Желающих поступить к нему в свиту молодых людей оказалось аж пять человек.

— Их было больше, но остальных я просила вас не беспокоить, — говорила Агнес из-за его плеча. — Господин Стефан Кристиан Габелькнат. С сыном…

— Тоже Стефан, — добавил за нее господин Габелькнат. — Тоже мечтает состоять при генерале.

— Господин Габелькнат — заместитель главы гильдии водоносов, — продолжала девушка и тут же добавила тихо: — У него две купальни, говорят, много земли непахотной и скотный двор. Купальни весьма прибыльны, он богат. Всегда покупает дрова в любых количествах. Готов внести за сына содержание на год вперед — сто двадцать талеров, дать ему двух коней для езды и коня вьючного, доспех полный кавалерийский, послуживца в доспехе полном на коне хорошем и слугу к ним.

— Господа из моей свиты живут в простой избе, все вместе, еда у них простая, — заметил кавалер, а сам смотрел на юного господина Фейлинга, который подпирал косяк, с ухмылкой бывалого человека поглядывая на молодняк, что просится на службу.

Что ж, он имеет право так смотреть, в засаде у бродов он остался с ротой Брюнхвальда и держал знамя до самого конца, даже когда арбалетчики сбежали и брат его уехал.

— Он у меня молодец, сам просился к вам, днями целыми истязал себя на ристалищах и в атлетических залах, неизбалован, мечтает о ремесле воинском, — продолжил господин Габелькнат и, слегка толкнув сына в бок, велел: — Ну, говори же генералу, что стоишь, сам же меня просил устроить тебе аудиенцию.

— Господин генерал, возьмите меня. Я уж не подкачаю, когда надо будет, — заговорил крепкий молодой человек, высокий не по годам.

Молодые люди, на хороших конях и в хорошем доспехе, были нужны Волкову. И скорее не для дела, боевая ценность мальчишек невелика, но ему требовался красивый выезд, помимо гвардейцев. Гербы, шелка, перья, кони и доспехи молодых людей нужны были, чтобы производить впечатление на окружающих.

— Агнес, дорогая, запиши всех господ, желающих поступить ко мне на учение. Господа, завтра к рассвету явитесь на своих конях, со всеми своими послуживцами и слугами, в полном облачении. Стану смотреть вас и говорить с вами без отцов ваших.

Аудиенция была закончена, все раскланялись и принялись расходиться. Все, кроме молодого красавца с бородкой. Волков все никак не мог вспомнить, где видел этого человека. А тот сам заговорил:

— Уж извините, что проник к вам до завтрака, это все благодаря знакомству с вашей преумнейшей племянницей. — Он поклонился Агнес. — Я, Энрике Ренальди, от лица дома Ренальди и Кальяри нижайше прошу вас принять приглашение на ужин, главы дома будут счастливы видеть вас у нас в резиденции.

«Ну, вот и начались дела, даже самому ничего предпринимать не нужно. Впрочем, надо бы перед встречей с ними кое-что разузнать, например цены на серебро, не иначе, из-за него они меня зовут, уж лучше отказаться. Пока».

— Ужин со мной вы намечали на сегодня? — спросил кавалер, думая, что, когда Ренальди ему ответит, он с сожалением сошлется на то, что сегодня не сможет.

Но все было не так просто, красавец-банкир отвечал:

— Да, если, конечно, вас это устроит, а если ваш вечер занят, то главы дома смиренно просят вас принять их немедленно. Пока вы будете завтракать, я пошлю человека, и к концу вашей трапезы они прибудут.

«Ах, как они проворны и настойчивы, эти банкиры, когда чувствуют поживу. И не отмахнешься от них».

— Нет-нет, сие излишне, я буду у вас к ужину.

— Не смею больше отвлекать вас от завтрака. — Молодой человек поклонился. — Я, и главы нашего дома с нетерпением ждем встречи с вами.

— Не могла его не пустить, — как бы оправдываясь, сказала Агнес. — Неудобно было отказывать.

Волков, садясь за стол, махнул рукой: ничего страшного, попробуй им откажи.

— Сильнейшие люди Ланна и Фринланда. У них курфюрст в должниках ходит. Я и сам думал с ними встречаться, но позже. Ну, что там у тебя на завтрак?

