На дворе уже карета запряжена, Бригитт приоделась в хорошее платье — в узкое, а живот выпирает. Уже садится в карету, Ёган собирается лезть следом за ней.

— Подождите, — остановил их Волков. — В город вместе поедем, а пока давайте съездим к реке.

— К реке? — удивилась Бригитт.

Они с Ёганом переглянулись. Ну, к реке так к реке. Все сели в карету. Тут Волков уже мог не стесняться: кроме Ёгана, этого никто не увидит, — кавалер сел рядом с госпожой Ланге и взял ее за руку. Ёган дипломатично отвернулся и уставился в окно.

— Господин мой, а куда же мы едем? — спросила женщина.

Он не удержался, быстро поцеловал ее в губы.

— Узнаете.

Ехать до реки недолго, вскоре они подъехали к амбарам, где у пирсов разгружалась баржа.

— Сворачивай налево! — скомандовал генерал, и кучер повернул с дороги на берег реки. — Да езжай дальше, дальше. К тому холму.

На холме Волков приказал кучеру остановиться, вылез сам, помог выйти Бригитт.

— Вам нравится здесь? — Он держал ее за руку.

Она оглянулась. С холма открывался прекрасный вид на реку.

— Да, — сказала красавица, — тут очень хорошо.

— Вон видите? — Он указал рукой.

— Да, это дом госпожи Рене, вашей сестры, — отвечала она.

— Верно, а вон сыроварня Брюнхвальдов.

— Вижу, да. А зачем вы мне это показываете?

— Как вернетесь из города, найдите нашего архитектора, скажите, что хотите построить дом на этом месте, пусть покажет вам рисунки, выберете, какой вам понравится. Пусть строит тут дом.

— Дом? — Ее глаза округлились. — Кому? Мне?

— Вам и вашему чаду, — отвечал Волков. — Я давно это место приметил. Архитектору скажите, чтобы все было: и колодец, и конюшни, и скотный двор, и большие окна от потолка до пола, как у князей, — все должно быть самое лучшее. Мебель самая хорошая, и посуда, и все остальное. Скажите ему… скажите, что у вас есть двадцать тысяч талеров.

— Спасибо вам, господин мой, — только и пробормотала она, причем без особой радости, на удивление спокойно. — Но мне можно дом и поскромнее, мне и двух тысяч хватит. А двадцать… Так это дворец будет.

— Что? — Он даже растерялся. — Почему вы отказываетесь?

Она молчала.

— Почему вы молчите?

— Слишком большой дом для меня. У меня слуг не хватит его содержать.

— Слуги будут, — заверил он. — Я дам вам пять тысяч десятин земли и десять душ мужиков, из их жен и дочерей себе прислугу наберете. Хватит у вас слуг.

А Бригитт подняла на него глаза и произнесла твердо:

— Коли надумали от меня избавиться, откупиться думаете, так мне таких подарков дорогих не нужно, мне и простой дом будет в радость. К чему траты такие?

— Да не задумал я от вас избавляться. — Кавалер был безмерно удивлен. — Я подарок вам сделать хотел, чтобы вы себя в доме моем не чувствовали притесненной.

— Жена ваша не желает меня видеть, так пристройте мне флигель к своему дому, — так же твердо продолжала Бригитт.

— Флигель желаете вместо дома? — удивился кавалер.

— Желаю с вами жить. Подле вас. Чтобы вы в моей постели просыпались. Желаю, чтобы чадо мое с детства видело родителя своего. — Бригитт говорила так заносчиво, словно она королева или принцесса крови, которая повелевает своим слугой. — А дом мне построите, так я вас видеть не буду вовсе и ребенок вас не будет знать.

— Нет-нет, я буду при вас. — Волков взял ее руки в свои.

— При мне? — Она не верила. — Жить будете со мной?

— Да, буду жить с вами. Я всей душой желаю жить с вами, а с женой я живу только по закону Божьему.

Тут красавица стала улыбаться, и улыбалась победно, гордо выпрямилась, выпятила живот свой и говорит:

— Хорошо, если вы обещаете, что будете со мной жить больше, чем с женой, то дом будет вам соответствовать. Тогда богатый дом тут построим.

«Другая бы руки целовала, а эту еще нужно уговаривать взять подарок. Спесива госпожа Бригитт Ланге».

— Буду жить с вами больше, чем с женой, — говорит Рыцарь Божий Иероним Фолькоф, генерал фон Эшбахт.

Теперь Бригитт была довольна, она еще раз оглядела окрестности.

