Жена сидела рядом и со всхлипываниями и со слезами рассказывала ему о том, что Бригитт совсем ее не слушает и уважения не выказывает, слуг подбивает ей, госпоже Эшбахта, не повиноваться. А у кавалера после ванны глаза сами закрывались, он очень устал. Очень. Он просто хотел поесть перед тем, как лечь спать.

— А она ни к обеду, ни к ужину уже не выходит, брезгует, — жаловалась Элеонора. — Ест со слугами. Во все дела свой нос сует. С Ёганом все сама решает, как хозяйка, меня не спрашивает.

— Госпожа моя, что вы от меня хотите? — устало спрашивал кавалер.

— Откажите ей от дома.

— И куда же ей идти?

— Куда угодно, пусть в Мален едет, авось с ее распущенностью пристроится куда-нибудь.

Волков смотрел на пополневшее, отечное лицо жены, слушал ее голос, готовый вот-вот сорваться в крик, в слезы, и молчал. «Куда ей до Бригитт».

— Пусть из дома моего съезжает, — настаивала Элеонора Августа.

И вся беда в том, что она имеет право этого требовать. Будь Бригитт девкой дворовой и понеси она от господина, может быть, дочь графская не требовала бы убрать ее с глаз долой. Сын холопки законному сыну никогда ровней не будет. Но тут было все по-другому… И жена, и Бригитт обе беременны и обе могут родить сыновей. Тогда даже незаконный сын, рожденный под крышей Эшбахта и признанный отцом, может набраться наглости или преисполниться удачей и станет претендовать на наследство помимо истинного наследника. Этого ни одна мать, конечно, допустить не могла. Это было понятно. Но убирать Бригитт от себя Волков не хотел. Убрать жену не мог, а Бригитт не хотел. Может, это он только из-за нее домой и спешил. Но разве глупая дочь графа, ослепленная волнением за свое чадо, до этого додумается?

Он думал, что ответить жене, а тут в дверях появилась Агнес. Никто из слуг о ней не сказал. Просто встала в проходе молча и оглядывала всех, кто был в обеденной зале. Волков просто почувствовал ее взгляд и повернулся к двери. Взгляд недобрый, у нее часто такой. Но сама красива стала. Жена Агнес тоже увидала, сразу смолкла, изобразила на лице нечто похожее на улыбку.

Девушка сделала низкий книксен госпоже, подошла к кавалеру, поцеловала ему руку.

— Здравствуйте, дядя.

— Рад видеть тебя, — сказал Волков, указав ей на стул. — Садись, есть у меня чем тебя порадовать.

— Июнь нынче жарок, душно у вас, нехорошо мне. Дозвольте, дядя, на улице с вами поговорить, — произнесла Агнес, при этом улыбаясь Элеоноре Августе так же фальшиво, как и та ей.

Волкову вставать не хотелось, но он поднялся и под укоризненным взглядом жены пошел с девушкой на двор.

— Дело мое готово, Сыч мне помог, — сразу сказала Агнес, — вы просили без вас не начинать. Вы приехали, так давайте дело делать.

— Не терпится, что ли? — спросил Волков, сразу помрачнев.

— Не терпится, — уже зло отвечала девица. — А чего мне терпеть? В хлеву, со скотами пьяными живу. Кабак, одно слово. Ор, вонь да морды козлиные, что облизываются на меня и днем и ночью. А жена ваша, корова толстозадая, даже к ужину ни разу не позвала. Хотя в первый же день я ей визит нанесла. Хоть девка ваша рыжая иной раз заходила, спрашивала, не надобно ли мне чего… Да и просто поговорить, а то иначе как с Сычом мне бы и словом перекинуться не довелось все то время, что вас ждала.

— Не была бы ты такой злобной, так, может, и звали бы тебя на ужин чаще, — заметил кавалер.