⛧ ⚔ ⛧

Аббат Илларион, казначей его высокопреосвященства, сам вел какую-то службу, когда один из монахов подошел и что-то шепнул ему на ухо. Брат Илларион поручил ему продолжить, а сам поспешил прочь с амвона и вовсе покинул молельную, чтобы в маленьком монастырском саду обнять Волкова.

— Друг мой, как я рад вас видеть! Как живы-здоровы?

— Жив и уже поправил здоровье, — говорил генерал, отвечая на объятия аббата.

— Ранены были? — искренне взволновался монах. — Рассказывали, что ваш полк крепко били.

Они пошли по саду вдоль стены, что окружала монастырь. Летнее утро, все вокруг цвело, генерал рассказывал:

— Били, мужичье весьма хитро было, и командир их железнорукий, судя по всему, колдун, но ранен я не был и с молитвами и именем Господа на устах колдуна одолел, ран не получив, но заболел после. А откуда вам известно про дела мои?

— О! После ваших неудач и неудач фон Бока в городе появилась масса людей, что стали рассказывать о вас. Всякие беглые солдаты.

— Арбалетчики-ламбрийцы?

— И они тоже, и многие, кроме них, а у нас для того есть целая служба, чтобы всякие слухи слушать и наверх докладывать, — рассказывал аббат.

«Уж мне-то можете о том не говорить».

— А еще что обо мне тут говорят?

— Ну, говорят, что генерал ваш уехал советоваться к раненому маршалу, а вы в его отсутствие подбили других офицеров на бой, в котором мужиков и побили, хотя все для того сделал тот самый генерал, кажется, его звали фон Беренштайн.

— Именно так его и звали, — согласился Волков, с улыбкой слушая рассказ брата Иллариона.

И монах продолжал:

— А когда он вернулся, вы победу присвоили себе, а его, подбив на то своих офицеров и чтобы не делиться богатой добычей, от войска погнали. А после сами себя произвели в генералы.

— Прекрасная история! — воскликнул Волков. — Слава богу, я храню приказ того самого генерала фон Беренштайна, в котором он пишет, что отбывает из войска по нездоровью и приказывает мне войско и обоз вести в Бад-Тельц.

— То уже не важно, друг мой, совсем не важно. Важно, что это вы победили взбесившихся еретиков, для архиепископа и императора победитель — вы. А победителя, как известно, не судят.

— Думаете, и император знает обо мне? — спросил Волков.

— Уверен в том.

Осознание того, что о нем известно самому императору, приятно трогало душу. Волков некоторое время шел, молча думая о том. Пока аббат не спросил его:

— Но вас, кажется, волнует что-то еще?

— Дело у меня все то же, — начал Волков, — мне предстоит война с кантоном, силы на то собираю, готовлюсь, как и просил архиепископ, но герцог и граф мне козни строят, герцог издал эдикт, чтобы мне и всем моим людям город Мален в гостеприимстве отказывал и дел никаких не вел.

— Ах, какие бесчинства! — воскликнул аббат. — Что нужно сделать? Может, я вам чем-нибудь в силах посодействовать?

— Конечно, затем я здесь. — Волков сделал паузу и продолжил твердо: — Коли вопрос с епископом курфюрст разрешил, то будет мне большая помощь.

Тут казначей отвернулся от него, как будто прятал глаза, и говорит:

— Этот вопрос положительно для вас разрешен не был.

— Что? Почему же? Разве не понял архиепископ, что мне без хорошего помощника в Эшбахте не быть? — воскликнул кавалер удивленно и раздосадованно. — Неужто архиепископ не понимает, что слишком сильны и влиятельны недруги мои, чтобы без всякой помощи я с ними совладал?

— Да-да, я и сам так считаю и готов всеми силами содействовать, но не все в силах нашего сеньора. Уверяю вас, архиепископ далеко не всегда может снять человека, тем более такого, которого вам в Мален назначил. Поступить так — значит настроить против себя многих знатных людей в княжестве. А то будет сильно на руку недругам его.

— И что же мне делать? — спросил кавалер удивленно. — С горцами у меня война, я по просьбе архиепископа ее затеял, оттого и с герцогом у меня распря, и опять же по просьбе курфюрста. С купцами из Фринланда я в ссоре из-за долгов, он просил их притеснять. Где же мне помощь искать? Были у меня союзники в городе, так и город теперь для меня закрыт, и епископ тамошний отнюдь не друг. А теперь и в архиепископе я не вижу опоры. Уж не бросить ли мне затею, не уйти ли с людьми моими из Эшбахта?

