В Бад-Тельце его небольшой обоз остановился на ночь. Волков очень надеялся, что маршал фон Бок, который был тут на излечении, уже уехал. Едва проснувшись и быстро поев и выпив пару ложек настойки монаха, снова заснул на всю ночь. Утром уже ему сообщили, что маршал отбыл неделю назад. Кавалер чувствовал себя лучше, но все еще не очень хорошо.

Перед тем как уехать, он решил пройтись по тем домам, где лежали раненые из его полка с того самого дня, как полк его попал в засаду у бродов. Вот уж солдаты удивились и обрадовались, тем более что он еще и выдал каждому из них небольшое содержание на жбан пива и на хорошую свиную рульку с кислой капустой, выдал денег местному лекарю, сиделкам и прачкам, а также дал серебра и хозяевам, у которых были расквартированы раненые. Потратил семнадцать с половиной талеров, еще и время. Жалко было и того и другого, но за ним шло его войско, и оно обязательно встанет в Бад-Тельце на ночь, и тогда раненые, когда товарищи придут их навестить, обязательно расскажут о визите командующего, его щедрости и благодетельстве. Так и пойдут слухи о нем не только как о командире удачливом, но и как о командире добром, что любит своих солдат, как чад своих. А такие слухи очень хорошо сказываются при наборе новых солдат.

В Нойнсбурге он не остановился, хотя спать в телеге Волкову осточертело. И никакие хорошие постоялые дворы его не соблазнили. Нойнсбург — это вотчина фон Беренштайна, он тут жил. И у кавалера были веские причины полагать, что тот при случае сделает ему любую каверзу. Ведь что там ни говори, а любой генерал в своем родном городе — лицо не последнее, лицо как минимум уважаемое. Поэтому тут его обоз не задержался. Он лишь зашел на почту узнать, нет ли для него еще писем. И когда услышал, что нет, так тут же покинул город через южные ворота, повернув к Ланну. А на дороге нашли постоялый двор, где Волков наконец заночевал в кровати. И где спал уже спокойно и почти не просыпался оттого, что неудобно лег на больную левую руку.

Хоть и пил он зелье, что намешал ему брат Ипполит, но к Ланну подъехал разбитый. Самочувствие такое, что хотелось лечь и не вставать. Хорошо, что в город удалось прибыть до ночи, до того, как ворота закрыли. Один из гвардейцев уже в сумерках поднял плеть, чтобы рукоятью постучать в ворота, а они сами распахнулись: въезжайте. И на дворе уже ждала его Агнес. Подошла и своими ручками девичьими помогла ему вылезти из телеги, приговаривая:

— Уж и не чаяла, что доедете. Думала, помрете.

Волков взглянул на нее тяжело, но спрашивать, откуда она про хворь его узнала, не стал.

— Пойдемте, господин, я все уже приготовила. Постель, вода теплая, еда, лекарство — все вас ждет.

— Не держи, — сказал он, отводя от себя ее руки. — Сам еще в силах, дойду, не упаду. Устал просто.

— Конечно, устали, дорога всегда не шутка, я от вас едва живая приехала, — отвечала девица, все равно идя с ним рядом по лестнице.

Гюнтер уже нес за ними наверх мешок с одеждами генерала, но Агнес юношу в покои не пустила.

— Куда? Вниз ступай.

— Я помогу господину…

— Сама управлюсь, — бросила она, отбирая у слуги тяжелый кофр.

Она и правда сама управилась. Усадила кавалера на край кровати, сняла сапоги, колет, чулки, панталоны, и все это кидала в кучу, за этим полетело исподнее. Волков не сопротивлялся и даже ничего не говорил, он знал, что устал. Сильно устал, а еще он знал, что болен. И настойка монаха уже мало ему помогала.

Агнес же, скинув с себя верхнюю одежду, схватила мягкие тряпки, намылила их в теплой воде и стала его обмывать. Тщательно, быстро и на удивление умело, словно много раз так кого-то мыла уже. А потом закричала так, что он поежился:

— Ута! Еще воды!

Служанка принесла чистую, забрала грязную. Агнес омыла господина чистой водой.

— Ложитесь.

— Одеться, — сухо сказал ей кавалер.

— Нет, так ложитесь, лечить вас буду. Рубаха помешает.

— Даже не покормишь сначала? — Он покорно стал укладываться в перины, на подушки.

— Потом, все потом, — говорила она, вставая рядом с ним на колени и кладя руки ему на грудь. — Сначала лечить буду, хворь у вас нешуточная. То, что доехали с ней до меня, — и то чудо.

