Кузнец-оружейник Яков Рудермаер на его земельке-то обжился, обстроился. Кузня, поначалу небольшая да нестройная, теперь выглядела совсем иначе. Все здесь было по делу, умно, а само место прибрано.

Баба на сносях, увидав кавалера, вскрикнула.

— Чего ты, чего? — засмеялся Волков. — Авось не воры.

— Ой, да я знаю, что не воры. Так, от дури перепугалась, — отвечала женщина, краснея, — я знаю, вы господин наш.

— Верно. — Фейлинг помог господину слезть с коня, и Волков достал из кошеля талер, протянул женщине: — То не мужу, то тебе, за испуг и на чадо твое. А где муж твой?

— Я тут, господин. — Яков Рудермаер подошел и поклонился Волкову.

— А, вот и ты, вижу, ты хозяин толковый. — Кавалер оглядывал все то, что выросло на мусорном пустыре у стены, который он некогда купил. — Все у тебя хорошо, все ладно.

Он снова полез в кошель, думал дать кузнецу двадцать монет, но пожадничал, вытащил десять.

— Господин, — нерешительно беря деньги, сказал мастер, — это вы мне за новые мушкеты платите? Так у меня новых всего два готово, господин Вилли, когда вы на войну ехали, недавно всё забрал.

— Нет, это тебе за твое усердие, а про мушкеты я тебе вот что скажу: нужно делать их крепче.

— Крепче? — удивился Яков Рудермаер.

— Да, многие из твоих мушкетов трещинами пошли. А некоторые так разорвало с ущербом для людей.

— Не может быть такого! — закричал кузнец.

— Да как же не может быть, если я сам их видел, трещины идут от среза ствола и от запального отверстия также.

— А аркебузы тоже трескаются?

— Про то мне Вилли не говорил, — отвечал Волков.

— Это все оттого, что кладут по две пули, — догадался кузнец. — А я говорил господину Рохе и господину Вилли, чтобы по две пули не клали, а то они привыкли, если с пятидесяти шагов стреляют, по две пули класть. Оттого и пороха нужно больше, а порох нынче очень крепкий, вот и рвет он железо.

— А может, оттого, — предположил кавалер, — что последний раз пришлось нам на берегу реки вести бой весь день, так стрелки по тридцать залпов сделали, и так стволы нагревались, что в них порох невозможно было сыпать. Ребятам приходилось ходить к реке охлаждать оружие в воде.

— Ах вот оно что… — задумался кузнец. — Тридцать выстрелов — это много.

— Да, немало, мужиков они набили в тот день кучу. В общем, нужно сделать стволы крепче.

— Да как? Больше железа на них отводить? Так Вилли жаловался, что и без того тяжелы.

— А по-другому никак нельзя?

— Можно, но то дольше будет, придется стволы дольше проковывать, угля больше нужно будет. Работы больше мне, время на их изготовление увеличивается.

Волков это предполагал и приготовился к этому. Он достал кошелек.

— Тут сто двадцать монет, думаю, ты дорос до того, чтобы завести подмастерье.

— Спасибо, господин, — произнес кузнец негромко.

— Дней через семь или десять тут будут Роха и Вилли, к тому времени возьми себе помощника и сделай мушкетов по старому образцу как можно больше, а потом начинай делать новые, такие, что не будут трескаться.

— А сколько же делать их нужно, господин?

— Чем больше, тем лучше, — отвечал Волков, идя к своему коню.

«Чем больше, тем лучше, коли мне не понадобятся, так продам с выгодой, скоро без них ни одна война обходиться не будет».

А время уже к обеду шло, кавалер поехал домой. Горбатая кухарка Агнес еще с утра интересовалась, что господин желает на обед. Господин желал жареной свинины с луком, и теперь он надеялся, что получит желаемое.

Ехал, а горожане его узнавали. Может, в лицо, а может, по его гвардейцам, что были одеты в бело-синие одежды. Видели его, с дороги уходили, кланялись. Многие кричали его имя, а некоторые так и вовсе досаждали гвардейцам, когда пытались подбежать и прикоснуться к его стремени.

— Господин! — Пузатый мужичок бодро семенил наравне с конем кавалера. — Это вы рыцарь Фолькоф? Господин!

