Ёган был горд своей ролью. Ему купили новые, хорошие башмаки и одежду, а еще берет. Мужику — берет! От этого слуга и вовсе счастлив был. Еще потратились на десяток мешков с бобами и чечевицей, чтобы пустым не ехал. Теперь Ёган гордо восседал на мешках в телеге, да еще покрикивал на мужиков, что мешали ему ехать.

Волков, Сыч, Максимилиан верхом и брат Ипполит в телеге отстали на половину мили. Как бы не с ним, но из виду его не выпуская. А кавалер еще вез письмо от барона фон Виттернауфа к бургомистру Хоккенхайма фон Гевену.

От Алька в Хоккенхайм вели две дороги. Одна на север до Фёренбурга, а от него на запад — длинная. Вторая короче, просто на северо-запад через Вильбург. В Вильбург кавалеру ехать не хотелось, там он мог встретить епископа, который, по слухам, был на него зол и грозил карой. Но в Фёренбурге его и вовсе обещали колесовать: голова магистрата или бургомистр — Волков точно не знал, кто из них, — сам приезжал в Ланн и просил его выдачи и возврата драгоценной раки. Так что лучше уж Вильбург.

Через него и поехали, и проехали его благополучно, а через четыре дня, к вечеру, почувствовали запах реки и увидали на западе большой город. Без стен и башен, но с хорошими домами и крепкими фермами вдоль дороги. Такими крепкими, словно тут никогда не было войны и их никто не грабил. Лошади и коровы паслись сами, без пастухов. Странно это было, ведь барон рассказывал, что город облюбовали воровские банды и что палачи зарабатывают тут больше кузнецов.

— Богато живут, — говорил Сыч, оглядывая местность.

Ему никто не ответил. Волков смотрел, как телега с Ёганом уже въезжала в город. Слуга направлялся в трактир «Безногий пес», так было уговорено. Туда же поедет и брат Ипполит, чтобы Ёган не остался без присмотра. Но они станут делать вид, что незнакомы. А Волков, Сыч и Максимилиан найдут себе другое пристанище, тихое и без лишних глаз, где можно не спеша потолковать с непонятливым человеком и поспрашивать у него, что да как.

Чем ближе город, тем больше на дороге возов и телег, а в самом городе и вовсе не протолкнуться. Кто-то едет к пристаням на реке, кто-то от них. А другие и по большой дороге, что идет вдоль воды. И повсюду: и у реки, и у дороги — склады, склады, склады. И трактиры. Трактиры, постоялые дворы, таверны, харчевни с комнатами для тех, у кого есть деньга, и лавками для тех, у кого денег мало. И с конюшнями, и с местами для телег. В городе все для гостей. Много кузниц, а у реки немало лодочных мастерских. Ёган, изображая из себя купчишку, спрашивал местных, и те указали ему трактир, что звался «Безногий пес». Монах просто ехал за ним да волновался, как бы в толчее городской не потерять наблюдаемого из виду, а уж за ними следовали Волков и Сыч с Максимилианом. Они были верхом, все видели и проводили Ёгана и монаха до самого въезда на двор трактира, после чего сами поехали на север искать тихое место, и пока город не закончился, так его и не нашли. А вот уже за городом, у реки, стоял на отшибе большой двор с раскрытыми воротами, у которых их встретил крепкий мужик в простой одежде и старой несуразной шапке — хоть и неказист был, но вел себя по-хозяйски, на проезжающих смотрел с достоинством. Сыч предложил:

— Поговорю с ним, сколько денег посулить?

— Много не обещай, — говорил кавалер, заглядывая в ворота.

Во дворе лежали хорошие бревна, аккуратно сложенные. Доски, брус и лодки, совсем свежие, еще не смоленые.

Сыч долго вел переговоры, а вернувшись, сказал разочарованно:

— Дурень он, говорит, что постояльцы ему не нужны. И денег не хочет брать, якобы руками зарабатывает достаточно. А больше ему не требуется.

Волков видел через забор большие сараи и понимал, что именно такое место ему нужно. Он слез с коня, рассуждая, что мужик заносчив и говорить с ним с коня — выказывать свое высокомерие, а тут нужно было польстить лодочнику.

— Добрый день тебе, — начал он беседу, подходя к мужику.

— И вам, господин, — с уважением отвечал хозяин.

— Меня зовут Фолькоф, я рыцарь божий, здесь по делу вашего герцога.

— Пусть длятся дни принца Карла, — сказал мужик. — А меня зовут Клаус Венкшоффер, я лодочный мастер.