— Да, тут прекрасное место для дома. А вон там, на южном склоне, сад разобью. Хочу, чтобы птицы по утрам пели.

На берегу, возле пристани, он встретил Бруно, племянника своего. Михель Цеберинг, как всегда, держался тут же.

— Как у вас дела, друг мой? — спросил Волков, остановив карету.

— Слава богу, дядя, — отвечал молодой человек, кланяясь.

— Торговля углем идет хорошо?

— Спрос на уголь упал на треть, дядя, но с мая месяца хорошо пошел брус и доска. А в Милликоне стали брать весь медный лист и весь железный лист, сколько ни дай. Главы гильдий в Малене уже дважды спрашивали меня, собираетесь ли вы дозволить строить склады у нас на берегу. Особенно глава гильдии медников интересовался.

— Перебьются, — коротко ответил кавалер. — А если еще раз спросят, так скажите, что пока хорошей дороги от Малена до амбаров нет, так и смысла нет в складах. А медью и железом так сами торгуйте. Пусть Гевельдас, как освободятся баржи… — Тут кавалер на мгновение задумался: какие еще баржи в Милликоне, там через четыре дня он воевать будет. — Лучше к осени… пусть начнет возить туда медь и железо.

— Дядя, мы так и думали, но потом поняли, что купчишки в Милликоне наши товары продают другим купцам, тем, что из Хоккенхайма и Нижних земель приплывают. Вот если бы нам в милликонских торговых рядах место получить… Вот где деньги настоящие. Покупать у маленских мастеров, а продавать в Милликоне. Вот где золото. Но разве разрешение на торговлю там достанешь? Гевельдас говорит, что и пробовать смысла нет, не пускают купчишки местные иных.

Много всего надо было сказать племяннику, многое надо было спросить, но вот времени не оставалось. Как раз к пристани стала поворачивать баржа, в которой были его телеги и его выезд. На носу баржи стоял Максимилиан.

Дел у кавалера было много, а вот времени не осталось совсем. Не дожидаясь, пока баржа разгрузится, лишь узнав у Максимилиана, что все в порядке, он сказал прапорщику, что гвардейцы и выезд ему сейчас понадобятся, чтобы ехать в Мален, но, когда они вернутся, чтобы лошадей ставили в конюшни старого дома и телеги там же рядом. Распорядившись таким образом, Волков поспешил домой.

А причиной того стало то, что Бригитт сказала между прочим, что Сыч привез в Эшбахт человека и держит его в железе как раз в конюшне старого дома. И уверяет, что это и есть убийца кавалера фон Клаузевица. Волков рот открыл от удивления. Как он мог про это забыть? И сразу приказал кучеру гнать домой.

Сыч уже прознал, что господин вернулся. Он и его товарищ Ёж сидели на завалинке у старого дома; как только карета Бригитт остановилась, так он кинулся к ней дверцу открывать, помогать господину выйти.

— Обед только-только, а от тебя уже винищем несет, — говорил Волков, выходя из кареты.

— И я рад вас видеть, экселенц. — Фриц Ламме улыбался. Дыры вместо зубов — память о тюрьме в кантоне, сам шепелявил заметно, но все равно оставался весел. — А винище это вчерашнее… Посидели малость с ребятами в кабаке нашем.

— Ну, показывай, хвались, — сказал кавалер и пошел к конюшне, а сам заметил, что платье у Сыча совсем уже и не грязное.

— Ёж, Ёж! — закричал Сыч, идя впереди. — Лампу господину неси. Темно там. Ох, экселенц, взять этого подлеца было непросто, — хвастался он. — Сейчас покажу вам его. Ребята из солдат, что вы мне дали… Они, конечно, крепкие, но только руками. Головой вовсе не крепки. Дуболомы. Но, скрывать не буду, помогли, помогли…

Ворота конюшни на замке; отворили — темень, резкий запах нужника, тишина, и только железо едва слышно звякнуло.

Ёж тут же прибежал с зажженной лампой. Сыч взял лампу и пошел в темноту, к дальней стене конюшни. Господин за ним. Там человек и был — сидел у стены, заросший, черный, в сгнившей уже одежде. Ноги в железе, руки в железе. Цепь вбита в стену.

— Кузнецу надо будет заплатить, — сказал Сыч, — я ему обещал, что как приедете, так расплатитесь. Он сказал, что подождет.

Кавалер присел рядом, хотел заглянуть пленнику в лицо. Ламме поднес лампу поближе, но человек, сидевший у стены, головы не поднял.

