Как только въехали в город, кавалер велел Сычу:

— Езжай найди дом этой вдовы… Как ее там…

— Габен, — напомнил Сыч.

— Да. Узнай, там ли фон Эдель, если там, то подумай, как нам в дом попасть, не ломая дверей.

— Все сделаю, экселенц. Ёж, эй, Ёж, пошли, лопоухий, дело есть.

Как только они уехали, так и Курт Фейлинг попросился домой, хотя бы до утра. Волков его отпустил и поехал к родственнику купцу Кёршнеру. Ну а куда еще?

И как только генерал въехал в его двор, сам Дитмар Кёршнер и его жена Клара вышли во двор встречать генерала. Двор купца был большой, дом большой, конюшни большие. Куда еще мог податься кавалер со всеми своими людьми?

— Друг мой, дорогой родственник, уж не взыщите, что в столь поздний час я беспокою вас так нежданно, — сказал кавалер, обнимая широкие плечи купца, а потом и кланяясь низко хозяйке. — И вас, сударыня, прошу простить, но новому епископу еще нет постоя, первый день он приехал в город. — Он повернулся к отцу Бартоломею. — Монсеньор, дозвольте вам представить моих родственников.

Госпожа Клара с поклонами подошла к монаху, да и сам Кёршнер поторопился целовать ему руку. Волков видел, что и купец, и его жена сильно взволнованы. Да и монах тоже порозовел щеками. Простой монах-инквизитор еще не привык к своему новому сану, еще удивлялся он, что так ему радуются хозяева большого дворца.

— Его преосвященству негде пока жить, дворец бывшего епископа был его фамильной собственностью, а в приходе при кафедрале покои еще не подготовлены. Не обременит ли монсеньор вас, дорогие мои родственники, своим присутствием, пока покои для него не будут готовы? — попросил Волков, прекрасно понимая, что епископа и его самого в этом доме примут как самых желанных гостей. Для Кёршнеров все еще было большой честью принимать славного рыцаря, пусть даже и опального, и главного священнослужителя целого графства. И Волков продолжал: — Монсеньор епископ весьма скромен в своих желаниях и прост в жизни, он не обременит вас, дорогие родственники.

— Что вы, что вы говорите, дорогой вы наш родственник? — воскликнула Клара Кёршнер. — Для нас то честь великая, чтобы монсеньор епископ жил под нашей крышей. И мы будем просить, чтобы его преосвященство был у нас как можно дольше.

— Да-да-да, — поддакивал ее муж.

С этим делом было улажено, теперь нужно было познакомить городских нобилей с новым епископом. Волков взял под локоть хозяина дома и отвел купца в сторону.

— Друг мой, у меня есть задолженность перед важными жителями города, брал я у них деньги, золото. Теперь я уже в займах не нуждаюсь…

— Да, дорогой родственник, ходили слухи, что вы хорошо поправили свои дела на последней войне, — произнес Кёршнер.

— Под нашим небом нет тайн, что возможно долго скрывать. — Кавалер усмехнулся. — Да, признаться, дела мои денежные несколько улучшились. И я думаю раздать все долги. Поэтому и хотел просить у вас разрешения пригласить моих кредиторов сюда к вам. Понимаю, что доставлю вам неудобства, все-таки уже почти ночь, но времени у меня нет, завтра на заре мне нужно будет уехать.

— Конечно, друг мой, конечно. Я велю готовить ужин. Поздний ужин — это так волнующе! — воскликнул купец. — Клара, дорогая моя, у нас сегодня будут еще гости.

— Это прекрасно! А сколько персон ждать? — спросила госпожа Кёршнер.

— А вот у меня список моих кредиторов, — Волков протянул купцу бумагу, — друг мой, не могли бы вы разослать людей, чтобы пригласить их всех от моего имени к вам.

— Конечно-конечно, — отвечал Кёршнер, — сейчас же распоряжусь.