— Мне необходимо место, и твой дом мне подходит, — он достал три талера из кошелька и протянул их мужику, — всего на неделю или две, со мной будут люди, но нам подойдет и сарай.

— А что ж за дело у вас, господин? — спрашивал мастер, но деньги не брал.

— Волноваться тебе не о чем, мы не разбойники и не воры.

— По вам видно, что вы не вор, не чета вашему человеку, который первым подходил, — согласился Клаус. — Значит, дело герцога? А что ж за дело?

— Дело такое, что знать никому о нем не нужно. — Волков так и держал деньги перед ним.

— Ну что ж, — мужик глянул на Максимилиана и Сыча, — раз вы люди принца, отказать я не могу, — он взял деньги из руки кавалера, — это за неделю: не то чтобы денег у меня не было, я беру потому, как порядок должен быть во всем.

— Мне нужен сарай, в который никто нос не сунет, — говорил Волков, а сам проклинал себя, думая, что следовало дать два талера.

— А никто и не будет. Один из моих работников уехал к родственникам, а второй вчера руку повредил. Мы тут с моей старухой вдвоем. Дочь к нам по субботам приходит, а сыны так и вовсе редко.

— Пойдем, покажешь сарай.

— У меня есть пустой один, я там доски хранил. Крепкий сарай.

Они пошли пешком в глубь огромного двора мимо недоделанных баркасов и лодок, Максимилиан поехал за ними, вел в поводу коней, а Сыч вошел во двор последним и закрыл ворота. Он уже чувствовал себя как дома.

⛧ ⛧ ⛧

Волкову Ёган-купец не нравился, уж больно разухабистый он получался, нарочитость так и лезла из этого крестьянина. Все было ненатурально в нем: и оскорбительная манера звать разносчика, и кидание денег на стол, но ничего посоветовать ему кавалер не мог. Они только наблюдали за ним с Сычом, а Сыч так и вовсе бранил Ёгана. Тот за столом сидел с местной шлюшкой, бабенка уже успела прилипнуть к нему. Грудастая, не худая, не бог весть что, но аппетитная. Совсем не старая. Волосы чесаны, сама и платье — чистые. Девка клянчила пиво — Ёган ей его покупал, ластилась к нему и просила есть — и в этом не получала отказа. Но заметил Сыч, что было удивительно: в битком набитом зале не осталось стола, чтобы за ним имелась хоть пара свободных мест, а Ёган с девицей сидели за большим столом вдвоем, длинная лавка с другой стороны так вовсе пустовала.

— Гляньте, экселенц, и не садится к ним никто, — тихо говорил Фриц Ламме.

— Ну, мало ли… Может, никто не хочет мешать людям, вон как у них все ладится, — отвечал Волков, глядя, как Ёган своей мужицкой здоровенной пятерней лезет девке в лиф платья, а та, озорно повизгивая, выпрямляет спину и оттягивает край одежды, чтобы купеческой руке было удобнее.

— Нет, экселенц, она его опоит. Зелья плеснет ему и обворует.

— Думаешь? А может, просто девка деньгу свою зарабатывает?

— Ну, посидим, посмотрим, — не верил Сыч.

— А где брат Ипполит? — спросил кавалер.

— Да вон он, в углу сидит, — Сыч смеялся, — не любит наш монах кабаки, я это еще в Рютте понял.

Волков глянул в угол: там, на самом краю, у стены ютился брат Ипполит, и только кружка и локоть монаха были на столе — всю остальную лавку и стол занимали разные люди, приличные и не очень. Они выпивали, ели, беседовали, а молодой монах сидел молча со скорбным видом, вздыхал да поглядывал то на Ёгана с девкой, то на кавалера с Сычом.

Тут пришли два новых посетителя, подошли было к столу, где развалился липовый купец и его бабенка, постояли малость, глянули на девку, а та на них, да так, что пошли они подобру-поздорову искать другие места, хотя Ёган с пьяной купеческой бесшабашностью и звал их сесть.

— Нет, экселенц, непростая это баба, биться об заклад готов, непростая, — говорил Фриц Ламме. — Не хочет она, чтобы за стол с ними кто садился. Видать, боится, что увидят чего лишнего.

Теперь и Волкову так казалось. Он не ответил, только заказал еду, продолжал пить пиво, слушать разговоры соседей и наблюдать за Ёганом. На улице тем временем уже стемнело. Людишек еще прибавилось. Шум, смех, чад. А народ в кабак набрался обычный: приказчики, купчишки да бюргеры. Ни бедные, ни богатые. Опасных людей кавалер не приметил. Пожалуй, он один здесь был с мечом.

