Скорую перемену планов офицеры встретили без восторга. Еще бы, только что намеревались прогуляться по богатому краю, пограбить вдоволь, а тут на тебе — собирайтесь, господа, горцев воевать. И все это вот так с ночи сразу. Со сна сидели они хмурые.

— Что скажете, господа офицеры? — поинтересовался кавалер.

— Отчего вы бледны так, господин генерал? — спросил Роха, приглядываясь к лицу кавалера, которое даже в свете лампы имело цвет нездоровый.

— Не о том я спрашивал, — отвечал Волков достаточно резко. — Я прошу по делу военному говорить.

Ему не понравилось, что и другие офицеры стали приглядываться к его виду, и он отодвинул обе лампы от себя подальше. Офицеры молчали.

— Что мы скажем? — заговорил наконец старший по званию полковник Эберст. — Что мы скажем — то вам известно. Мы, как всегда, соберемся и пойдем, куда прикажете, а вот что скажут солдатские корпорации? Сие вопрос.

Волков уже собирался что-то ответить, но его опередил капитан Кленк:

— Ландскнехты словом своим дорожат, и пока — по праву или нет, доподлинно того не знаю, — господин генерал является держателем нашего контракта, мы пойдем туда, куда он укажет.

Роха — он все понимал, у него у самого дом в Эшбахте, а еще жена и земля там же — теперь уже не рассматривал цвет лица своего товарища и говорил по делу:

— А что тут думать? Казна солдатская у нас, куда мы с ней поедем, туда и солдаты ваши пойдут, господин полковник. А вздумают баловать — так мои ребята их успокоят. Скажите своим людям, господин полковник, чтобы бузотерить даже не думали.

Эберст нехотя согласился и кивнул.

На том прения по изменению планов были закончены. А что тут спорить, если контракты подписаны у всех до первых дней сентября. Убедившись, что возражений нет, Волков перешел к следующей повестке и понял, что предложений у офицеров по поводу будущего похода к горцам было много. И всякое новое выходило дороже прежнего.

— Думаю, что с горцами нам еще пара сотен кавалеристов не помешает, — высказался Эберст. — И для маневра, и для разведки. В пехоте горцы весьма упорны и хороши, а вот конницей они не знамениты.

— Верно, это мысль разумная, — сразу согласился с ним кавалерист капитан фон Реддернауф. — Хотя бы «легких» пару сотен набрать.

«Эти легкие ненамного дешевле, чем „тяжелые“».

— Картауна нам еще одна нужна, — вспомнил Кленк, — уж больно хорошо она бьет картечью.

«Тысяча талеров? А может, уже и две».

— Мушкеты — сколько будет, столько и брать, по любой цене, — предлагал Роха. — И пороха побольше, но только зернистого. И еще мне полторы сотни людей.

Волков посмотрел на товарища с укоризной: куда тебе-то?

— У нас в полку роты малочисленные, — вспомнил капитан Хайнквист. — В первой роте и двух с половиной сотен нет, во второй и третьей едва по сто пятьдесят. А должно по триста человек быть, да двести доппельзольднеров, да арбалетчиков, если нет стрелков, хотя бы две сотни. И чтобы арбалетчики были в распоряжении полковника. Не на мужиков собираемся — на горцев.

«Тут не поспоришь. Конечно, прав капитан, нужны арбалетчики, у Эберста в полку есть сто человек».

— Доппельзольднеры нужны, это верно. А если по-серьезному воевать с горцами думаем, так надо пик больше, — добавил Кленк. — В ваших полках пик мало.

— И мушкетов, — снова заговорил Роха.

Волков не успевал записывать. И ведь это все по делу было, не глупости и не излишества, ни от одного предложения не отмахнешься.

Шесть сотен человек в полки добрать. Из них доппельзольднеров двести, а одни они стоят как четыреста простых солдат. Две сотни в кавалерию, пусть даже «легких», — все равно две тысячи в месяц, не считая фуража и провианта. Рохе сто пятьдесят человек, да им прикупить оружия придется. Да порох, да всякое иное, что сразу и не вспомнишь, но понадобится потом. А если еще пушку одну прикупить, то к ней и артиллеристов нанимать придется, а эти мерзавцы стоят больше, чем ландскнехты или доппельзольднеры. Деньги, деньги, деньги… Целый лист трат, все цифрами исписано. По первым прикидкам, так уже на девять тысяч одного жалованья новым людям набралось, и это он еще над пушкой вопрос поставил. И все эти траты придется умножить на два месяца.

