Потом купцы молчали, пока самый молодой из них не взял на себя смелость сказать:

— Верность своему благодетелю и сеньору — вещь очень важная, но не хотели бы вы, генерал, и о себе немного подумать?

— Все время о себе думаю, — отвечал Волков, — а вы про что, друг мой, говорите?

— Про то, что, может, вы не будете отдавать все серебро вашим сеньорам? Может, продадите его за хорошую цену? Вам после трудов ваших ведь не помешает некоторое вознаграждение, — вкрадчиво и без спешки предлагал Энрике Ренальди.

— Не помешает, не помешает, — соглашался кавалер. — А что же вы, друг мой, знаете таких людей, что купят серебро? Думал я, что серебро покупают те, у кого есть свои чеканные дворы. Люди с титулами. Или какие-то серебряных дел мастера.

— Можем и мы купить, — не выдержал Алесандро Кальяри.

— Вы? — Волков немного удивился. — Вот уж не думал. А почем же вы готовы купить, сеньор Алесандро?

— Ну, не знаю даже, — начал прикидывать банкир, он даже на небо поглядел, словно там были цифры для подсказки, и, опустив глаза, закинул первый крючок: — Пятнадцать золотых гульденов.

«Пятнадцать золотых гульденов? Прекрасно звучит. Послушаешь его и подумаешь, что гульдены бывают еще и медные. — Волков едва не усмехнулся. — Да, а эти волки позубастее тех, что ко мне из Рункеля приходили, те начинали с восемнадцати крон, притом что крона еще и тяжелее гульдена».

— Пятнадцать гульденов? — Волков откинулся на спинку стула и стал вытирать руки полотенцем.

Банкиры ждали его ответа, и опять Пьетро Ренальди не выдержал:

— Что, мало вам, генерал? Давайте дадим вам шестнадцать.

— Шестнадцать? — Волков посмотрел на него выразительно и ответил: — Пришли ко мне купцы из города Рункеля — я вам рассказывал, что его разграбили ландскнехты, — так вот, они предложили двадцать четыре с половиной кроны за пуд.

— Двадцать четыре с половиной кроны? — переспросил Фабио Кальяри.

— Именно так, — подтвердил кавалер.

Алесандро Кальяри склонился к деду, стал ему что-то шептать на ухо. А Пьетро Ренальди в упор смотрел на Волкова уже как на противника.

К старому банкиру подошел слуга, стал ему на ухо что-то говорить, наверное, спрашивать про следующую перемену блюд, а тот раздраженно махнул ему рукой, мол, убирайся.

«Кажется, наелись банкиры». А Волков как ни в чем не бывало поглядывал на банкиров, из последних сил догрызая крыло вкуснейшего вальдшнепа.

А старый банкир, выслушав молодого и покивав головой, произнес:

— Мы готовы вам дать двадцать пять гульденов за пуд. Но если вы продадите нам не менее ста пудов.

— А двадцать четыре с половиной кроны — это в гульденах… — Волков сделал вид, что считает, хотя давно уже подсчитал.

— Хорошо, мы дадим вам двадцать шесть! — выпалил Пьетро Ренальди. — Но вы нам отдадите сто пудов.

— Двадцать четыре с половиной кроны — это почти двадцать семь гульденов, — наконец «подсчитал» кавалер. — На ста пудах — это сто золотых монет.

— Двадцать семь? — Фабио Кальяри скривился.

И тут Волков отбросил всякое притворство и заговорил как надобно, так что банкиры сразу поняли, с кем имеют дело:

— Пуд серебра — это почти две тысячи талеров земли Ребенрее, две тысячи талеров Ребенрее — пятьдесят шесть гульденов у любого менялы.

— Монеты и металл — разные вещи… — начал было господин Леманн.

Но Волков только поморщился.