— У меня в Ланне и недели не проходит без приглашения, хоть злобная я, хоть какая иная, потому что там люди живут… — еще злее прежнего говорила Агнес. — А тут деревня, глушь, дичь и одно быдло вокруг! С ума я тут схожу! И грязь! Грязь везде! Как ни выйду куда, так подол застирывать надо! Так что давайте уже дело делать.

Волков наклонился к ней и прорычал сквозь зубы тихо:

— Дело будешь делать, когда я тебе велю. А грязь… Грязь потерпишь, ты этой грязи до меня побольше видала, чем со мной.

Агнес насупилась, но дерзить в ответ не посмела, а кавалер выпрямился, отвернулся и задумался. Конечно, он мог сказать ей, чтобы сидела в трактире и ждала того момента, который господин сочтет нужным, и она сидела бы и ждала, да дело было в том, что момент этот уже давным-давно наступил. Вот-вот Волков начнет войну, имея у себя в тылу лютого недруга. А вдруг случится что? С горцами шутить нельзя, побить могут запросто. И побить могут так, что придется бежать. И если удастся бежать во Фринланд, еще повезет ему, тамошним людишкам он долги раздал, пир устроил, вроде как и замирился. А вдруг во Фринланд сбежать не придется, а в Малене защиты искать — что тогда? Очень легко будет в лапы графа попасть, и хорошо, если тот выдаст его тогда герцогу, а ведь может и горцам выдать, даром что родственник. Нет, с графом нужно было разрешить все до войны.

— Сегодня займусь этим делом, люди мои из-за реки приедут — сразу и займусь, думаю, что завтра и ты приступать должна, — наконец, после раздумий решил генерал.

— Уж сообщите мне, когда начинать, — поджав губы, произнесла она, — и Сыча мне в помощь дайте. Он мне надобен будет.

⚘ ⚘ ⚘

Сон? Какой еще сон? Не до сна ему. Отдых? После, все после. А пока дела, дела нужно решать, те, что, кроме него, никто не устроит.

Тут же за ушедшей Агнес пришел к кавалеру Ёган, и, пока господин завтракал, он и Бригитт сидели рядом и говорили с господином.

— Тысяча людей? — У Ёгана глаза округлились.

— Кажется, больше, — отвечал кавалер, отрезая себе колбасы. — Как придут Рене и брат Ипполит, тебе скажут, сколько их.

Ёган, видно, заволновался.

— Господи, да где же я столько расположу?

Волков перестал есть, посмотрел на него недовольно.

— Ты же, болван, мне говорил, что у нас около реки земли теперь пахать не перепахать и что ты еще за это лето осушишь под луга. А теперь что?

— Земли-то… Земли, да, у нас немало, и земля та хорошая, но тысяча душ… Это… очень много… Это ж надо дома им строить.

— Да, и сараи строить, и скот, кур, коз купить. И землю нарезать на каждый дом для огорода, — перечислил Волков.

— А дома построить до зимы, поля распахать… Лошади, плуги! А кормить… А кормить их чем все это время?

— Большой обоз за моим войском едет, на пару месяцев им хватит, если экономить, а уж за пару месяцев ты придумай, где им на зиму еды взять.

— Господи, святые угодники, как же мне все это сделать?! — Ёган чуть без чувств со стула не сполз.

— Успокойся, Ёган, — Бригитт повернулась к нему, — буду тебе помогать. Коли господин денег даст, так справимся, с голода никто не помрет.

Ёган посмотрел на нее как на святую, едва руки молитвенно не сложил.

— Ах, госпожа, на вас вся надежда, один я не справлюсь. Слыхано ли дело — за тысячу душ отвечать. Страшно.

— Денег дам, сколько нужно будет, — пообещал кавалер. — А вы найдите племянника моего Бруно и архитектора нашего, пусть прикинут, сколько леса, сколько кирпича нужно им на дома и на сараи. Посчитайте все… Про кузнеца не забудьте, пусть помогает по мере сил, чем сможет.

