Как увидел их, сразу признал, кинулся было обратно, да Сыч взял его. Повалил наземь, стал натягивать мешок ему на голову, а мужик орал что есть сил:

— Марта, Марта, стражу зови. Убийцы явились! Иоганн, беги за стражей. Где вы там? Сюда, бьют меня! Стражу зовите!

Притом он так яростно отбивался, что пришлось Ёгану помогать. Вместе с Сычом они надели на мужика мешок и, от души охаживая его кулаками, уложили в телегу и поехали на лодочный двор. Тут он начал скулить.

— Чего вы, господа? Чего я вам? К чему? Что я совершил?

На что Сыч отвечал лишь пинками и ударами по мягким местам.

Привезли его и затащили в сарай. Лодочник только смотрел, видно, побаивался такой суеты, но ни о чем не спрашивал и знать не хотел, что происходит на его дворе.

С Руммера сняли мешок, привязали его к доске так, чтоб руки были врозь. Он притих, глядел с опаской и уже не скулил, ждал, когда спрашивать начнут. Сыч его не заставил ждать:

— Узнал ты нас, значит?

— Узнал, господа, узнал. Чего вы меня сюда тащили, я бы там вам все сказал.

— А купца этого узнал? — продолжал Сыч, кивая на Ёгана.

— Вот его не узнал. Вас узнал, вас разве забудешь, а этого господина не узнаю.

— Шлюха одна вчера его зельем опоила. Грудастая такая, с ним сидела.

— Ах, вы про шалаву Вильму. Была вчера, сидела с кем-то, знаю ее, часто у нас бывает.

— А фамилия ее как?

— Да кто ж у них, у шлюх, фамилии спрашивает? Ее все так и зовут: шалава Вильма.

— Она с Гансом Хигелем в банде?

— Не знаю, Ганс Спесивый с ней часто бывает, а вот в банде ли они или просто милуются, не скажу. Не знаю того.

— А где Ганс живет, знаешь?

— Нет, господа, клянусь, не знаю.

— И про Вильму, конечно, не знаешь? — не верил Сыч.

— Про Вильму знаю, — вдруг сообщил трактирщик.

— Да? И где же? — Фриц обрадовался.

— В приюте живет, у святой.

— Что за святая? Что за приют?

— Есть у нас приют, прецептория ордена святой Евгении. Вроде как послушницы там живут, а как монахинями становятся или постригут их, или как там у них положено, так их в орден переводят, в монастырь куда-то. А пока это вроде приюта для непутевых баб.

— Что за бабы непутевые? — интересовался Сыч.

— Ну, девки порченые, которых родители из дома за распутство выперли, или женки от мужей беглые. Блаженные разные, все туда собираются, вот Вильма там и живет.

— А что там за святая? — спросил кавалер.

— Старуха одна, что приют в стародавние времена основала, сама уже не ходит, лежит лежмя, а все ее за святую почитают. Народ прет к ней за благословениями, а она и не говорит уже, только глазами зыркает, а к ней все равно идут. Чтоб хоть руку поцеловать или даже просто увидеть.

— Месяц назад у тебя в трактире останавливался купец с того берега, звали его Якоб Ферье. Помнишь такого? — спросил кавалер.

— Господа хорошие, да откуда же, у меня таких проходимцев дюжина в день останавливается, и с того берега, и с этого, и что на лодках приплыли, и что на телегах приехали, город-то людный, разве всех упомнишь? — причитал Руммер.

— Не помнишь, значит? — переспросил Волков.

— Господи, да откуда, — продолжал трактирщик. — У меня голова кругом изо дня в день, кого тут упомнишь?

Слушал его кавалер и мало ему верил, скользкий был тип этот Езеф Руммер.

Неужто они так много тут купцов режут, что и упомнить не могут, сколько их было и откуда они. Нет, не вызывал он доверия у Волкова. А уж Сыча провести этот прощелыга и вовсе не мог. Сыч смотрел на трактирщика с ехидной улыбкой.

— Врет он, знает он, где Ганса искать, — на ухо Сычу сказал кавалер, — режь его, пока не скажет.

— Резать-то оно конечно… Да вот я что подумал. — Фриц Ламме помолчал. — А может, съездим в приют, поглядим, вдруг там она, вдруг повезет нам и застанем. А этого резать всегда успеем, куда он денется.

Как всегда, Сыч был прав. Волков глянул на Максимилиана:

— Лошади?

— Не расседлывал, господин.

— Так, где твой приют, говоришь? — спросил Сыч у трактирщика.

⠀⠀