Пришел музыкант, стал играть на виоле. В кабаке народ опьянел, голоса звучали громче, смех чаще. То и дело взрывы хохота, даже за их собственным столом пьяная толкотня. Песни. Сесть совсем было негде, кроме стола, за которым расположился их купец Ёган.

Сыча и Волкова это больше не удивляло. Когда им стали носить еду, Ёган оказался уже изрядно пьян. Он опрокинул кружку, смеялся, громко говорил, лапал шлюху, а та в свою очередь то и дело укладывала голову ему на плечо, а руку на его промежность, и шептала ему что-то, шептала. А когда Ёган пытался ее поцеловать в губы — не давалась. Смеялась.

— Налакался, крестьянская душа, — ухмылялся Сыч, принимаясь за жареную колбасу, — пьян, собака, уже. Нет, экселенц, непростая эта бабенка.

— Ты знаешь что, — говорил кавалер, поглядывая на Ёгана и шлюху, — иди-ка наверх: кажется, она его уже в покои тащит.

Повторять Фрицу Ламме не нужно.

— Эх, — с болью в сердце произнес он, глядя на колбасу, и встал, — и верно, а то она дверь запрет и потом даже не узнаем, в каких они покоях будут.

— Ты не дай ей дверь запереть, — наказывал кавалер. — Войдем за ней сразу, там и поговорим тихонечко.

— А если упрямиться начнет? — спросил Сыч.

— Купим вина, напоим ее прямо там да пьяную выведем, к лодочнику отвезем в сарай, и там ты с ней уже потолкуешь обстоятельно.

— Умно, — Сыч пошел к лестнице, что вела наверх, к покоям.

И вовремя. Как только Фриц Ламме дошел до лестницы, шлюха, что сидела с Ёганом, позвала разносчика для расчета.

Сколько денег потребовали, кавалер не знал, но был уверен, что дурак Ёган переплатил — он просто сунул руку в кошель и кинул на стол пригоршню денег, в основном медь, но и серебро мелкое блеснуло. Судя по тому, как шлюха смотрела на деньги, и по тому, как кланялся разносчик, Ёган дал много лишнего. А потом этот дурень заорал похабную песню и стал выбираться из-за стола, а бабенка тащила его за руку к лестнице.

Волков откусил колбасы, хлебнул пива, дождался, пока парочка начнет подниматься наверх в покои, затем сделал знак монаху: сиди и жди. И сам встал из-за стола.

В коридоре, наверху, горел всего один светильник, и кавалер едва различал парочку впереди себя, а Сыча так и вовсе не видел. Бабенка уже почти тащила Ёгана — сам он едва переставлял ноги и хихикал дурнем. Она остановилась, одной рукой придерживая купца Ёгана, а другой толкнула дверь напротив, и они ввалились с шумом в комнату. Девка ругала пьяного и с трудом доволокла его до кровати. Вернулась к двери, чтобы запереть ее, да не успела.

— Постой, красавица, не спеши, — Сыч входил в комнату, держа светильник.

— Куда? — взвизгнула девка. — Не это твои покои. Сейчас людей кликну, куда прешь?

А Сыч без долгих любезностей дал ей кулаком снизу в брюхо, отчего она на пол повалилась, охнула и замолкла сразу. Стояла на карачках, вздохнуть не могла.

Волков тоже вошел, дверь прикрыл за собой, засов не трогал и стал там, на косяк оперевшись плечом. Покои были небогатые: кровать, комод и пара подсвечников.

Ёган в беспамятстве валялся на кровати, ноги на полу, лицом в перину. Баба приходила в себя после удара Сыча.

Кавалер хотел начать спрашивать, но он хорошо знал Фрица Ламме, и раз тот молчит, значит, и ему лезть вперед не нужно. А Сыч тем временем зажег все свечи, отчего в комнате стало светлее, затем он перевернул Ёгана и своим ножом срезал у него кошелек. Улыбаясь, подбросил добычу на руке:

— А неплохо.

— Это мое, — зло проговорила девка, все еще не отойдя от полученного удара и стоя на четвереньках. — Мой кошель!

Фриц Ламме толкнул ее в бок сапогом, несильно, чтобы она перевернулась к нему лицом. Засмеялся и спросил, потряхивая у нее перед носом деньгами:

— С чего бы так?