Волков не отвечал, лишь покосился и поехал дальше. Зато один из гвардейцев на мужичка стал наезжать конем.

— Куда? Чего лезешь? Плети добиваешься?

— Да нет же, я пивовар, Клосс моя фамилия. Господин, примите в дар бочонок пива. В честь победы вашей над еретиками!

Не до пива Волкову сейчас было, он все никак не мог отойти от разговора с казначеем архиепископа, но он должен был нравиться горожанам. Генерал остановился и сделал знак гвардейцу, чтобы подпустил мужика.

— Спасибо тебе, честный человек, присылай свое пиво мне домой, я буду его пить со своими офицерами и друзьями.

Тут пивовар Клосс стал победно оглядываться, видит ли кто его триумф. И его видели, на улице собирались зеваки. Поэтому он закричал:

— Видели, болваны, мое пиво будет пить паладин, хранитель веры и меч Господа. Сам Рыцарь Божий Фолькоф!

Люди с соседних улиц и переулков стали сбегаться к этому месту. Все хотели знать, что происходит.

— Брюнер, ты меня слышишь, выливай свои помои в канаву, а сам можешь удавиться от зависти! — кричал пузан, созывая всех, кто его слышал.

Теперь зеваки, особенно женщины, стали выглядывать из окон всех домов на улице.

— Победитель еретиков и мужичья кавалер Фолькоф будет пить пиво пивовара Клосса! — продолжал орать мужик на всю улицу.

А тут еще, растолкав зевак и обойдя гвардейцев, к Волкову вышла сухая, но бойкая старушка.

— Господин рыцарь, допустите руку целовать, меня сам архиепископ допускал!

Уж и не очень-то ему хотелось, старуха не слишком чиста и, видно, полоумна, но вокруг были люди, все смотрели на него, и кавалер, слегка наклонившись с коня, протянул ей руку. Черт с ней, пусть целует, все равно в перчатке рука.

Ловкая старушка схватила его руку и поцеловала в перстень.

— Благословенны будьте, молиться за вас теперь стану, святой, святой вы человек! — кричала старуха радостно.

А он уже видел, как какой-то калека лезет к нему через гвардейцев, а те не знают, что с ним делать: останавливать или пустить. Волков сделал знак сержанту: хватит уже, не пускай. Но меж коней уже проскочила крепкая баба и подняла повыше голозадого ребенка лет двух.

— Рыцарь, благословите! — И так и держала на вытянутых руках перед Волковым.

Он кивнул и, улыбаясь, положил руку на голову ребенка, а потом и осенил его крестным знамением.

— Спасибо, господин! — Баба, взяв ребенка под мышку, успела схватить его руку и тоже поцеловать перчатку.

И конечно, к нему немедленно полезли другие. Тоже со своими пожеланиями.

— Всё-всё, господа горожане, мне пора! — воскликнул Волков и уже зло взглянул на своих гвардейцев: помогайте!

— С дороги! — стали орать те и расталкивать конями собирающуюся толпу. — Прочь, болваны! Дорогу кавалеру Фолькофу!

Но люди не спешили расходиться по своим делам и пошли вместе с кавалером и его охраной, а впереди шествовал пивовар Клосс, шел и продолжал орать:

— Мое пиво будет пить победитель мужиков, сам Рыцарь Божий Фолькоф. Все слышали, сам кавалер Фолькоф!

Так и ехали до ворот дома, благо что было недалеко, и лишь там толпа отпустила его, не посмев ввалиться во двор.

— Что же, дядя, вы столько людей привели? — с укором говорила Агнес, разглядывая из ворот толпу.

— Не вел я их, сами увязались, — отвечал кавалер.

— Лишь бы тут не остались, а разошлись, — заметила девушка, которая не любила большого скопления народа. — А то ведь с них станется, будут теперь тут торчать.

Когда он сел за стол и ему стали подавать еду, Агнес заговорила:

— Глава гильдии мясников и колбасников и люди с ним просят разрешения видеть вас. Пыталась втолковать им, что вы заняты, так они упорствуют, мол, времени много не отнимут. И не одни они такие.