И у Бригитт, и у Ёгана были вопросы, Волков по их лицам видел, что вопросов много, но прибежала девка и сказала, что к господину пришли святые отцы.

— Зови святых отцов, — велел Волков. — А с тобой, Ёган, мы после поговорим.

Бригитт и Ёган поняли, что теперь господин занят будет, и встали. Не будь тут жены, что сидела, неразлучная со своей монахиней, в конце стола, так Волков бы руки Бригитт коснулся, а сейчас просто сказал:

— Госпожа Ланге, коли силы в себе найдете, помогите нашему управляющему.

— Непременно, — пообещала Бригитт, сделав быстрый книксен. — Думаю в город поехать, кое-что узнать. Сейчас же прикажу карету запрягать.

Отец Семион и отец Бартоломей, еще в недавнем прошлом инквизитор брат Николас, представляли собой противоречивое зрелище. Любитель вина и женщин, дважды изгонявшийся из прихода, причем один раз самими прихожанами, отец Семион выглядел роскошно: сутана синего бархата, вызывающе синего, как раз того цвета, что многими святыми отцами порицаем, широкий пояс, серебром расшитый, серебряная цепь с позолоченным распятием, мягкие туфли и золотой перстень с лазуритом. А отец Бартоломей, епископ Маленский, как и просил его Волков, одет был в сутану темно-коричневую, старую, штопаную, деревянное распятие на веревке, сандалии такие же, какие носил брат Ипполит, и подпоясан был толстой веревкой. Увидев их, человек, незнакомый с ними, решил бы, что брат Бартоломей — монах нищенствующего ордена, а брат Семион — епископ.

Тем не менее Волков был доволен: вид епископа был как раз такой, какой и нужен. Кавалер, хоть и устал смертельно, все-таки встал, подошел и, к удивлению присутствующих, поклонился и поцеловал брату Бартоломею руку. Все должны знать, что новый поп — человек высокого статуса.

— Монсеньор, как вы тут? Всего ли было в достатке?

— Всего было даже с избытком, — отвечал епископ. — Брат Семион радушный хозяин. Все святые отцы из окружных мест уже были у меня, со всеми я познакомился. Даже отец Марк был, — продолжал брат Бартоломей многозначительно.

— Отец Марк? — Волков не знал, о ком говорит епископ.

— То настоятель храма в Малендорфе, — пояснил брат Семион, — духовник его светлости.

«Ах, вот кто это, поп графа!»

— И как вам показался отец Марк? — спросил Волков у епископа.

— Достойный муж, — коротко отвечал тот.

— Может, он встретил вас без должного уважения?

— Нет-нет, — отвечал отец Бартоломей, — приехал по первому зову, как и другие святые отцы, говорил без заносчивости и спеси.

— Да-да, — поддакивал брат Семион, — говорил со всем почтением.

— Прекрасно. Святые отцы, прошу вас к столу, сейчас уже будет обед… Или поздний завтрак.

— Благодарю вас, сын мой, но совсем недавно мы отобедали. Я пришел к вам, чтобы узнать, когда мне уже на кафедру города быть пора.

— А сегодня в Мален и поедем, — отвечал Волков беззаботно. — Сейчас мои люди с обозом прибудут, и сразу отправимся в Мален. Понимаете, герцог велел горожанам мне ворота не открывать, так мне их епископ откроет.

— Я? — удивлялся отец Бартоломей. — Смею вам напомнить, что чина я не воинского, я ворота замков взламывать не умею. Не думаю я, что уместно будет начинать дело с противоречия мирскому сеньору.