— Уж и не знаю, что вам посоветовать, друг мой, — отвечал аббат. — Но, чтобы отстранить епископа из столь влиятельной фамилии от кафедры, нужна веская причина. Я же в прошлый раз говорил вам, что дело это почти безнадежное.

«Ах, веская причина? Что ж, такая причина у меня есть».

И лекарь его брат Ипполит, и Агнес говорили в один голос, что хворь кавалера последняя от его же норова горячего происходит, что злиться ему нельзя, что пагубно для него это. Но как тут спокойным быть, как сохранять хладнокровие, когда не чувствуют ноги нигде опоры верной? Словно по зыби болотной ходит, а не по тверди. Едва сдержал он себя, чтобы не кинуть этому монаху с добрым и приветливым лицом слова резкие. Нет, сдержался, сдержался.

«Что ж, хотел отдать то в дар, теперь отдам то за услугу».

— Я привез с собой телегу экссонского серебра в слитках. Там ровно двадцать пудов, сия причина для архиепископа может считаться веской?

— О! Это умно. Слухи ходили о том, что вы нашли спрятанное в реке сокровище мужиков, правда, никто не знал, как велико оно.

«Никто не знал, и надеюсь, никто не узнает!»

Волков тут разозлился на этого монаха, хотя виду старался не показывать, что давалось ему нелегко. Лицемер из него был не очень хороший, все его мысли и чувства всегда появлялись у него на лице. Но теперь он пытался даже улыбаться. И продолжал смотреть на монаха. Смотрел и словно увидел то, что до сих пор ему видеть не доводилось. Увидал он, что за всей дружелюбностью и теплотой прячется прожженный делец, каких мало. Не всякий банкир так хорош, даже Науму Коэну тихий и добрый, всегда ласковый брат Илларион в деле своем не уступит. А разве могло быть иначе, разве мог умный и все уже видавший на своем веку курфюрст-архиепископ назначить на эту должность иного человека? Это вам не кафедра в Малене, куда всякого дурака за фамилию благородную назначают. Это казначей, один из главных людей при всяком дворе.

И тут вдруг рыцарю явилась недобрая мысль: он понял, что все надежды на этого монаха заканчиваются для него тратами. Так было в Хоккенхайме, к тому шло и сейчас.

А аббат тем временем, не видя в собеседнике неприятных перемен, быстро посчитав в уме, отвечал:

— Коли перечеканить двадцать пудов серебра, так архиепископу хватит на две недели, если, конечно, долгов не возвращать. Это большие деньги, большие. А это все серебро, что есть у вас?

На последний вопрос кавалер отвечать не собирался, он сказал казначею без всякой мягкости:

— Сразу передам вам все двадцать пудов, как только отзовете с кафедры Малена нынешнего епископа и поставите на кафедру ту брата Николаса, о котором я уже с вами говорил.

Аббат словно и не заметил ни в голосе, ни в речи кавалера ультиматума.

— Что ж, это причина веская, весьма веская, я уже устал искать деньги, чтобы латать дыры в казне его высочества. После войны и чумы мы никак не оправимся. Немедленно иду к нему и буду хлопотать по вашему вопросу. Как все прояснится, дам вам знать, а вы пока к сеньору не ходите.

— Не пойду, а вы уж будьте так добры, похлопочите, — отвечал кавалер, прежде чем откланяться.

Как рад он был, когда шел в монастырь к аббату, словно к старому другу, а выходил сумрачен, как будто друга того потерял. Да, он не был ребенком, все понимал, знал, как устроена власть, для того и тащил сюда телегу с серебром. Он собирался торжественно преподнести серебро в дар архиепископу и матери церкви, но, честно говоря, думал, да что там, он был уверен, что вопрос с епископом Малена уже решен. Ведь не только ему это было нужно. И либо архиепископ этого не понимал, либо… либо за эту его просьбу желал получить с него побольше.

И все-таки Волков надеялся, что за делами и заботами князь церкви просто не придает должного значения его желанию сменить епископа в Малене, а казначей не может или не желает донести до сеньора важность этого дела. Да, ему придется самому говорить с архиепископом еще раз.

⠀⠀