Мильке молчал, он тоже что-то записывал для себя. Видно, позже генерала «обрадует». Хорошо, что лошадей, палаток, провианта, фуража и телег в достатке, а не то все двадцать восемь тысяч монет, что ему привезли горожане, ушли бы на этот поход.

До рассвета считали, сколько людей в роты надо добрать. Роха продолжал утверждать, что ему нужно сто пятьдесят человек, он предлагал довести количество стрелков до трех сотен, убеждая Волкова, что в этом есть толк и будет сила. Отчасти кавалер с ним соглашался, но при этом морщился.

— Больно дорого.

— А мы не возьмем стрелков опытных, и со своим оружием нам не нужны, наберем людишек простых, по два да по три талера, приоденем, и я сам их обучу. Оружие доберем, одну роту человек в сто составим из лучших. Будут мушкетеры, две роты аркебузиров — горцы взвоют. Залп, перезарядка, залп — шесть сотен пуль со ста шагов — и сто человек мертвых и раненых.

«Сто мушкетеров? Да, неплохо, к ним еще двести аркебузиров — большая сила получается, если в одном месте всех собрать».

— Ладно, готовьте сержантов-рекрутеров, — согласился кавалер, — дам денег. Но чтобы новобранцев до уровня ваших стрелков подтянули до начала дела.

— Тогда пороха больше покупай, — заметил Роха и тут же поправился: — Порох будет надобен, господин генерал, и свинец.

Другие офицеры тоже просили себе в части всего, чего могли выпросить. Жаль, что совет проходил впопыхах, ни обдумать просьбы те времени не было, ни удешевить их. Волков продолжал на листах писать цифры.

До завтрака офицеры не разошлись, даже за завтраком сидели и еще вносили правки и пожелания.

Как завтрак закончился, кажется, основные решения были приняты. Волков встал.

— Деньги — сумму, утвержденную для найма людей, я сейчас же выдам. Отправляйте сержантов за ними как можно быстрее. Закупки сделаем в Ланне. Господа, я сейчас же отъезжаю, приказ по войску мной уже подписан. Всем частям покинуть лагерь и двигаться во Фринланд. Командиром в мое отсутствие будет полковник Брюнхвальд.

Все встали вместе с Волковым, кланялись ему, и его порадовало, что у офицеров не осталось вопросов: значит, всем все ясно. Осталось отдать последние распоряжения.

— Рене, вы со своей ротой и приданным вам кавалерийским эскадроном будете конвоировать пленных. Ведите их ко мне в поместье. Не прохлаждайтесь, но и не загоняйте людей, они все-таки не солдаты. Выступайте прямо сейчас.

— Сейчас? Да, но у них нет обуви, капитан Мильке… — Рене повернулся к Мильке, ища в нем поддержки.

— Ведите без обуви, обувь купите по дороге. Деньги я Мильке выдам. Максимилиан!

— Я тут, генерал, — отозвался знаменосец.

— Серебро. Это главное. Сегодня же до вечера оно должно быть все — все! — переправлено на тот берег и передано под ответственность полковника Брюнхвальда. — Волков понизил голос: — Друг мой… Будьте при серебре неотлучно.

Максимилиан понимающе кивнул.

— Да, кавалер.

— Капитан Хайнквист! — крикнул Волков.

— Я здесь, господин генерал! — К нему быстрым шагом подошел командир второй роты.

— Ваша рота будет охранять серебро, а вы, капитан, помогите прапорщику.

— Я помогу прапорщику Брюнхвальду, — обещал капитан Хайнквист, — о том можете не переживать.

Генерал пожал руку капитану и повернулся к остальным офицерам.

— Полковник Эберст, начинайте снимать лагерь. Надеюсь, что завтра к вечеру все люди и весь обоз окажутся на той стороне реки, а послезавтра войско выступит на Нойнсбург.

— Приложу все силы, генерал, — отвечал полковник.

— Мильке!

— Слушаю вас, генерал.

— Не оставляйте здесь ничего, что стоит хотя бы крейцер. Постарайтесь продать все здесь, чтобы не тащить лишнего с собой. Но продавайте только в присутствии солдатских депутатов, чтобы потом нас не упрекали в том, что мы вели дела тайно.

— Я все время так и делаю.

Волков кивнул офицерам, те в ответ ему поклонились.