Волков тут почувствовал, что затея эта совсем не нравится епископу, не хочет поп начинать служение в Малене с распрей с герцогом. И Волкова тут пробрало; тихо, чтобы другие не слышали, он сказал попу:

— Друг мой, за ваше назначение на эту кафедру я отдал архиепископу вашему двадцать пудов серебра и целую деревню людей. Целую деревню! Двести душ: мужиков, баб и детей! И просил я на кафедру эту назначить именно вас, так как думал, что вы мне помощью будете, опорой, что вы под себя город возьмете, а не с герцогом в любезности жить станете.

— Хорошо-хорошо, — тут же отвечал епископ так же тихо, — просто я не знаю, как вам те ворота открыть.

— Вам ничего и не придется делать, — заверил его кавалер, — перед вами откроют, а я за вами проеду. Мне нужна поддержка в городе. А герцог — он далеко, он в Вильбурге.

— Хорошо, так все и сделаем, — ответил отец Бартоломей.

— Отец Семион с вами отправится, — сказал кавалер, — если желаете, будет вам помощником на первое время.

— То было бы очень хорошо, — обрадовался епископ. — Но кто останется на приходе?

— Брат Ипполит, он тут будет через три-четыре дня, — отвечал Волков.

— Да, то хороший святой отец, сведущий и благочинный, несмотря на молодость, — согласился брат Семион.

— Как только прибудут мои люди, так сразу поедем в Мален. Я за вами пришлю.

Святые отцы откланялись, а Волков сел за стол, так как Мария стала подавать обед. До ночи отдохнуть ему точно не придется, так хоть поесть как следует надо.

Мария поставила на стол бобы в мясной подливе на бараньем жиру. Расторопная девка уже принесла жареной баранины с чесноком. Вина поставили. Жена вдруг села рядом — раньше садилась в середину стола. Монахиня там, где и обычно. Четвертого прибора за столом не было: госпожу Ланге тут никто не ждал.

Элеонора Августа стала себе брать еду, брала много и бобов, и кусков баранины и вина наливала.

— Уж лучше пиво пейте, — заметила монахиня.

— Не к сердцу мне пиво, вина хочу, — отвечала госпожа Эшбахт. — Кислого хочу.

— Так хоть разбавляйте, водой разбавляйте, — настаивала монахиня.

Элеонора Августа послушно разбавила вино водой и, чуть отпив, стала есть, есть жадно и неприятно. Волков тут подумал, что эта женщина совсем ему не мила, совсем. Ест ненасытно, как будто отнимут у нее. Уже толстая, рыхлая, лицо отечное, а все равно ест жадно. И даже не поставила тарелку для Бригитт. Нехороша Бригитт, чтобы за одним столом с ней, с чавкающей и обсасывающей бараньи кости, сидеть. Волков хоть и хотел съесть тоже баранины, но быстро, по-солдатски, поел бобов и начал вставать, вытирая рот полотенцем.

— Куда же вы, господин мой, — переполошилась жена, кладя свои пухлые пальцы на его руку, — неужто уже поели?

— Уже поел. — Он высвободился и вытер руку полотенцем. — Простите, госпожа моя, дела у меня.

— Да что это у вас за дела все время? — запричитала Элеонора Августа. — Только приехали, скоро опять уезжаете, а с женой, что чадо вам носит, и за столом посидеть не можете?

Стала еще что-то говорить, да все с упреками, со всхлипами, со слезами в голосе. Захотелось наорать на нее, сказать ей, что она глупа и некрасива, прямо в ее отечное лицо, в заплывшие глазки, но он сдержался. Как бы там ни было, она носила его чадо, а пред людьми и Господом была его супругой. А что она ненавидела Бригитт, так имела на то право. И поэтому Волков лишь наклонился к ней, поцеловал в темя и сказал как можно более ласково:

— Госпожа моя, мне через несколько дней ехать на войну, а до того сделать надобно много всяких дел, вы уж не серчайте на меня.

Сказал и направился к дверям, а вслед ему неслось слезливое:

— Как на войну? Опять на войну? Когда же вы уже навоюетесь? Когда угомонитесь?

⠀⠀