— Не делайте из меня дурака, господин Леманн. Ваше влияние и ваши связи с княжескими дворами позволяют вам пользоваться их монетными дворами. Все князья в округе, все до единого, — ваши должники. Вряд ли вам откажет, к примеру, брат Илларион, когда вы попросите его перечеканить это серебро в талеры Ланна. А за то вы просто спишете долгов его преосвященству тысяч на пятьдесят, и все. Ваша прибыль очевидна и огромна. Ну, это я так думаю.

— Не так уж и огромна в описываемом вами случае, — заметил господин Леманн.

Но Волков лишь улыбнулся ему в ответ: он знал, что прав, он догадывался, что их прибыль будет в два раза выше их затрат, так что можно было не отступать.

— Что ж, — наконец решил Фабио Кальяри, — думаю, что мы сможем дать двадцать семь гульденов за пуд вашего серебра. — Он повернулся к Энрике Ренальди: — Энрике, ты не будешь возражать против такой цены?

Старший представитель фамилии Ренальди только горестно развел руками: ну, если господин генерал хочет лишить наших детей хлеба, пусть забирает наши двадцать семь золотых за каждый пуд своего серебра.

И тут господа банкиры получили от генерала еще один удар — вместо того чтобы с радостью согласиться на их предложение, Волков заметил:

— Ваше предложение весьма щедро, господа, но в делах денежных я предпочитаю не торопиться. Прошу у вас времени на размышление.

Банкиры снова переглянулись, и Энрике Ренальди спросил:

— И сколько же времени вам, господин генерал, потребуется на размышление?

— О том я вам сообщу, господа, — отвечал Волков, вставая из-за стола.

Банкиры для того его и пригласили, потому и торопились с приглашением, что хотели выторговать у него серебро, пока другие желающие не сыскались. Это было ясно, а значит, ему нужно было ждать. Значит, объявятся и другие желающие. Вот только времени ждать у него не было. Как тут ждать покупателя, когда у твоих земель сильный враг собирает людей?

⛧ ⚔ ⛧

Молочники и булочники, что на рассвете обходят своих заказчиков, разнося товар, были тому удивлены, что на улице Форели, прямо за монастырем Святых Вод Ёрдана, собралось много всяких военных людей. А ведь солнце еще не взошло.

Видно, слухи разнеслись по городу, что славный кавалер собирается набирать себе выезд. Оттого еще до рассвета к его воротам стали собираться молодые люди на конях и при железе. С некоторыми были боевые слуги-послуживцы. И почти со всеми пришли их отцы.

Агнес разбудила кавалера со словами:

— Господин, люди собрались, всю улицу забили, вас ждут.

— Люди?

— Те, которых вы обещали смотреть себе в свиту.

— Не в свиту, а в выезд, — уточнил кавалер, вставая с постели.

Волков на удивление хорошо себя чувствовал, несмотря на излишества на званом ужине. Он посмотрел на девушку.

— Что вы? — спросила она и уже готова была выполнить всякое его пожелание.

— Не болит ничего, — сказал он. — Удивительно сие, но, когда ты рядом, так все хвори мои отходят.

— Пойду распоряжусь завтрак накрывать. — Она улыбнулась, довольная тем, что господин это понимает. Девушка даже нос вздернула от гордости.

— Вели накрыть стол во дворе, буду завтракать и смотреть людей.

А у ворот вышел шум, видно, не поделили очередь. Чтобы впредь прекратить всякую брань и свару у своих ворот, Волков вышел на улицу сам. И вовремя. Пылкие молодые люди уже стали хвататься за оружие.

— В чем дело?! — крикнул генерал. — Что за склоки у моего дома?

Люди сразу замолчали, принялись кланяться, и зеваки, что пришли поглазеть на скопление молодых военных, тоже.

— Дозвольте сказать, господин, — вежливо и с поклоном начал один молодой человек лет семнадцати, что был одет весьма небогато. Из доспехов на нем была лишь стеганка и старенькая кираса. И меч у него был, видно, дедовский, с простой незатейливой гардой, как и у меча Волкова.

