Хлопоты. Подготовка к новому, хоть и небольшому походу — дело хлопотное, особенно если тебе вести две с половиной тысячи человек, да еще и с артиллерией. Приехав в свой лагерь, Волков до вечера обсуждал с Шубертом, Брюнхвальдом, Пруффом и Хайнквистом самые разные вопросы. Надо было знать, сколько солдат оставить Карлу и как для его количества людей укрепить лагерь; где сложить ценности, как их сложить, чтобы никому из солдат и в голову не пришло что-либо пытаться своровать; как переправить через брод полукартауну, которая будет надобна в походе на город Арфурт; где размещать пленных, которых скоро, буквально через пару дней, окажется больше тысячи. В общем, пока все решили, день и закончился.

А на следующее утро лагерь ожил. Возницы еще до света стали с руганью запрягать лошадей, в толчее меж палаток подъезжали к шатру генерала, где все было заставлено тяжелыми ящиками и еще более тяжелыми сундуками. Все это грузилось на подводы и под присмотром офицеров вывозилось из лагеря на дорогу, где собирался обоз. И обоз этот обещал быть немаленьким. Максимилиан насчитал одного серебра сто восемьдесят восемь пудов, прежде чем ныряльщики сообщили ему, что металла в барже и вокруг нее они больше не находят. Четыре пуда Волков продал, но все равно богатство его было так велико, что возить его в укрепленный лагерь с учетом непростой переправы придется весь день. А тут еще солдатская казна, кое-что из его вещей, из вещей офицеров. А тут еще пленные, их тоже нужно переправить на тот берег. Мильке расстарался, и уже к утру было готово сто пятьдесят человек. А еще Мильке и Волков приняли решение побыстрее распродавать все трофеи, что были в лагере. В общем, дел было у всех по горло.

Те части, что не задействовались в погрузке и сопровождении товаров, выводились из лагеря на тренировку. Даже кавалеристы вышли погонять коней, чтобы не застаивались. Единственные, кто так и остался в лагере, были ландскнехты. Эти люди себя лишний раз не утруждали, считая, что учиться им давно нечему.

Волков, как и обещал, всем, кто доставал серебро из реки, и хозяину лодки хорошо заплатил. Сын золотаря так и вовсе получил двадцать монет от щедрот генерала. Фейлинг — тридцать, а Максимилиану кавалер пожаловал целых пятьдесят талеров. Даже гвардейцам, что день и ночь охраняли берег и ящики, и тем перепало по паре монет, а обоим сержантам по пять. Генералу денег было жалко, но раз слово дал, так держи, иначе пойдет слух как о фон Боке. Нет уж, пусть лучше все говорят, что он, Рыцарь Божий, — щедрый и честный человек. А то, что он чуть не плачет, когда с деньгами прощается, так кто это видит? Жадность свою Волков давно научился в себе давить. Да и как не давить ее, если хочешь, чтобы люди тебе служили верой и правдой? Вот и отсыпал денег всем, кто ему помог серебро добыть. Две сотни талеров как корова языком слизала. Единственное, что он сделал, чтобы по старой своей привычке выиграть хоть что-то для себя, — так это со всеми расплатился талерами Ребенрее, а не монетами экссонскими, которые тут были в ходу. На том немного и выиграл.

Солнце еще не поднялось как следует, а первые телеги обоза уже тронулись на юг, к броду. Максимилиан, очень довольный своим приработком, опять проявлял рвение: вел телеги к реке и переправлял их. А на том берегу встречал серебро и прочие дорогие вещи его отец, которому теперь предстояло их хранить.

Капитан Пруфф и инженер Шуберт занимались обустройством берега: стелили помост, чтобы спустить к реке тяжелую пушку и чтобы та не увязла в песке или, не дай бог, не перевернулась и не сломала ось или лафет.