Тут девка неожиданно быстро вскочила, вцепилась в кошелек:

— Я торгаша выгуливала, мой кошель, а не отдадите, так я Гансу Хигелю скажу, пожалеете. Гансу Спесивому, — уточнила она.

— Да? И что ты скажешь? — говорил Сыч, все еще усмехаясь. — Это мы монеты у купчишки сняли, а ты так — шалава приблудная. Клеилась к нему, да не срослось у тебя.

— Я с Гансом работаю, тут он сейчас, позову, и он вам покажет, как его деньгу брать! — свирепела бабенка. — Думаете…

И тут она в первый раз глянула на кавалера, осеклась, словно рот ей кто ладонью накрыл. Лицо ее вытянулось. А ведь Волков ни слова ей не сказал, молча стоял, но она вдруг заговорила, сменив тон:

— Добрые господа, дозвольте мне уйти.

— А как же Ганс, ты его, кажется, Спесивым звала? — спросил кавалер. — А кошель купчишки забрать уже не хочешь?

— Какой еще кошель, добрый господин, — ласково отвечала девка, — я за ночь всего тридцать крейцеров беру, а за раз, по-быстрому, так и вовсе десять. Ежели вы, господа, хотите, так я вам без денег дам, прямо тут.

Для убедительности она подобрала юбки до колен.

— Эх, экселенц, вы своим видом всю затею мне попортили, — расстраивался Сыч. Он поглядел на шлюху: — Ганс твой где, курица? Ну, говори.

— Да какой Ганс, господа добрые, брехала я, испугалась, думала, воры вы. Вот и решила припугнуть, — лепетала девка.

— А купчишку-то чем опоила? — продолжал Сыч.

— Ничем я его не поила. Сам напился, — твердо говорила шлюха.

— Сам? — Сыч засмеялся. — Я весь вечер за ним считал, он три кружки пива выпил. Такому кабану три кружки — только в нужник сходить, его и шесть не свалят. А тут глянь-ка, он без памяти валяется.

— Не поила я его, — продолжала отпираться девка.

— Не поила? Ну, значит, кабатчик ему в пиво зелья плеснул или разносчик, — предположил кавалер с ехидством.

— И их спросим, — пообещал Сыч, — но сначала тебя осмотрим, вдруг какую склянку найдем.

Девка молчала, смотрела то на Сыча, то на кавалера, что загораживал ей дверь. Раздувала ноздри и молчала, только глубокие вдохи делала.

— Ну, — продолжал Сыч, — сама все покажешь или тебя обыскать? Но смотри, обыскивать буду неласково. Во все дыры загляну.

Девка все продолжала дышать молча, и лицо ее с каждым вздохом становилось все темнее, а глаза… Белки глаз ее стали вдруг краснеть, словно от натуги кровью наливались.

Сыч, словно не замечая всего этого, взял было ее за руку, но она легко вырвалась и разодрала ему кожу, словно когтями кот.

— Ишь ты, зараза, — выругался Фриц Ламме, разглядывая царапины, — ну уж теперь-то держись.

А шлюха вдруг легко отпрыгнула от него на шаг, совсем почернела лицом, выставила руки и скрючила пальцы. Глаза алые, безумные. Раскрыла рот — все зубы целые — так широко, как люди не раскрывают, зашипела, словно кошка, из нутра, из легких, громко и страшно, и кинулась к двери.

— Господи, — воскликнул Сыч, шарахаясь от нее, — экселенц, то ведьма.

А кавалер не шевельнулся, как стоял у двери, так и остался стоять, только руку вперед выставил здоровую, баба на нее горлом и налетела. А он только пальцы сжал крепко. Она продолжала шипеть, вцепилась в рукав его стеганки ногтями, да нет! Когтями! На пальцах ее были кошачьи когти вместо человеческих ногтей. Пыталась драть рукав, да куда там, он толст, от меча защитить может, не то что от когтей. А Волков только глядел ей в страшные глаза и улыбался.

И иссякла она, устала, отшатнулась, вырвалась из его пальцев, отступила и стояла, терла горло свое, смотрела на него с ненавистью исподлобья. Тут Сыч пришел в себя, скалился довольно:

— Что? Утерлась? То-то! Экселенц и пострашнее ведьм успокаивал.

— Что вам от меня нужно? — прошипела баба, переводя дыхание и растирая горло.

— Поговорить, — спокойно отвечал кавалер. — Мы поспрошаем, ты отвечаешь.

— И врать даже не думай, — добавил Сыч, — ты ведь с первого взгляда поняла, с кем дело имеешь.