— Говорите, — разрешил генерал.

— Я Юрген Кропп фон Эльбен, пришел сюда два часа как, был у ваших ворот первый, а этот… господин… хочет пройти вперед меня.

Господин был вооружен отменно, отличный доспех на три четверти из самых последних новшеств от лучших оружейников. И этот господин тут же нашелся что сказать.

— Я Фердинанд Гебельман, мой род старше рода Кроппов, мы и на городских шествиях идем впереди Кроппов, и на городских пирах сидим выше. Посему я и просил его пустить меня вперед.

Волков взглянул на него довольно холодно и вспомнил, что пировал с отцом Фердинанда Гебельмана как-то раз, после того как вернулся из Фёренбурга. Но теперь это не играло никакой роли.

— Я знаю вашего батюшку, — сказал генерал, и от этих слов молодой Гебельман приосанился, стал на соперника орлом поглядывать, но кавалер продолжал: — Батюшку вашего знаю, а вас нет. На пирах сижу я нечасто, а шествую еще того реже, и посему людей я ценю не за титулы и знатность фамилии, а за крепость духа и остроту ума. И значит, все, кто пришел раньше вас, пойдут раньше вас. Сержант!

— Я здесь, господин генерал, — сразу откликнулся сержант Вермер.

— Проследи, чтобы все было тихо и никаких распрей не возникало, а не то эти пылкие воины устроят еще поединок у ворот моего дома. — Он повернулся к Юргену Кроппу: — Раз пришли первым, так прошу вас войти. Только и коня своего захватите.

Тут Фердинанд Гебельман ехидно хмыкнул, а Кропп, бросив на него взгляд, смущенно сказал:

— Господин, у меня нет коня.

Волков, который уже готов был войти в свой двор, остановился:

— И как же вы думаете быть в выезде моем без коня? Уж не бегом ли поспевать собирались за мной?

Все вокруг стали потешаться над молодым человеком, а тот покраснел и проговорил сбивчиво:

— Может, при вас… должность какая будет, чтобы… без коня…

Волков посмотрел на этого волнующегося человека. Вспомнились ему сразу Хилли и Вилли. В первый раз, когда их увидал, те были еще более жалкие.

— Хорошо, заходите, — кивнул он и пошел в свой двор.

Он уселся за накрытый для него столик. Агнес взялась сама прислуживать, а за его спиной встали сержант Хайценггер и господин Фейлинг.

Юрген Кропп фон Эльбен остановился в трех шагах от стола.

— Ну, говорите, зачем хотите пойти в ремесло воинское? — спросил кавалер, глядя, как из шипящего еще жира Агнес вытаскивает и кладет ему на тарелку колбасы, а кухарка-горбунья приносит и ставит на стол свежесваренный кофе в маленьком медном котелочке.

— Решил, что только это ремесло мне подходит.

— Славы ищете или богатства? — с усмешкой интересовался кавалер.

— Это уже как Бог одарит, — отвечал молодой человек. — Но хотелось бы и того и другого.

— Бог не очень милостив к люду солдатскому, — продолжал генерал, — богатство достается немногим, а слава — так и вовсе единицам, всех их по пальцам можно пересчитать. А тяжести воинского ремесла беспримерные, ни один мужик так не трудится, как трудится солдат. Ни один господин так не отвечает за вверенных ему людей, как офицер. А всех их притом увечат и убивают, и ни за каким доспехом, ни за каким чином не спрячешься от ран или смерти. Три молодых человека пришли ко мне пару лет назад, так двое из них уже убиты.

— Все равно другого для себя не мыслю, в жизни мирной у меня путей нет, — твердо произнес молодой человек.

Волков молчал, думал, а тут вдруг взял на себя смелость не кто иной, как Курт Фейлинг.