Волков руководил погрузкой и отправкой телег. Мильке собрал купцов и быстро, как мог, распродавал все захваченное у мужиков. Дорфус снова выехал из лагеря, отправился на восток от Рункеля, чтобы еще раз посмотреть дорогу и особенно мосты на Арфурт, проверить, выдержат ли пушку, а также выбрать место для ночевки войска во время похода. Рене раздал привезенную купцами обувь и повел партию пленных на юг за обозом.

В этот день забот хватало всем, дел оказалось столько, что к обеду за офицерским столом едва десять офицеров насчитывалось, четверо из которых были ландскнехты.

Тем не менее за весь день удалось переправить на другой берег лишь две трети серебра. А перед вечерней зарей Волков, доехав до реки, увидал, что ни одного пленного и ни одной телеги на переправе не осталось, что все они уже в лагере под охраной Брюнхвальда. Убедившись в этом, кавалер решил ехать к себе, чтобы выспаться, а по дороге Максимилиан сказал:

— Кажется, стреляли.

Волков прислушался, но ничего не услышал. А сержант Вермер и говорит:

— Я тоже слыхал. Мушкет бил. — Он указал рукой в сторону поля, что было чуть восточнее лагеря.

Генерал сразу повернул коня в ту строну. Он не волновался, там, скорее всего, Роха со своими людьми постреливает. И оказался прав. Вскоре кавалер увидал три десятка человек стрелков. Роха и Вилли были с ними. Вилли сразу взял мушкет у одного из стрелков и поднес его генералу.

— Только что из Нойнсбурга вернулся. Купил, как вы велели. Двенадцать штук.

— А он не такой, как наши, — заметил генерал, беря в руки оружие. — Тяжелее.

— Точно, — ротмистр кивнул, — ствол короче нашего, но железо толще. Железо хорошее, думаю, что так трескаться, как наше, не будет. Только вот диаметр ствола больше.

— Диаметр больше? Это что же, нам теперь под каждый мушкет свою пулю покупать? — Это Волкову сразу не понравилось.

— Ничего покупать не будем, — заверил его Роха, — кроме свинца. Мы с ребятами подумали и решили, что сами пули лить станем. Завтра сделаем формы и под мушкетные пули, и под аркебузные. Сами отольем себе пуль, сколько нужно и каких нужно. Авось не безрукие.

Любая экономия Волкову была по душе: свинец простой всяко дешевле пуль стоит.

— Отличная мысль. Ну а как он бьет?

— Не хуже нашего. На пятидесяти шагах кирасу пехотную пробивает навылет, — радостно сообщил Вилли. — Сейчас, пока не стемнело, хотим на ста шагах попробовать, а утром на двух сотнях проверим.

Волкову, может, и самому хотелось посмотреть или даже выстрелить, но больно он сегодня устал.

— Хорошо, завтра придите, расскажите мне, — велел кавалер, отдавая Вилли оружие.

— Господин генерал, — спохватился молодой ротмистр прежде, чем Волков уехал, и полез под куртку, — опять на почту заезжал, опять письма вам.

Если в тот, в первый раз, когда Вилли привез ему письма из Нойнсбурга, Волков лишь подивился: как нашли его? То теперь… Теперь письма эти вызвали у него тревогу. Он сам понять не мог, откуда взялась она, но так вдруг нехорошо стало на душе, что смотрел на протянутые ротмистром бумаги и не решался их взять.

— То вам письма, вам, господин генерал, — удивленно повторил Вилли, так и протягивая бумаги.

Картина сия была глупа, и, чтобы не длить ее, кавалер принял почту.

— Благодарю вас, ротмистр, — сказал он и спрятал письма на груди под колетом, даже не взглянув на них.

Приехал в лагерь, сел за стол в ожидании ужина, а сам бумаги все не смотрел, хотя и помнил о них. И лишь когда смеркаться стало и Гюнтер принес на стол лампу, достал письма. Одно было, слава богу, от его Бригитт ненаглядной, и то было письмо из глупостей бабьих: писала она, что страшные сны видит, оттого волнуется о нем, писала, что с женой они все не ладят и что здоровье у нее в порядке. Тут он немного успокоился. Хоть с ней все в порядке. И с женой тоже, раз на склоки им сил и здоровья хватает. И, уже выпив вина и отломив несколько кусочков сыра, взял письмо второе.