Поднялась кутерьма, какая обычно случается в большом доме, когда туда пожаловали гости. И особенно Волкову понравилось то, что госпожа Кёршнер взяла госпожу Ланге под руку и, улыбаясь ей, как лучшей подруге, повела ее в дом, говоря притом:

— Для вас, госпожа, я найду лучшие покои в доме. Епископ — монах, господин рыцарь — солдат, они будут всяким рады, а для вас выберу самую удобную комнату с самой удобной кроватью.

Волков и господа из выезда были приглашены на вино в обеденную залу. Хозяин держался радушно и, успевая раздавать слугам и поварам распоряжения, сам же расспрашивал кавалера, как тот воевал с мужиками. За окном уже стемнело, Волков, выпивая вина, рассказывал, как шла война, а тут и первые гости пожаловали. Пришел слуга и шепнул купцу такое, отчего тот удивился и сказал:

— Господин Фейлинг пришел, спрашивает, приму ли я его в столь поздний час.

— Ему сын его Курт, что служит у меня, наверное, сказал, что я в городе. Если вам не в тягость, примите его.

— Конечно, мне не в тягость, — отозвался Кёршнер. — Фейлинги — фамилия почтенная. — И он распорядился: — Зови.

Слуга поклонился, и через пару минут господин Фейлинг уже был за столом со всеми.

— Ах, какая радость видеть вас, господин генерал, разрешите поздравить вас с новым чином, — говорил господин Фейлинг, поднимая стакан с вином. — Сын рассказывал, что сие звание вам присвоили ваши же солдаты после разгрома мужиков, а господин архиепископ на то звание после вам патент выдал.

— Да, солдаты были добры ко мне, а курфюрст милостив, — скромно произнес генерал.

Тут за стол пришли и дамы, и все снова стали пить вино и просить его рассказать про войну, но опять говорил он недолго, так как его стали отвлекать те господа, которым Волков был должен денег, они приходили один за другим. Кавалер то и дело вставал, чтобы свериться с векселем и выплатить нужное количество золота и даже немного сверх того кредитору, кредиторы благодарили его, после чего радушный господин Кёршнер усаживал пришедших за стол и потчевал. Осталось всего два человека, которым Волков должен был денег в Малене. Кавалер думал их дождаться, но тут в зал быстрым шагом вошел Фриц Ламме. Он без всяких церемоний приблизился к столу, наклонился к Волкову и прошептал ему в ухо:

— Пес графа у вдовы, можно взять его прямо сейчас. До рассвета ждать будем?

— До рассвета мы уедем, бери пленника, и поехали, — отвечал кавалер так же тихо, а после, вставая, добавил: — Простите, господа, но у меня есть важное дело, через час или два я вернусь.

— О добрый господин, — воскликнула Клара Кёршнер, — какие же дела могут быть сейчас, полночь скоро.

— Ах, госпожа Клара, нашего господина ни ночь, ни дождь, ни буря не остановят, когда он свершает свои дела, — произнесла госпожа Ланге со смирением и вздохом.

— Мы скоро вернемся, — пообещал он и, проходя мимо, коснулся ее руки.

Молодые господа из выезда поднимались из-за стола и шли вслед за господином.

Ночь была светлой, испуганные горожане просыпались от стука множества конских подков по мостовой. С чего бы столько верховых ночью ездят? Самые любопытные зажигали лампы, выглядывали из окон в надежде что-то разглядеть. Волков не стал брать всех своих людей, только выезд и четверых стрелков с сержантом Франком. Да еще Сыч на веревке тащил разбойника, который шел пешком и всех задерживал.

Вскоре они все-таки добрались до места. Ёж, достав из-под куртки потайной воровской фонарь, издали им посветил. Господа стали спешиваться, чтобы дальше идти пешком, не поднимая шума. Сыч, перепоручив пленника одному из гвардейцев, сам вышел вперед Волкова и, подойдя к Ежу, сказал:

— Ну, придумал, что сказать вдове, чтобы она отперла дверь?

— Да на кой… Я уже сам открыл ее. Как говорится, дверь-то крепка, да в ней щель велика. Я ножом засов отковырял в сторону.

— Молодец, сволочь. Ловок! — похвалил товарища Фриц Ламме.