— Возьмите его, господин генерал. Сдается, что этому горемыке и пойти больше некуда. Беден, сразу видно.

— И куда же я его возьму? — Волков скривился.

— Так пусть к капитану Рохе идет, ротмистру Вилли будет другом, а то он часто грустить стал после того, как ротмистр Хилли погиб.

— Грамотны? — спросил Волков.

— Грамотен, счет хорошо знаю, пишу бегло, молюсь и читаю на языке пращуров.

— Ладно. — Волков стал резать колбасу. — Дня через три-четыре тут будет мое войско, найдете капитана стрелков Роху. У него в ротах есть ротмистр Вилли, пойдете к нему юнкером. Жалованье будет сержантское. Если он вас согласится оставить, значит, останетесь. Все будет зависеть от него — и от вас. Лености, трусости и снисходительности к делу он не потерпит. Имейте в виду.

— Спасибо, господин, — обрадованно произнес Юрген Кропп фон Эльбен и поклонился.

— Теперь говорите «господин генерал», — поправил его Фейлинг.

— Да-да, — тут же согласился Кропп. — Спасибо, господин генерал.

В то утро Волков посмотрел два с лишним десятка молодых людей, а взял всего лишь семерых. То были крепкие и умелые люди, все из хороших семей, с которыми он хотел сблизиться. Агнес то хлеб ему отламывала, то кофе наливала, а сама тут же говорила тихо:

— Этот юноша — племянник Карла фон Хайнцхоффера, род у них захудалый, бедный, оттого все что ни есть мужчины в роду военные. Хоть и бедные они, но в городе влиятельные. Тут каждый третий городской офицер из их фамилии.

Или:

— А, Румениге — знаю таких. На обеде дважды у них была. — Она улыбалась и кивала молодому человеку и его отцу, что стояли перед генералом. — Его, кажется, дед два срока в бургомистрах был. А его дядя так при дворе его высокопреосвященства и сейчас пребывает обер-шталмейстером. Юноша сей, я слыхала, оскандалился романом со знатной замужней дамой из дома Мериногов-Вестов, вот семейство и хочет его убрать из города с глаз долой, пока оскорбленный дом его не зарезал.

Она поставила серебряный соусник со сливками перед кавалером на стол, а сама подошла к представителям семьи Румениге, чтобы перекинуться с ними парой вежливых слов. Они и разговаривали как старые знакомцы.

«Ишь как она тут освоилась. Своя среди местных стала. И хорошо бы то было, да как бы потом за нее хлопотать не пришлось, как бы она имени моего не запятнала».

Почти по каждому из соискателей службы у девушки были сведения. Волков удивлялся всякий раз, хотя должен был уже и привыкнуть к цепкости ее ума. Все она запоминала, что хоть раз слышала.

Помимо этих он взял еще Людвига фон Каренбурга и одного юношу по имени Рудольф из купеческой, но очень богатой семьи Хенриков. Не хотел брать купца, но Агнес настояла, сказала, что все дела купеческие в городе разрешает дед этого молодого человека, который является главой Первой купеческой гильдии города Ланна, а это большая сила, большие деньги. Он не стал ей перечить.

Габелькнат и Тишель сами попросились в кавалерию, Кропп фон Эбель за неимением коня был отправлен генералом в стрелки, а четверых — Хайнцхоффера, Румениге, фон Каренбурга, Хенрика — он взял в выезд, так как кони и доспехи были у них хороши. Да еще и послуживцев они имели четверых, а ко всему прочему их отцы, чтобы сыновей взяли в службу наверняка, еще и заплатили Волкову триста шестьдесят монет на содержание своих чад.

В общем, дело было выгодным, он получил семь отлично вооруженных людей к своим гвардейцам, да еще и деньги на их содержание. По окончании смотра кавалер оглядел всех молодых людей и их боевых слуг, что остались на его дворе, и еще раз убедился в правильности своего выбора.

⠀⠀