Почерк этот вспомнить кавалер не мог, пока в текст не вчитался. Писал ему богатый его родственник, и писал Дитмар Кёршнер вещи пренеприятнейшие. Что пришло в городской совет письмо от его высочества, в котором курфюрст выказывает недовольство нынешним бургомистром.

«И бургомистр, — писал родственник, — как узнал про это, тотчас подал в отставку, а совет его отставку принял, даже прений не было, единогласно. А еще было в письме высочайшее повеление, и гласило оно: „Кавалера Фолькофа фон Эшбахта и людей его в город не допускать. Ворота перед ним и людьми его закрывать. Торговли и дел других всяких с ним и людьми его не вести, ибо кавалер сей смутьян и ослушник“. И сие пожелание герцога тут же было передано командиру стражи».

Дальше Волков читать не смог.

Гюнтер тут подал ему блюдо с куском печеной говяжьей вырезки, с травами и кореньями, с тремя соусами, а кавалер даже и не взглянул на еду. Глаза у него кровью налились, а от лица кровь отступила, губы поджал, руками за край стола взялся, сидит в темноте такой, что глядеть страшно.

Вот о чем «сестра» Брунхильда не писала, вот о чем не знала она. Вот зачем граф к герцогу ездил, не герцог это придумал — то задумка графа. По сути, граф его тыла лишает: с купцами из Фринланда, а значит, и со всем Фринландом у него отношения дурные, во славу архиепископа, а теперь ему еще и от Малена отказано. Теперь Волков даже и не знает, куда бежать, случись беда, куда жену с Бригитт отправить. И такая злость разом на него накатила, что будь тут хоть какой-нибудь недруг, так убил бы его немедля и не думал бы ни о чем, а лишь упивался бы смертью и кровью. Он даже правой рукой проверил, при нем ли меч его обломанный.

А пока ярость его не иссякла, вдруг боль пришла, как недавно уже случалось. Родилась она опять в груди и по руке по левой прострелила до самой ладони, до кончика безымянного пальца. Быстрая, острая, резкая. Аж в глазах побелело, несмотря на ночь черную. Ни вдохнуть, ни выдохнуть! Перетерпел он первый приступ и схватил стакан с вином, стал пить; выпив до дна, не дожидаясь денщика, налил себе еще и опять все выпил. И сидел некоторое время, правой рукой левую растирая, ждал, пока боль утихнет. А боль сразу не отошла и теперь больше бередила грудь, и от нее дышать было тяжко. Пришлось посидеть, потерпеть. Но ему-то не привыкать, он и не такую боль переживал. Пережил и сейчас еще в силах. Видно, вино помогало, сначала острота пронизывающая отпустила, а потом и вздохнуть он смог, боль лишь в руке отдавалась временами.

Злоба, от которой мутнел рассудок, отошла вместе с болью, теперь ум его был ясен, теперь Волков думать мог.

Поначалу хотелось горожан Малена проклясть, но что толку. Холопы жалкие, чего от них ждать? Был бы город свободным, так еще о чем-то можно было б с ними говорить, а если герцог — сеньор города… Нет смысла. Герцог… Да, этот человек не был ему другом, но не был и врагом. Герцогу всякий сильный человек нужен. Тем более который успешен в войнах. От такого ни один сюзерен никогда не откажется. С герцогом кавалер еще мог договориться и помириться. Тем более что при дворе герцога у Волкова друзья были: и Брунхильда, и канцлер, и барон фон Виттернауф поможет по старой памяти. А вот кто действительный враг, так это граф Мален. Волкова в город не пускать — то граф придумал, не иначе. Мелочный, ничем не брезгующий, перчатку не бросит, войны не объявит, но будет пакостить по мелочи, не хуже хорька в курятнике. «Подлец, подлец! Фон Клаузевица убил и продолжает подлости свои, не уймется никак. Нет, ни пощады, ни чести ему не положено, для мерзавца всякая кончина хороша, даже бесчестная».