Дружки тихо засмеялись, а Волков в который раз усомнился, что Ёж из судейских. Из воров его Сыч взял, точно из воров.

Дверь с легким скрипом отворилась, и Ёж, подсвечивая себе фонарем, первый вошел в дом, остановился, а остановившись, огляделся, осветил на столах товары, которыми торговала вдова. Рукой даже погладил штуку полотна — хорошо ли. Точно не впервой он входил в чужой дом, да еще и в темноте. Головой вертел, словно принюхивался. И, лишь постояв так, двинулся дальше, на лестницу. Там без спеха, но легко, ставя ноги на самые края ступеней, чтобы не скрипнули, стал подниматься вверх, к покоям.

За ним поднимались Фриц Ламме и Волков. А после и все остальные шли, шли осторожно, стараясь не топать и не задевать мечами мебель.

Ёж остановился у двери, приложил ухо, стал прислушиваться.

Конечно, господа так ходить, как он, не умели, и старые ступени то под одной тяжкой ногой, то под другой немилосердно и протяжно скрипели. И в тихом доме, в ночной час, ясное дело, такой звук хозяйку разбудил и всполошил.

— Кто там? — взвизгнула за дверью женщина.

Потом тихий говор, шум какой-то, и крик повторился:

— Кто там?

И тут же под дверь проскользнул неровный свет свечи. Что-то загремело, дверь распахнулась, оттолкнув Ежа, и…

— А! Воры! — заорал свирепый почти обнаженный муж, и в тусклом свете свечи белым вспыхнул меч. — Ах вы ублюдки, порублю всех! И стражу звать не буду…

— Железо у него! — заорал Ёж и ударил по двери, навалился на нее.

Свеча тут же упала, потухла, а человек стал орать и тыкать мечом в темноту.

— Помогайте! — кричал Ёж, прижимая человека дверью.

— Воры! Собаки! — орал в ярости муж.

— Помогите, помогите, грабят! — горланила в покоях женщина, срываясь на визг. Тут же тише, переводя дух: — Господи, спаси! — И снова с визгом: — Помогите, стража!

— Дьявол! — Волков, чуть не налетев на клинок мужчины лицом, поднялся к Ежу, чудом в полумраке нашел руку, что сжимала оружие, и с силой вырвал, вернее, выломал его из пальцев человека. — Дай сюда!

— Ах ты мерзавец! А ну, не сметь! — рычал тот.

— Помогите! — орала женщина.

— Свет, дайте мне свет! — потребовал кавалер, скидывая оружие с лестницы.

Тут же он схватил человека за горло и, приоткрыв дверь, втолкнул его в покои. Кинул на кровать, после чего женщина наконец заткнулась и престала орать.

В комнате появился Ёж со своей лампой, да и Сыч уже поднял с пола свечу, разжег ее и подошел к кровати, на которой в простыне прятались голая всхлипывающая женщина и почти голый мужчина. Сыч поднес свечу к ним поближе.

— Он, экселенц?

Волков подошел, присмотрелся. Седая голова, хотя сам еще телом крепок, белая бородка франта, глаза хитрые — да, это был фон Эдель, доверенное лицо графа Малена. Он держался за кисть руки, видно, Волков неслабо ему помял ее, когда выворачивал из нее оружие.

И тот, конечно, тоже узнал кавалера, стал ему улыбаться весьма злорадно и задиристо говорить:

— А, Эшбахт, чертов грабитель, вы теперь уже не только купчишек грабите на реке, вы уже и за горожан принялись!

— Что вы мелете, негодяй! Я не граблю вдов и бюргеров.

— Да уж, не зря вас зовут раубриттером, — словно не слышал его фон Эдель, глядя Волкову в глаза.

Странно, но его слова, впрочем имеющие под собой основания, кавалера задели.

— Замолчите, мерзавец, кто бы то говорил! — Он с таким видом подошел к кровати, так страшны были его сжатые кулаки и мрачно лицо, что женщина подтянула ко рту простыню и тихонько завыла. — Мне вашу хулу слушать недосуг, я воин и брал то, что мне по праву меча полагалось, и притом ни имени, ни лица не прятал, а вы подлый убийца, трус, бьющий из темноты, исподтишка и чужой рукой.