Он так и не поел в тот вечер, отчего проснулся на следующее утро голодным. Жарко под перинами. Солнце светит в окно. Полдень, что ли, уже? Волков встал, вода уже в тазу не горячая, видно, ее еще утром принесли, но будить его не стали. Он умылся, оделся, а сам чувствовал запахи с кухни, что проникали в спальные покои даже через дверь: что-то жарили на сливочном масле.

Он стал спускаться сверху и удивился увиденной картине: во главе стола сидела Агнес, а за столом — дюжина его гвардейцев с сержантом Вермером, и Фейлинг был с ними. Места для такой оравы оказалось не много, но солдаты весьма бодро орудовали ложками. Без всяких сомнений, еда им нравилась. У плиты суетилась горбунья, как всегда, вся в черном, и помогала ей здоровенная девка, служанка Агнес с собачьим именем Ута.

А вот сама хозяйка, в новом великолепном платье, в замысловатом головном уборе, сидела среди воинов и вид имела такой благородный, что больше походила на представительницу древнего и славного рода, который остался без мужчин-наследников. Да, что-что, а подать себя Агнес умела. Давно не осталось в ней той холопской худости, нервности и старания угодить. Сидела пред ними благородная юная дева, и никак иначе.

Но, увидав кавалера, девушка вскочила и, шурша юбками, резво пошла между камином и столом к нему навстречу. Подошла, сама взяла его руку, поцеловала. Служанки ему кланялись, гвардейцы отставляли свой обед, тоже вставали, тоже кланялись.

— Как вы себя чувствуете, дядюшка? — спросила девушка так, чтобы все слышали слово «дядюшка».

Только тут он вспомнил, что еще вчера болел, болел всю дорогу от лагеря до Ланна. А тут — чудо чудное: дышится ему легко и в руке нет никакой боли.

— Прекрасно, — отозвался Волков негромко, но с чувством. — Ты меня излечила!

— Не излечила я вас, а подлечила, я не знаю, как вашу хворь до конца вылечить. Хворь сия от вас зависит, от норова вашего, будете яриться и буйствовать, так она обязательно вернется. Покой вам нужен, дядя. Другого лекарства нет.

— А то лекарство, что монах дал?

— Пейте его, раз он дал, монах наш не дурак, дрянью пичкать не будет, — отвечала девушка.

Он взял ее за плечи и при всех людях дважды поцеловал, сначала в одну щеку, потом в другую. И оба раза крепко, как любимую родственницу. И все это видели, и от этого Агнес счастлива была.

Но она смешно поморщилась и потрогала его лицо.

— Ах, дядя, вы колючи, как еж!

Все вокруг заулыбались, а он провел рукой по подбородку. Да, давно не брился. Но сегодня ему лень.

— Завтра побреюсь.

Она, продолжая счастливо улыбаться, проводила кавалера на свое место во главе стола, усадила.

Ута расторопно принесла тарелку и красивый стакан красного стекла, так девушка отняла у служанки посуду и ставила ее на стол перед господином сама, словно сама его служанка. Сама же брала из блюд лучшие куски мяса, отламывала хлеба, наливала дорогому гостю вина разбавленного. А когда он начал есть, так она согнала сержанта Вермера с его места и села рядом с кавалером, стала на него смотреть, ловя и опережая всякое его пожелание. Так и сидела с ним, и ему даже неловко было от такого внимания. А девушка, вспомнив вдруг, крикнула:

— Ута, ты кофе для господина размолола?

— Размолола, госпожа, — отвечала служанка.

— Так начинайте варить, а сюда неси пока сливки и сахар. Господин пьет кофе со сливками и сахаром.

Он поблагодарил Агнес, похлопав по ручке. Это был прекрасный день. День выздоровления.

Вот только дел было много, и все одно важнее другого, а заниматься ими совсем не хотелось. Казначей его высочества и сам он, банкиры, оружейник, сержанты, что уже, наверное, начали набирать тут людей для его войска, — со всеми ними ему нужно было обязательно встретиться, ну и, конечно же, он хотел повидаться с жидом Наумом Коэном и послушать, как старый хитрец будет его хвалить за победу. Но сегодня… Сегодня он решил ничего не делать. Каждый день для него был сейчас важен, очень важен, но кавалер позволил себе такую расточительность — побыть в безделье. Хоть один такой день для него был счастьем. И то, после обеда Волков велел Фейлингу седлать коней, чтобы ехать на почту отправить письма людям своим. Первое в Мален, родственнику и богачу Дитмару Кёршнеру, чтобы тот вызнал, есть ли у него, у Волкова, в городе Малене люди, что ему симпатизируют. А также просил вызнать, какие еще каверзы затеял граф. Следующее письмо предназначалось Иеремии Гевельдасу из Лейденица. От него кавалер хотел знать, уехал ли его купец (капитан Дорфус) в кантон на торговлю (для разведки) и нет ли еще каких вестей из кантона. Другие два письма он слал жене и, конечно же, ей, его ненаглядной Бригитт, о которой он думал все чаще и чаще. Бригитт Волков писал, помимо всякой ласки и того, что желает ее видеть, еще и о том, что скоро в Эшбахт явится тысяча триста людей на поселение и чтобы они с Ёганом думали о том, где их разместить и чем занять.