— Еще кто есть? — спрашивал Волков, глядя, как она накладывает ему в серебряную тарелку отлично пожаренные куски свиной шеи с луком. Как отламывает хлеб, кладет его в тарелку хлебную, тоже из серебра, как наливает вино в великолепный стакан красного стекла.

— Конечно. Цех шляпников, гильдия мукомолов, коммуны городские всякие, община прихода Святой Магдалены — главы общины говорят, что они ваши старые знакомцы, и глава коммуны Святого Якова тоже. Цех валяльщиков. И другие, кто помельче.

— Подарки дарить хотят? — беря вилку и нож, уточнил кавалер.

— Как водится, — отвечала Агнес, садясь рядом с ним. — Спрашивали, когда вам будет угодно принять их.

— Вечер сегодня у меня уже занят.

— Я знаю, — кивала девушка, — завтрашнее утро тоже.

— Утро тоже?

— Завтра утром вы собирались смотреть юношей себе в учение и свиту.

— Ах да, точно, пусть тогда все визитеры будут к десяти утра, до обеда их приму.

Агнес кивнула.

⛧ ⚔ ⛧

Каждый знает, что добиться от банкира приглашения на ужин непросто, а объятий — и того труднее. А Фабио Кальяри уж на что сед и стар, но не поленился, вышел встречать дорогого гостя во двор.

— Дорогой мой генерал, давно меня так ничто не радовало, как ваш визит.

Как только кавалер слез с коня, так старик кинулся его обнимать и не отпускал довольно долго. А как отпустил, так стал представлять всех остальных господ, что вышли встречать Волкова:

— Энрике Ренальди, мой крестник и друг, в отсутствие отца является главой фамилии Ренальди.

Волков и Ренальди чинно раскланялись.

— Пьетро Ренальди, племянник Энрике. Казначей нашего банка в Ланне. — Фабио Кальяри чуть понизил голос. — Весьма сведущий человек в делах двора его высокопреосвященства.

С ним тоже кавалер раскланялся.

— А это мой зять, Карл Франк Леманн.

Высокий и статный господин низко поклонился Волкову.

— Ну, этого человека вы уже видели, это старший и любимый из моих внуков, повеса и транжира Алесандро Кальяри.

Алесандро поклонился кавалеру, а тот сказал:

— Жаль, что мне в молодые годы не довелось побыть повесой и транжирой.

Все засмеялись.

— Прошу вас, дорогой генерал, к столу. Дни стоят теплые, дождя не предвидится, жара спала, и я велел накрыть стол в саду, вы, надеюсь, не против, генерал?

— Конечно, нет, — отвечал Волков, — я привык. Половину жизни ем под открытым небом.

Господа пошли по саду и стали задавать вопросы про его поход и боевые действия. Но Волков знал, что это вовсе не визит вежливости и разговоры про его дела и похвалы этих господ — пустые. Кавалер прекрасно понимал, что позвали они его для дела, он даже имел на тот счет некоторые мысли. А еще он помнил, что эти мягкие на первый взгляд люди зубы имеют железные, и этими зубами они за свою долгую жизнь загрызли не одного несчастного из тех, кто был с ними доверчив или неосторожен. Генерал держался начеку, почти как на марше в тяжелой кампании.

— Удобно ли вам будет это место? — спрашивал Фабио Кальяри, указывая на самое престижное место за столом.

Стол стоял в тени деревьев, и Волкову было все равно, где сесть.

Слуги, а их было не меньше половины дюжины, все в красно-синей одежде, были расторопны и услужливы, такие слуги сделали бы честь и какому-нибудь графскому дому. Не успел кавалер подойти к столу, как тут же подбежал слуга и отодвинул ему стул, чтобы генерал сел.

— Несите аперитивы, — распорядился старый банкир.

И на прекрасно сервированном столе тут же появились изящные графины во множестве с самым разным по цвету содержимым. Волков сразу узнал некоторые из них, чем очень порадовал хозяев. Напитки были ему известны с молодости, с тех лет, когда воевал он в бесконечных войнах на юге, в благословенных Богом странах, чьи господа никак не могли жить в мире друг с другом.