— Экселенц, вы так близко к нему не наклоняйтесь, он во вшах весь, — предупредил Ламме и башмаком толкнул человека в лоб. — А ну, сволочь, рыло-то покажи господину.

Пленник послушно поднял лицо. Глаза, непривычные к свету, щурит, а сам грязен, худ, по одежде и вправду вши ползают, зарос щетиной до глаз.

Здоровье у кавалера было, конечно, уже не то, что в молодости, но глаза, глаза оставались верны так же, как и в двадцать лет. И память его хорошо хранила увиденное. Волков узнал этого человека и через грязь, и через щетину.

— А вот и ты, — с удовлетворением произнес кавалер. — Думал, не найду тебя?

Разбойник молча снова опустил голову.

— Это ты добил кавалера фон Клаузевица после того, как в него попал арбалетный болт, — продолжал Волков. — Конечно, он и так умер бы, с болтом в голове люди не живут, но твой удар его и прикончил.

Пленник молчал.

— Чего молчишь? — Сыч снова пнул пленника. — Говори, ты убил рыцаря?

— Нет, о том мне говорить не нужно, то я и сам знаю, — произносит кавалер. — Мне другое нужно знать… Ведь ты знаешь, что мне от тебя нужно…

— Вши… — тихо проговорил разбойник.

— Что? — не расслышал Волков.

— Вши зажрали вконец, — продолжал мужик все так же негромко. — Ни днем ни ночью покоя от них нет. Спать не сплю…

— Помоешься, одежду новую получишь, пиво и мясо жареное, — пообещал кавалер. — Говори, кто нанял.

— Имени его я не знаю, — ответил пленник, он, звеня цепями, даже поудобнее уселся. — Но человек из благородных, при деньгах. Не торговался.

— Как выглядел? Герб какой видел? Слуги в каких цветах были? Говор какой?

— Нет, — наемник покачал головой, — ничего такого не видел. Пришел в трактир «Повешенный кот» богатый господин, искал ловких людей, трактирщик указал на меня.

— Как он выглядел?

— Как богач. Перчатки, бархат.

— Лет сколько, волосы, борода?

— Стар он был, лет пятидесяти или больше. Седой.

— Седой? — Кавалер сразу помрачнел. Он уже догадывался, о ком говорит разбойник.

— Да, вся голова серая. Невысокий такой.

— Усы и борода седые были?

— Да, он весь в щетине недельной был, вся морда серая.

— Фон Эдель, — тихо произнес Волков, скорее самому себе, чем кому бы то ни было.

Но Сыч его услыхал.

— Он, псина. Я тоже на него сразу подумал. Чертов прихвостень графа. Я про него спрашивал, и купчишка один говорил вчера в кабаке, что эта сволочь сейчас живет в Малене у одной бабенки, вдовы купеческой. Зовут ее вдова Габен. Лавка у нее в квартале ткачей. Торгует льном, тесьмой и всякими другим тряпками.

— Отлично, — так же тихо и весьма зловеще продолжал Волков. — Как раз то, что и нужно. Молодец, Фриц Ламме. Ты и все, кто был с тобой на этом деле, получите награду.

«О, если разбойник опознает фон Эделя при свидетелях, это будет очень-очень хорошее дело. Отличный козырь против бесчестного графа, который не хочет отдавать обещанное поместье Брунхильде фон Мален и готов даже нанимать убийц через своих подручных».

Да, это была удача. Оставалось только найти фон Эделя и опознать его.

— Поедешь в Мален, — сказал кавалер разбойнику. — Опознаешь нанимателя.

— Обещаете не убивать? — с надеждой спросил тот, поднимая на рыцаря глаза.

— Обещаю не снимать с тебя с живого кожу, — отвечал ему рыцарь, поднимаясь с корточек и разминая колено. — Сыч, помойте его, возьми мыла, одежду ему найди новую, покорми мясом, дай пива, цепей не снимай, возьми телегу и вези его в Мален, к этой самой вдове.

Фриц Ламме кинулся за ним.

— Экселенц, вы награду обещали. А сколько дадите?

— Двадцать талеров, — ответил Волков. — Но это на всех. И подели по-честному.

— По-честному? — удивился Сыч. — По-честному — это как?

— По-честному, мерзавец, это значит по-честному, — сурово отрезал Волков. — Всем людям, кто ездил с тобой, дашь поровну.

— А что же мне останется, экселенц? — возмутился Сыч, делая при том жалостливое лицо и забегая вперед господина.