Как Волков отдал все письма, так поехал домой, а по пути завернул в монастырь к казначею его высочества и его высокопреосвященства аббату Иллариону, так как монастырь был прямо за стеной дома Волкова, а с аббатом у него установились самые добрые, почти что дружеские отношения. Но брата Иллариона он в аббатстве не застал: тот отбыл по делам во дворец курфюрста. Посему Волков вернулся домой.

Дома толклись гвардейцы. Телеги с большими ценностями заполонили весь двор, но здесь, в прекрасном и безопасном Ланне, в столь большой охране нужды не было, и он велел сержантам найти людям постой, а на охрану ценностей оставить лишь четверых людей днем и восьмерых ночью.

Ужинать кавалер просил, когда колокола монастыря едва прозвонили на вечерню, то есть едва шесть часов было. А сразу после этого он захотел спать. То ли от болезни еще не до конца избавился, то ли усталость, что накопилась за всю кампанию, его одолевала — в общем, лег он еще засветло.

⛧ ⚔ ⛧

Что такое слава? Если ты не просыпался в своем доме, а внизу в твоей столовой тебя не ждало полдюжины важных господ, то ты не знаешь, что это такое.

Утро, солнце встало совсем недавно. Рука… Рука почти не болела, и в груди ничего не ощущалось, дышалось легко. Даже здесь, в спальне, пахло кофе. Гюнтер, как услышал, что господин встал, тихонечко приоткрыл дверь.

— Велите подавать мыться?

— Давай. — Волков кивнул и тут же остановил денщика: — Стой!

— Да, господин.

— Там что, внизу люди?

— Да, господин, много разных господ вас дожидается.

— Что за господа?

— Разные господа, разные, — объяснял слуга, — все из нашего города.

— Одежду хорошую неси.

— Синюю? Что недавно купили?

— Да.

Волков спустился на первый этаж, чисто выбритый, в великолепной одежде и благоухая благовониями Агнес, что нашел на комоде у зеркала. А внизу за столом с Агнес и вправду десяток людей, и, судя по одеждам, цепям и кольцам на пальцах, всё люди важные; были среди них и убеленные сединами, и совсем юные.

Кавалер приветствовал их кивком, они же вставали и кланялись низко, а молодежь без всякой гордости кланялась еще ниже. И лишь одно из лиц показалось Волкову знакомым — то был молодой темноволосый красавец с изящной бородкой. Но имени его генерал, конечно, не помнил.

— Добрый день, господа, храни вас Бог. В чем же счастье мое, что я вижу вас всех у себя в гостях? — обратился к собравшимся Волков.

А к нему уже спешила Агнес.

— Дядюшка, сии господа пришли выразить вам свое восхищение. По городу слух пошел, что приехали вы, победитель мужичья еретического, вот люди и собрались. Многим еще пришлось отказать, а зеваки из простолюдинов так и торчат под воротами.

«Прознали, значит, ну, немудрено: вчера на почту ездил, так со мной десяток гвардейцев был в моих цветах».

— Дозволите, дядюшка, представить вам уважаемых людей? — продолжала Агнес, а сама прошептала: — Людишек мелких, так я отсеяла, тут все народ из первых городских семей, все нобили истинные. Люди нужные.

— Будь так любезна, дорогая моя, — отвечал кавалер.

И Агнес позвала первого господина, того, что сед уже, с ним был молодой человек лет пятнадцати.

— Эдуард фон Тишель и его, кажется, сын, извините, молодой господин, но нас не представляли, — с улыбкой большой вежливости произнесла Агнес.

— Уж то мое упущение, — фон Тишель поклонился, — теперь же я его исправлю. Этот юноша — мой младший сын Конрад. И мы с ним взяли на себя смелость явиться без приглашения, чтобы свидетельствовать свое восхищение вашими победами, господин полковник.