К аперитивам приносили блюда с закусками. Изысканное вяленое тонко резанное мясо, десяток видов сыров, чищеные апельсины и слишком хорошие для этого времени года яблоки с медом.

Несмотря на богатство стола, генералу едва давали что-либо съесть. Банкиры спрашивали и спрашивали его о кампании. Их интересовало все: и его отношения с маршалом фон Боком, и кто воевал за мужиков, и какие потери он нес. Многие вопросы Волкову не нравились. Особенно не понравился ему вопрос про мушкеты, его задал господин Леманн:

— А правда, что новые ружья, эти… мушкеты, так хороши, как о них говорят? Неужели они так сильны?

«А не слишком ли ты любопытен, друг мой? Зачем тебе это знать? Или вы решили торговать ими? И что же мне тебе ответить? Сказать, что оружие дрянь, так подумают, отчего я его делаю и делаю у себя в мастерских. Сказать, что оружие хорошо, так еще сами затеют делать. Проныры, с них станется».

Но нужно было отвечать на вопрос, и Волков произнес:

— Волшебное оружие дано Господом пока только излюбленным архангелам его. А нам дано всякое, что в одном месте хорошо, а в другом плохо. Хорош мушкет тем, что бьет так крепко, что пробивает пехотный панцирь на ста шагах, но притом еще далек он от совершенства, ибо тяжел, очень долго заряжается и не выдерживает силы своей собственной. Разрывает его частенько, и посему стрелка ранит и увечит, а после тридцати выстрелов, за день сделанных, — была такая стрельба у моих людей — так железо у многих ружей трещинами пошло. — Ответил хорошо, складно, вроде и не соврал, но и того, что во многом его победы мушкетами сделаны, не выказал. Да еще и добавил того, что всякому банкиру покажется важным: — Да и дороги они, и стрелять из них накладно, и ремонтировать — все накладно.

Господин Леманн и другие господа банкиры понимающе кивали, а тем временем прошла перемена блюд. Но столе появилась крупная селедка. И не та, что едят простолюдины, а перед посолом потрошенная, жирная, с тмином и без горечи. Отличная еда. Но к ней надо пиво, а у этих банкиров на столе пива не было. А с селедкой появилась белая и красная рыба на великолепных блюдах, и вареная рыба с укропом, и жареная. К ней несли лимоны и белые вина во множестве, и рейнские, и токайские.

Каждому поставлена была серебряная чаша для омовения рук и даны белоснежные полотенца, все положили их себе на колени.

Как новые блюда были поставлены на стол, как господа начали пробовать рыбу и вино, банкиры снова стали засыпать кавалера вопросами. Словно на комиссии перед святыми отцами он сидел, а не на званом ужине.

И тут вопросы пошли уже более дельные, тонкие, хитрые. Видно, до того эти господа банкиры ему больше зубы заговаривали да ждали, пока он выпьет вина. А потом раз — и с улыбочкой вежливой спрашивает один из них:

— Говорят, вы взяли большую добычу?

Пьетро Ренальди спросил и глядит проницательно, за выражением лица гостя наблюдает. Глаз от него не отводит, кусочек белой рыбки на вилочке его стынет напрасно, но банкиру плевать на рыбку, он ждет ответа.

«А вот мы, кажется, и о деле начинаем разговор».

А кавалер делает вид, что это вопрос простой и он готов на него сразу отвечать.

— Слава богу, слава богу, — кивает он, выжимая лимон на отличный кусок красной рыбы, — взяли, но людишки мои стали злиться, и пришлось передать половину моей доли солдатским корпорациям. Так что мне из той добычи не многое достанется.

— Ах, какая досада, — сочувствовал Фабио Кальяри. — А каких-нибудь контрибуций разве не взяли вы из окрестных мест?

— Взял, взял, — говорил генерал, отпив токайского, — с одного города, да городок тот был мал, денег взял с него немного, но взял хорошего столового серебра и товаров, а второй городок, что был рядом, разграбили ландскнехты, воры! С него и взять было нечего.