— А если говорить стану, что со мной делать будете? — спрашивала девка, вроде как успокаиваясь и понимая, что рассказывать придется.

— Будешь говорить — отпущу, — пообещал Волков. — А нет, так в трибунал отправлю.

— А не врете? Точно отпустите? — все терла горло баба.

Волков не счел нужным отвечать, за него молвил Сыч:

— Дура, господин рыцарь божий не врет никогда, раз сказал — отпустит, значит, отпустит.

— А что знать хотите?

— Все хотим. Как тут вы живете, кто у вас верховодит, куда купчишки деваются. Ты ведь все знаешь, вот и нам расскажи, — голос Сыча звучал ласково. — А расскажешь все честно, без утайки, так отпустим. Губить не будем. — Тут он изменил тон и сказал сурово: — А врать надумаешь, так с отцами святыми познакомишься, им свои фокусы кошачьи покажешь, они большие охотники такое смотреть.

— Хорошо, согласна я, только вы уж потом меня не обманите, отпустите, иначе грех вам будет. — Бабенка вдруг задрала верхнюю юбку, приговаривая: — Вот что вам видеть надобно.

Она из кармана на нижней юбке достала мешочек, с виду как маленький кошелек. Кавалер даже думал, что деньги там, вдруг откупиться хочет. Но из мешочка на ладонь она высыпала черный, вернее, темно-серый порошок, подошла с ладонью этой ближе, протянула им, словно показать его хотела. Кавалер и Сыч молча смотрели на нее, ждали. А она вдруг опять потемнела лицом, набрала воздуха и дунула себе на ладонь, да так, что весь этот порошок сразу сдула, и полетел он облаком им в лица, прямо в глаза.

— Ах, тварь ты такая, ведьма, — орал Фриц Ламме, отворачивая лицо. — В инквизицию тебя, на дыбу, на дыбу, падаль ты придорожная.

А Волков ничего не орал, ему словно выжгло глаза — как если бы зажмурился и темно стало. Но даже теперь он от двери не отошел, а по привычке потянул меч из ножен. Хоть не видел сейчас ничего, хоть и тер глаза левой рукой, но выпускать ведьму из комнаты живой он не собирался.

— Прекрати голосить, — сухо сказал он Сычу, — не слышу ее из-за тебя.

Кавалер продолжал подпирать дверь. Ему требовалось только услышать ее, только услышать. Меч у него был острее бритвы; хоть и говорили его старые друзья, что не надо так меч точить, только испортишь его этим, но он никогда их не слушал. И теперь он знал: ему только попасть нужно, и тварь не уйдет. Сыч затих. В комнате стало тихо-тихо.

И тут заорала ведьма звонко:

— Сюда, входите уже, пора!

И сразу же в дверь ударили, да с такой силой, что кавалер не удержался на ногах, упал, но меча не выронил. Хоть и слеп еще был, но тут же вскочил и пару раз махнул им на уровне живота и колен, туда-сюда, никого не зацепил. А в комнату ввалились мужи, топали громко сапожищами, рядом совсем. Волков махал мечом на звук, да все впустую. Отступал, спиной стену нашел, к ней прислонился, меч вперед выставил и слушал. А слушать было что, там били Сыча, и, видно, ведьма в том участвовала, потому что Фриц Ламме орал:

— Уйди паскуда, уйди, уже когти я тебе обломаю. Ай, дьявол, экселенц, бьют меня! Бьют сильно.

Волков слышал грохот от падения, приглушенную брань мужскую и снова голос Сыча:

— Экселенц, кошель забрали, отняли деньги!

Потом удар, и он смолк, а затем негромкий голос ведьмы:

— Этого бросьте, того убить лучше бы, злой он.

Это было про него.

Ей в ответ буркнули что-то неразборчиво, и кавалер услышал, как кто-то идет к нему, стараясь не шуметь. Не стал ждать, смысла не было — хоть и горели глаза его огнем, но он знал, куда бить. Шаг от стены, выпад: сверху, справа — вниз, влево. Пустота. Еще быстрей, шаг вперед, выпад: сверху, слева — вниз, вправо. И… попал, очень хорошо попал, так что брызги на лицо, липкие, горячие — кровь. Вой чей-то, матерщина, грохот. Кто-то стонет на полу, хрипит.

Два шага назад, нашел стену, стал к ней спиной, меч вперед.

— Говорила же вам, говорила, злой он, — орет ведьма, — убейте его.