Отец и сын еще раз поклонились ему низко. А сержант Хайценггер, стоявший невдалеке, осмелился вставить:

— Господин генерал.

— Что? — не понял фон Тишель, поворачиваясь к нему.

— Надобно говорить «господин генерал», — пояснил сержант. И вроде как был и неучтив, влезая в разговор господ, но по существу — прав.

— Ах вот как! — воскликнул седой господин. — Генерал! Вы уже генерал?!

— Сие звание было присвоено мне советом солдатских корпораций и офицерами одобрено. — Волков развел руками, как будто извинялся за это. — Сам я себе звания не просил, но офицеры сказали, что полковник другим полковникам указывать не должен, и просили принять чин. Я был вынужден согласиться.

— И по заслугам, — заговорил молодой красавец с бородкой. — Думаю, что чин сей вами давно заслужен. Поздравляю, генерал!

— По заслугам, по заслугам.

— Поздравляем вас, генерал! — дружно говорили гости и снова кланялись, и ему снова приходилось отвечать им. А юный Конрад фон Тишель попросил:

— Господин, дозвольте сказать.

— Слушаю вас, юный господин, — согласился кавалер.

— О вас я знаю с детских лет, еще о том вашем походе в чумной город, в Фёренбург.

— Да, и откуда же? — удивлялся Волков.

— От Ганса Блюминга, он был в том походе с вами, а сейчас служит при нашей фамилии, — отвечал за сына отец. — Мои сыновья сотню раз слушали его рассказы о том, как вы дрались там с мертвецами.

— А потом мы узнали, как вы сражались с горцами, — продолжал юный фон Тишель. — О том рассказывал один артиллерист, он был с вами в сражении у холмов.

— Кажется, я известен в городе Ланне, — не без удовольствия отвечал кавалер.

Все стали с ним соглашаться, а молодой человек с бородкой снова заметил:

— Думаю, больше, чем вы полагаете, и тому послужила и ваша доблесть, и сам курфюрст, который зовет вас в своих проповедях паладином, опорой трона святого Петра и мечом Господа.

Волков улыбался и кланялся, иногда все-таки похвалы достигали своей цели и проникали в его сердце, хотя в обычное время к лести он был прохладен.

— Господин, — снова обратил на себя внимание юный Конрад фон Тишель, — дозвольте мне просить вас.

— Просить? — Кавалеру не хотелось бы сейчас разбирать чьи-то просьбы.

— Он желает просить вас о великой чести, — заговорил отец юноши.

— О чем же? — спросил Волков.

— Он хочет просить вас о великой милости состоять при вас, — продолжал фон Тишель-отец.

— Ах вот в чем дело, — понял генерал, — но в таком случае думаю, что я вам вынужден отказать.

Юноша вспыхнул от отказа, что-то хотел сказать, но Волков остановил его жестом.

— У Овечьих бродов, восточнее Бад-Тельца, мы попали в засаду, и один славный воин, чуть старше вас, по имени Александр Гроссшвулле, по прозвищу Увалень, погиб с великой честью, стоя рядом со мной плечом к плечу. Там же погиб и любимый мой офицер Гаэтан Бертье, храбрец и великий умелец в рукопашном бою. А до того за два месяца рыцарь фон Клаузевиц был убит в схватке при нападении на меня в городе Малене. Что же скажу я вашей матушке на ее упреки, случись с вами такое?

— Я уже все ей сказал сам, господин, — отвечал юноша. — Она знает, что я выбрал стезю воинскую и что я почту за честь погибнуть, стоя с вами плечом к плечу, как погиб ваш славный господин Увалень.

А пока молодой человек говорил это, Агнес прошептала кавалеру из-за спины:

— Фамилия фон Тишель имеет земли южнее Гамерсдорфа, сорок душ крепостных, за стенами города мыловарни и постоялый двор, а в городе дома и склады сдают внаем. Семья эта весьма влиятельна, племянник Эдуарда фон Тишеля Теодор фон Тишель — член городского совета, а второй сын его — заместитель командира стражи города.

— Откуда ты все знаешь? — тихо удивлялся кавалер.

— Слушать я умею, — отвечала девушка не без гордости, — всегда слушаю, что мне говорят, а сказанное запоминаю.

Выслушав ее, кавалер еще раз осмотрел гостей и спросил:

— И что же, все остальные молодые люди пришли сюда с тем же пожеланием, что и юный господин фон Тишель?

Молодые люди стали ему опять кланяться в знак того, что так оно и есть.

⠀⠀