Вещи генерала уже были собраны и уложены в телеги, с ним ехала его гвардия, два десятка людей при двух сержантах. Гюнтер, Фейлинг и шесть возниц при шести телегах. В четырех телегах стояли тяжелые сундуки и крепкие ящики, скрытые от глаз людских рогожей, в двух — его вещи. Так он и отъехал от лагеря.

Уезжая, Волков видел, как оживает лагерь, как поднимается суета: возницы спешно впрягают коней в возы и телеги; телеги выстраиваются в очередь на погрузку; грузят тяжелые ящики с его серебром; солдаты убирают палатки, носят вещи к обозу; кашевары складывают свои котлы; мужики, бабы и дети, все босые, выходят и под окрики и команды конвоиров строятся на дороге. И все, все они выполняют его повеление. Если бы кавалер выспался, если бы у него рука не побаливала, то мог бы он посчитать себя весьма влиятельным человеком. А как иначе, если все эти тысячи и тысячи людей согласны с его волей и готовы идти туда, куда он решит.

Доехали до реки. Через реку перебраться было уже легче: инженер Шуберт со своими людьми срезал подъемы и уплотнил грунт до и после брода. Волков для себя отметил, что человек он все-таки толковый, и решил наградить его после кампании.

— Господи, друг мой! — воскликнул Брюнхвальд, увидав его.

— Вам нездоровится, генерал? — вкрадчиво спросил капитан Пруфф.

Волков отмахнулся.

— Мне уже лучше. Надеюсь, вы в курсе, господа, что мы снимаемся?

Но Брюнхвальд не был беспечен, он поймал первого попавшегося на глаза солдата.

— Быстро найди генералу монаха-лекаря, он около пленных все время бывает.

Солдат кивнул и убежал.

А офицеры прошли к любимому шатру Волкова, тому, который он захватил в Фёренбурге, и сели в его тени.

— Идем на горцев? — сразу спросил Брюнхвальд.

— Да, верный человек мне писал, что эти мерзавцы наконец решились на войну. До того у них были дела, а тут вдруг нашли деньги. Стали собираться с силами, нанимают из соседних кантонов людей. Пора их вразумить.

— Ну что ж, пора так пора, — флегматично согласился капитан Пруфф. — Жаль только лагерь этот бросать, уже обжились в нем.

— Карл, я уезжаю в Ланн по делам, для нас всех важным, вас назначаю командиром войска.

— То для меня большая честь. — Полковник встал и поклонился.

— До конца завтрашнего дня все силы должны быть собраны тут, все ценности должны быть собраны тут, все пленные, — Волков сделал на этом ударение, — все мои пленные должны быть здесь. Максимилиан и Хайнквист отвечают за мое серебро, Рене отвечает за моих пленных, а вы, Карл, отвечаете за всех остальных. Послезавтра вы с обозом должны выйти на Бад-Тельц и Нойнсбург.

— Приложу все силы, чтобы оправдать ваше доверие.

— Капитан, — обратился Волков к Пруффу.

— Я понял, генерал, — отвечал тот. — Начну готовиться к большому походу, сегодня же велю кормить моих коней овсом и ячменем: пушки у нас тяжелы, путь у нас неблизкий.

— Это не все. Офицеры, видевшие вашу работу, отзывались о ней с большим уважением, — продолжал генерал.

Артиллерист расцвел и едва сдерживался, чтобы не заулыбаться от счастья после таких слов. А Волков продолжал:

— Они просили прикупить вам еще пушку, и я счел их просьбу разумной. Нам надобно выбрать еще одно орудие. Такое же сильное, как и наша полукартауна. Полагаюсь тут на ваш выбор. Думаю, в Ланне мы найдем то, что нужно.

Теперь Пруфф уже не сдержал улыбки и воссиял. А как же иначе, коллеги признали его вклад в победу, руководство ему доверяло. Много ли надо старому артиллеристу?

— Приложу все силы, господин генерал, — отвечал он, так и не прогнав с лица улыбку удовольствия.

— Господин, да вы больны! — Брат Ипполит, не стесняясь Брюнхвальда и Пруффа, схватил Волкова за запястье, подержал так, а потом внешней стороной ладони прикоснулся к его лбу. — Что с вами произошло?

— Ночью в груди заболело, — ответил Волков чуть смущенно. — А потом в руке. Наверное, это старая рана, ты же помнишь, у меня кости в плече поломаны, я же тебе говорил.

— От костей в плече люди не белеют как полотно, — назидательно отвечал монах. — Биение в жилах у вас очень слабое. Пойдемте в шатер, я вас осмотрю. Уж простите, господа, но кавалеру нужен отдых.