Конечно, мерзавец, был жаден, как и всегда. Привык Фриц Ламме к хорошей жизни, к той жизни, при которой серебро звенит в кошельке всегда, привык из кабака выползать под утро, привык быть начальником и заводилой в попойках. Обнаглел. Но, как ни крути, полезен он был всегда и предан тоже.

— Ладно, тебе лично дам десять монет. Но не смей пить сегодня! — Волков показал ему кулак. — Даже чтобы не думал.

— Экселенц, да ни в жисть, — поклялся Сыч. — Разве ж я не понимаю, что сегодня в городе фон Эделя ловить будем? То дело важное.

— Все, иди мой и корми разбойника, скоро поедем в Мален. Сейчас только попов найду, и будем собираться.

Но перед этим Волков зашел в трактир. Трактир оказался битком забит, и это с утра. Купцы кушали. Трактирщик как его увидал, так кинулся к нему.

— Господин, ах, какая радость! Приехали! Чем же услужить вам?

— Вижу, хорошо у тебя дела идут, — заметил Волков, осматриваясь.

— Сказал бы, что плохо, так Бога погневил бы. Его милостью и вашей живу. — Трактирщик поклонился.

— Постоялица твоя где?

— Не извольте сомневаться, в лучших покоях проживает, сам каждый день хожу к ней, спрашиваю, не надобно ли чего.

— Денег с нее не бери.

— Ни крейцера, ни пфеннига, — заверил трактирщик.

Волков отправился наверх. Уже там встретил зареванную Уту, та несла таз с рубахами госпожи. Она сделала перед господином книксен, и Волков взглянул на служанку.

— Что, не в духе госпожа?

— Какой день уже не в духе, — отвечала большая и грузная Ута и тут же, испугавшись своих слов, убежала вниз.

Кавалер без стука толкнул дверь. Агнес сидела на кровати, на коленях одна книга, рядом другая, обе открыты. На девушке была лишь легкая прозрачная нижняя рубаха, волосы не убраны. И сама на себя не очень похожа — красива слишком. Девица тут же вскочила с кровати, подошла, поцеловала руку.

— Простите, дядя, что так вас принимаю.

Он сел на стул.

— Сейчас уезжаю по делу нашему. Кое-что мне знать надобно.

— Узнаю, скажите, что и про кого вы знать хотите?

— Мне за моим шаром сходить или ты в свой заглянешь?

— Ну, раз вы про мое стекло догадались, к чему тогда за вашим ходить, — отвечала девушка.

Она подошла к двери, заперла ее на засов. Потом подошла к сундуку, на груди у нее ключ был на веревке, им его и отперла. Достала из мешочка свой светлый шар. По ходу к кровати скинула с себя последнюю одежду, вовсе господина не стесняясь. Уселась на кровать, волосы прибирая на затылок. Красивая.

— Ну, дядя, что знать желаете?

⚘ ⚘ ⚘

Все его люди: и новый епископ с отцом Семионом, и выезд во главе с прапорщиком Максимилианом, гвардейцы, Сыч с Ежом и пленником, а также госпожа Ланге с управляющим Ёганом — поехали в город. Хоть дни сейчас были самые длинные в году, а городские ворота закрывались на вечерней заре, кавалер все равно велел ехать побыстрее. Боялся не успеть. А ждать утра у него времени не было.

Времени, вот чего ему теперь не хватало. Дела не кончались, а время убегало, словно вода сквозь пальцы. Вот-вот, через пару дней, полковник Брюнхвальд пошлет к нему гонца о том, что стал лагерем у Эвельрата и ждет приказа двигаться дальше. Скоро, может уже завтра, кавалеристы фон Реддернауфа появятся на границе его владений, а через день и ландскнехты Кленка будут тут. В общем, тысячи и тысячи людей, готовых драться, через пару дней станут ждать его приказа. И нельзя заставлять их ждать. Нет ничего хуже, чем томить солдат перед тяжелым делом. И даже не потому, что всякий день стоит безумных денег на содержание, но и потому, что дух солдат начинает падать. Дух — падать, а еще… еще они и разбегаться начнут, так что никакими виселицами их не удержишь. Ведь чем ближе дело, тем сильнее страх. Горцев воевать — дело-то нешуточное. В общем, времени у Волкова не было ни дня, ни часа лишнего. Оттого, наверное, он уже забыл, когда высыпался. В седле стал засыпать, прямо на ходу, даже нога болевшая не бодрила. Не хватало еще, на радость графу и горцам, упасть с лошади да сломать себе шею. Встрепенувшись после очередного приступа дремы, он все-таки слез с коня и сел в карету к Бригитт. С ней рядом. Только лишь сел, только лишь за руку взял ее, так и уснул сразу, даже не заметил, что, к радости красавицы, упала его голова к ней на колени, а она, довольная таким событием, гладила его волосы и улыбалась. И даже по нужде не ходила всю дорогу, хотя и надобность такая была.