— Что вы несете, глупец? Кого еще я убил? — с вызовом отвечал фон Эдель. — Ну, скажите, кого?

— Пытались убить меня, а убили честного и благородного человека, кавалера фон Клаузевица.

— Чушь! Глупость! Вы глупец, Эшбахт! — Фон Эдель засмеялся. — Я к тому делу не имею никакого отношения. Никакого! А если вы пришли меня убить, так не ищите себе оправданий, делайте ваше дело, но, видит Бог, я не виноват в смерти фон Клаузевица.

— Убить вас? Черта с два я дам вам так просто умереть. Вас ждет суд.

— Что за вздор! Вы мне не судья! Много вам чести будет судить меня! — выкрикнул фон Эдель.

— Конечно, не судья, вас будут судить судом чести дворяне графства!

— Да? У вас что, есть свидетель моего преступления?

Волков повернулся к Сычу и сделал ему знак. Сыч кивнул, вышел на пару мгновений из комнаты и тут же вернулся, таща за собой на веревке пленника. Тот, придя на свет из темноты, немного щурился и озирался по сторонам.

— Сюда смотри, сволочь! — Фриц Ламме подтащил его к кровати. — Видишь этого господина?

Разбойник уставился на ухмыляющегося фон Эделя. Тот в ответ смотрел на него, словно говоря: ну, давай уже заканчивать этот балаган. А Волков вдруг почувствовал, что все идет не так, как надо. Он еще глаз пленника не видал, смотрел на того сбоку, но уже понял — что-то не так.

— Ну, чего молчишь, подлец? — Сыч дал затрещину пленнику. — Что вылупился, словно в первый раз видишь? Этот человек тебе платил?

Но разбойник Сычу не ответил, он повернулся к кавалеру и только помотал головой: нет, не этот.

— Я говорил вам, Эшбахт, что вы дурак? — радостно воскликнул фон Эдель и засмеялся. — Что вы там насчет суда болтали?

Волков быстро подошел к пленнику, пальцами своими железными схватил того за шею, да так, что тот от боли оскалился и завыл, нагнул его ближе к приспешнику графа, к самому лицу того, и, сжимая свою хватку еще сильнее, прошипел:

— Внимательнее смотри, сволочь! Внимательнее! Ну?! Он давал тебе деньги?

— Нет, господин, не он. — Разбойник кряхтел от боли.

— Ты же говорил, благородный, седой, — шипел от злости Волков. — Говорил, что с бородой.

— Я говорил, что тот был в щетине.

Наконец кавалер отпустил шею разбойника.

— А каков был тот?

— Волосы того были седые, но до плеч. А у этого короткие, — вертя головой и разминая шею, отвечал разбойник.

— Седые до плеч? — переспросил генерал.

— Да, и сам он был старее этого господина.

Волков схватил его за руку, потащил из покоев на темную лестницу, спрашивая на ходу:

— Старее? А еще что у него было особенного?

— Голос, — отвечал разбойник.

— Голос? И какой у него был голос?

— Чуть отдавал карканьем ворона. Знаете, из горла его на букве «р» вырывается звук, как ворон каркает.

— Карканьем ворона, — повторил кавалер. — Карканьем ворона… — Кажется, он знал человека с седыми волосами до плеч, который говорил именно так.

— Эй, Эшбахт, так когда у меня будет суд? — кричал ему из покоев фон Эдель. И смеялся, мерзавец.

И это он делал явно зря, так как кавалер, отпихнув кого-то, кто стоял у двери, влетел в комнату, подбежал к кровати и наотмашь, со всей тяжести своей руки влепил насмешнику оплеуху. Так тяжела была та оплеуха, что фон Эдель слетел с кровати. Лежал, схватившись за щеку, и негромко сыпал ругательствами в адрес обидчика. А генерал ему и говорит:

— Коли обиделись, дражайший фон Эдель, так шлите мне вызов. Приму его обязательно. Но оружие выберу сам. И никаких чемпионов, только вы и я.

⠀⠀