Волков чувствовал, что господа подходят всё ближе и ближе к главному предмету их беседы, и не ошибся. Тут как раз заговорил самый молодой из присутствующих за столом. Алесандро Кальяри задал вопрос легко, словно мимоходом, но Волков знал, что это и есть суть их интереса:

— А еще слухи ходят, что вы отыскали в реке сокровище Эйнца фон Эрлихенгена, которого называют Железноруким.

«О! Да вы, молодой человек, даже потрудились вызнать и запомнить имя этого колдуна, видно, вас это дело очень интересовало».

— Ах да, — вспомнил кавалер эту «мелочь», — это так. Представляете, отобрал у одного местного купчишки его товарец, всякий хлам. А он и говорит, верни, дескать, мне мое, а я тебе открою, где лодка с серебром потонула зимой. Ну, я и согласился. Достал немного серебра со дна реки.

И вот тут банкиры и заерзали: кто вилку кинул громко в тарелку, кто схватился вино пить, а Пьетро Ренальди, кажется, вылез вперед уговора, что был среди них, и спросил, не дождавшись кого-то другого:

— А много ли нашли серебра?

То, что Ренальди задал вопрос не по договору, Волков понял по осуждающим взглядам других банкиров. «Что ж, видно, это дело их волнует не на шутку».

— А толком и не посчитал, — беспечно отвечал генерал. — Все серебро считано ящиками да сундуками, а люди, что взвешивали его, так глупы были, сбивались со счета часто, и верный вес серебра мне неизвестен. Пудов сто двадцать будет или сто пятьдесят, а, — Волков небрежно махнул рукой, — Господь его знает.

— Ах вот как, — единственное, что и смог сказать Фабио Кальяри.

Остальные молчали, кажется, сильно этим сообщением генерала удивлены были. И то ли небрежность его к счету серебра удивляла их, то ли количество найденного.

И только самый опытный из них отважился спрашивать дальше. Фабио Кальяри отодвинул от себя тарелку: не до кушаний ему было уже, тут речь о больших деньгах пошла.

— А что же вы, дорогой мой генерал, собираетесь делать с этим серебром?

«Ну, вот и дошли мы до самого главного».

И в это время стали вторую смену блюд подавать: голуби, вальдшнепы, куропатки, перепела и яйца всяких иных птиц с уксусом, с горчичными и медовыми соусами и соусами острыми, а к ним мускаты и хересы из вин. И Волков стал делать вид, что жирный, искусно жареный вальдшнеп интересует его больше всех этих разговоров про серебро. Указал он на одну птицу пальцем, и тут же расторопный слуга уложил ее кавалеру на серебряное блюдо и в новый стакан хотел лить мускат, но генерал указал слуге на токайское, которое ему понравилось. А сам отвечал тем временем на вопрос старого банкира:

— С серебром что делать? Даже и не знаю, чеканного двора у меня нет, монету мне не отчеканить, продать его — так я цен не знаю, а посему части этого богатства преподнесу в дар сеньорам своим. Им нужнее.

— Каким еще сеньорам? — вырвалось у многоумного Энрике Ренальди.

Он схватил полотенце с колен и стал вытирать жирные пальцы и при этом смотрел на генерала как на сумасшедшего. И было в его вопросе столько удивления, а во взгляде столько праведного возмущения, что Волков едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Банкир видел, что его обогащению, что большому его кушу угрожает что-то, сеньоры какие-то, и оттого не смог даже сдержать чувств своих, которые обычно такие люди скрывать умеют, как никто другой. Чтобы не засмеяться, кавалеру пришлось сделать большой глоток вина и стараться не смотреть в сторону возмущенного и удивленного Энрике Ренальди. И, лишь взяв себя в руки, он важно произнес:

— А сеньоров у меня два. Один — мирской мой сеньор, коему я приносил оммаж перед всем его рыцарством, то князь Карл Оттон Четвертый, герцог и курфюрст Ребенрее, а второй мой сеньор — то сеньор по вере, то наш любезный князь божий, его высокопреосвященство архиепископ, курфюрст Ланна и Фринланда. — Волков поднял палец вверх, показывая, кто его второй сеньор.

Все банкиры молчали, переглядываясь, и лишь Фабио Кальяри, старейший и мудрейший среди них, произнес негромко:

— Сие мудро. Мудро.

⠀⠀