…У поворота, за милю от города, Максимилиан всех остановил, к радости госпожи Ланге, разбудил его:

— Господин генерал, Мален.

Злой от дневного сна, он вылез из кареты, осмотрел людей, подошел и каждому говорил о том, что тому надобно делать. Гвардейцам:

— От пыли отряхнитесь. Выглядеть красиво всем.

Максимилиану:

— Прапорщик, разверните мое знамя. Поедете сразу за мной.

Оруженосцу:

— Фейлинг, коня мне. И господа пусть приведут себя в порядок.

Епископу и брату Семиону он все еще в Эшбахте объяснил.

— Святые отцы, вы знаете, что делать, отсюда до города идите пешими.

Сам сел на коня, Бригитт уже вернулась к карете, Ёган помог ей.

Святые отцы вышли вперед и двинулись по дороге, как и просил Волков. Он последовал за ними, а за ним Максимилиан с его штандартом. После все остальные.

Не преодолели они и половину пути, как пара стражников вышла из городских ворот, загнала в город торговцев, что стояли у входа, и стала толкать тяжелые створки. Волков знал, что так будет, горожане не осмелятся противиться пожеланию герцога. И когда он подъехал к воротам, те были заперты, хотя мост и не поднят. А на привратной башне собрались несколько стражников, и старший из них, видимо сержант, прокричал:

— Извините, господин, но бургомистр распорядился вас не пускать. Наш капитан велел закрывать перед вами ворота.

— А ты, подлец, знаешь, кого не пускаешь? — Максимилиан выехал вперед. — То сам кавалер Фолькоф, генерал архиепископа Ланна и полковник императора, меч Господа, опора Святого Престола, паладин, гроза горцев и победитель мужиков. И что же, ты не пустишь его, негодяй?

— Уж простите меня, господин генерал, но ворота перед вами я раскрыть не могу. Герцог не велел перед вами открывать ворота.

— А перед епископом новым велел герцог тебе запирать ворота? — крикнул отец Семион.

Теперь сержант стражи молчал, смотрел вниз, но ничего ни сказать, ни сделать не решался. Боязно было человеку: с одной стороны, герцог, бургомистр и капитан городской стражи запретили ворота отпирать, а с другой стороны, там великий воин под своим знаменем, со своими опасными людьми да еще епископ, попробуй не отопри. Тут бы всякий призадумался.

— Что же ты молчишь, добрый человек? — закричал ему брат Семион. — Неужто ты его преосвященство епископа города и графства Мален ко престолу его не пустишь?

— Не знаю я, что делать! — крикнул в ответ стражник. — Не велено господина фон Эшбахта пускать…

— Так ты его и не пускай, ты только епископа пусти…

— Так тогда и Эшбахт проскочит. Я лучше сейчас за ротмистром пошлю. Пусть он разбирается.

— А ну, стой! — первый раз рявкнул сам епископ. Рявкнул звонко и грозно, такой голос как раз хорош будет проповеди читать, в самых дальних уголках церкви его все расслышат. — Стой, нечестивец! Велю тебе сначала ворота мне открыть, а уже потом бегать за своими начальниками. А не откроешь, так отлучу тебя и жену твою на год от церкви за неуважение к сану святому, отлучу под тяжкую епитимью. Уж жена твоя тебе благодарна за то не будет. Отворяй мне двери, безбожник, немедля, а уже потом бегай за своими начальниками.

Смотрит сержант на епископа, и кисло ему на душе: епископ одет просто, как самый бедный монах, сразу видно — истый в вере человек. С таким не шути, он сам к себе строг и других не помилует. И сержант стражи решился: будь что будет, но такого попа лучше не злить.

— Простите, монсеньор, сейчас отопру.

Когда мимо сержанта проехал господин фон Эшбахт, сержант тяжко вздохнул, думая о грядущих неприятностях. А один молодой господин, склоняясь с коня, сказал сержанту:

— Не бойся, сержант, генерал за тебя похлопочет.

⠀⠀