Господа все понимали, они вставали и кланялись, когда брат Ипполит уводил Волкова в шатер.

Монах поднял его руку.

— Так болит?

— Немного. Да, впрочем, нет уже.

— А в груди? Режет? Горит?

— Ночью немного. А сейчас только в пальцы отдает.

— Где?

— Тут. — Волков указал место, где ночью чувствовал жжение. — Говорю же тебе, сейчас все прошло. А бледен я потому, что не спал ночь да поужинать времени не было.

— Молю Господа, чтобы так и было, — монах с укором вздохнул, — да боюсь, что причина вашего недуга не в бессонной ночи. Все в горячности вашей. Может, кто-то разозлил вас.

— Да никто меня не разозлил, ты вот сейчас злишь, — отвечал кавалер с досадой. — Эка невидаль, рука заболела. После того как меня сбил кавалерист, она у меня года два болела. Из-за нее, может, меня в писари взяли. Так как я ею недостаточно хорошо владел.

— А вести дурные получали, злились ночью или, может, с девой пребывали? — не отставал монах.

— С девой я не был, письмо получил, в письме вести были недобрые.

— А вас, по вашей привычке, от злобы и перекосило, да так, что в груди защемило, — догадался брат Ипполит. — Понятно.

Нравоучительный тон молодого монаха Волкова покоробил, он встал и начал одеваться.

— Хватит уже меня отчитывать. Посплю, и пройдет.

А монах ему и говорит:

— До следующей вашей злобы. А потом вы помрете вмиг.

— До сих пор не помер, а тут помру?

Волков усмехнулся. Но усмехнулся не очень весело, он, честно говоря, до сих пор чувствовал себя нехорошо. И когда ночью офицеров собрал, и к утру, и сейчас ему все еще было нехорошо, хотелось прилечь. Не будь у него столько важных дел, так прилег бы, отдохнул. Но разве отдохнешь, когда подлец граф затевает интриги, а дикари с гор и вовсе хотят войной идти? Не до отдыха. А монах все бубнит и бубнит, как пономарь, не останавливается:

— Дело ваше не в плече и не в костях. У вас грудная болезнь, а она жестока. Был у нас в монастыре один брат. Именовали его брат Альфонсо, тихий был человек и незлобивый, уборщиком трудился. Приходил к нам с жалобой на боль в груди, говорил, что жжение чувствует, которое отдает в руку. Так вот, он один раз прямо на мессе воскресной схватился за грудь, крикнул: «Как жжет!» — и упал. Пока до кельи его донесли, он уже преставился. И трех минут не прошло, как помер.

Теперь Волков смотрел на монаха уже взглядом недобрым: к чему, мол, ты меня пугаешь? А наглец продолжал:

— У вас жена на сносях, и госпожа Ланге тоже обременена. Не будете себя беречь, так даже и не узнаете, кто кого родил.

— Ну так дай лекарство какое, — с раздражением сказал кавалер, — и хватит уже читать мне проповеди.

— И опять злитесь. В книгах пишут, что от волнений и приступов злости случаются внутренние язвы и разлитие черной желчи в теле. Нельзя вам больше злиться. Ступайте полежите. Я не знаток в деле лечения грудной болезни, придется в книгах посмотреть. А пока намешаю вам зелье из настоя боярышника и настоя мелиссы и накапаю туда йода, буду молить Бога, чтобы помогло.

Когда монах вернулся со склянкой, генерал уже прощался со своими офицерами. Курт Фейлинг придерживал ему стремя, он садился на коня.

— Я же просил вас лечь! — воскликнул брат Ипполит с упреком. — Нельзя вам в седло.

— Знаю, монах, знаю, но надо ехать, враги ждать моего выздоровления не будут, — отвечал ему генерал. — А с коня я слезу. Но пока нельзя, чтобы солдаты видели мою хворь. Лягу в телегу, как только отъеду от лагеря.

Монах только руками развел: ну что тут поделать.

— Господин Фейлинг, — позвал генерал, пришпоривая коня, — заберите у лекаря мое лекарство. Обещаю, монах, что буду его пить.

— Три раза в день после еды, по две большие ложки! — закричал ему вслед брат Ипполит.

Волков это слышал и запомнил. А еще, как только отъехал от лагеря, он с радостью слез с коня и лег в телегу. Он действительно чувствовал себя дурно. И выпил две ложки лекарства, после чего в телеге сразу заснул.

⠀⠀