Волков слушает, а в комнате все шевелятся, но не топают сапогами. Люди что-то делают, готовятся его убивать, но без слов — в покоях тихо, только корчится кто-то на полу, стонет тяжело, подскуливает противно. Волков хоть и слеп, и глаза горят, а усмехается. Рад, что хоть одного разрезал.

— Скалится он, пес, — визжит баба, — делайте уже, делайте!

А ему лишь ждать осталось, слушать и ждать. Но он так ничего и не услышал. Прилетело что-то или подошел к нему кто, кавалер не понял, но ударило его по голове словно доской какой или лавкой, в правую часть лба, да так, что ноги у него подкосились. Тут же кто-то врезал по руке с мечом. Не удержал он оружие, выронил, а сам завалился на стену, стал сползать по ней.

Опять его пытались бить, но почти не попадали, колья все об стену стучали. Кто-то навалился, схватил крепко, воняя по-мужски, и прижал, а справа ударил ему в левый бок нож — да, видно, дурень был, в бригантину бил, а та выдержала. Зато у бившего рука по ножу скользнула, сам себе ее и располосовал, завыл, нож выронил. Звякнуло железо. А тот, кто схватил его, сопел, старался, в горло рыцарю метил, да Волков по стене сползал вниз, а руки тянул вверх, голову прикрыть, и мешал убийце — тот и попадал ему раз за разом то по голове, то по плечу, то по руке. Никак толком достать не мог. А к Волкову тем временем и разум вернулся, вспомнил он себя, потащил из сапога стилет свой. И, пытаясь закрыться левой рукой от ударов, сам ударил снизу вверх, и не попасть не мог. Может, и не сильно, неглубоко, но стилет вошел в мясо, чужая кровь потекла сверху ему на правую руку. Человек зарычал и отпрыгнул. А кавалер хоть все еще слеп был, но уже хоть дышать мог, а то задыхался в объятиях этого мужика. Выставил стилет вперед, стал левой рукой шарить по полу, меч искать.

— Убейте вы его, — шипела озверевшая баба, — шваль, олухи, слепого убить не можете, что ли?

— Сама иди и убей, — зло отвечал ей грубый мужской голос. — Гавкаешь, сука, только под руку.

— Уходить нужно, — говорил другой.

— Убейте его, ублюдки, — не успокаивалась ведьма. — Не убьете его — пожалеете, — орала баба. — Пожалеете. Все пожалеете.

— Кровь у меня идет, — отвечал ей мужик.

— Уходим, все, — закончил дело повелительный грубый голос.

Загремели шаги к выходу, ведьма все материла мужиков, но уходила тоже, кого-то потащили прочь из комнаты.

А Волков все не мог найти меча на полу. Боялся, что не ушли, врут, что сейчас вернутся и снова ударят по голове, и тогда добьют точно. Но в коридоре уже шумели другие люди, кто-то звал хозяина. Кавалер не опускал стилет, пока не услышал знакомый голос:

— Боже мой! Господин, вы ранены. А Сыч? Что с Сычом?

— Максимилиан? Ты?

— Да, господин. У вас кровь на лице.

— Я ничего не вижу, — пробормотал Волков.

— Да, господин, я сейчас позову монаха.

— Меч! — потребовал он.

— Что?

— Где мой меч? Смотри на полу, я уронил меч.

Шло время. Оруженосец что-то делал, но Волков ждать не мог. Хоть резь в глазах и проходила, но голова трещала изрядно и тошнило его сильно. Он поднялся, не пряча стилета, и стоял, держась за стену:

— Ну? Нашел меч? Где ты там?

— Нет, господин, не нашел, его тут нет.

— Твари, — он помолчал, пережидая приступ тошноты. — Твари, они забрали мой меч. Посмотри, что с Сычом?

— Господин, он, кажется, жив! — обрадованно сказал молодой человек.

— Мама моя, — услыхал кавалер характерный говор Фрица Ламме. — Святые угодники, они что, меня убили?

— Нет, — отвечал Максимилиан, — башку тебе разбили, но крови не так много, как у господина.

— Они ушли?

— Сбежали, но вы одного убили.

Волков их почти не слышал, пол раскачивался под ним, а рука стала настолько слаба, что маленький и легкий стилет удержать не смогла. Он выпал, звякнув об пол.

— Брат Ипполит, — кричал Максимилиан надрывно, — брат Ипполит, сюда беги скорее.

— Что? Тут я, — отвечал ему монах.

Еще какие-то люди что-то говорили, но совсем издалека, из темноты. Их слов кавалер уже разобрать не мог.

⠀⠀