В эту минуту участь графа была решена, так как еще раз Волков убедился, что двоим им с графом в одном графстве не ужиться.

Чтобы не дожидаться новой волны ярости и злости на графа, он взял второе письмо. И не узнал почерк поначалу, и снова узнал автора, лишь когда начал вчитываться. Писал это купчишка Гевельдас из Фринланда. Оказывается, звали его Иеремией. И писал Иеремия Гевельдас, что купцы Фринланда прознали про победы господина и тому рады. Думают, что теперь-то господин с ними рассчитается.

«Как же мне с ними рассчитаться, если князь и архиепископ Ланна просит и дальше их притеснять?»

Теперь купцы с Гевельдасом ласковы, бить его и дом его спалить не обещают. И тут Волков понял, что купец Иеремия Гевельдас болван: пишет ему о всякой чепухе поначалу, а о главном упоминает только под конец письма.

«А вчера был я в кантоне и говорил с другом с нашим».

Кавалер сразу вспомнил писаря казначейства кантона Франса Веллера. Вспомнил, насторожился и стал читать дальше.

«А он и сказал мне, что был у них накануне секретарь совета кантона, и сей совет постановил, и ландаман с тем решением согласился, что быть сбору ополчения со всего кантона. И на то казначейству выделить денег. Собрать решено тысячу восемьсот человек с двумя сотнями конных людей благородных и обозом, и денег на то велено выдать четырнадцать тысяч двести талеров. А городу Арвен дать из арсеналов своих две пушки с офицером, с пушкарными людьми, зельем и ядрами для боя. Также для похода взять по сто десять телег и сто десять меринов для обоза со всех сел, коммун и городов земли по-честному.

Людям всем собираться и вставать лагерем у селения Милликон. Припасы фуражные и провиант свозить туда же.

Также велено звать в помощь тысячу четыреста человек с офицерами, арбалетчиками и барабанщиками из земли Эйпенцель, на то денег дать восемнадцать тысяч талеров. Также звать в помощь добрых людей из земли Таффенхаузен, восемьсот человек с офицерами, арбалетчиками и барабанщиками, и дать им денег девять тысяч шестьсот талеров. Просить всех этих добрых людей к себе для работы воинской на два месяца. И выдать им, как водится, половину денег вперед. А коли не будет денег в казне, так взять их у честных торговых людей. Также изыскать четыре тысячи талеров на обоз и инструменты и припасы разные. И восемь сотен монет на оплату лодок и барж».

«А, значит, не защищаться вы надумали! Думаете в Эшбахте высадиться».

«Все полезное для дела свозить в лагерь у Милликона».

«Поближе к берегу, поближе к месту погрузки».

Приготовлениям этим должно быть законченными к пятнадцатому июля».

Волков отложил письмо.

«К пятнадцатому июля… Значит, у меня всего полтора месяца».

Как это ни удивительно, но, прочитав это письмо, ни злобы, ни ненависти он не почувствовал. Горцы есть горцы, враги они, чего еще от них ждать? Напротив, он вдруг почувствовал себя даже лучше. Он знал, что раньше или позже, но ему с ними еще дело разрешить придется. И миром никак то дело не разрешалось. А тут и время определилось. Он снова взял письмо… А денщик, это увидав, сказал:

— Господин, еда-то остыла совсем, вы бы ее съели.

Волков взглянул на тарелку с мясом, на соусы, на хлеб и отодвинул от себя поднос, отвечая:

— Можешь съесть, но сначала найди мне капитана Дорфуса.

— Сейчас? — удивился Гюнтер. — Господин, ночь темная на дворе.

— Немедля, болван! — рявкнул кавалер. — Немедля!

И стал перечитывать письмо.

Капитан Дорфус был старше Мильке, но ненамного. Его все еще можно было считать молодым, но Волков уже понял, что человек это толковый. По приглашению генерала капитан уселся рядом и стал читать письмо, что прислал купец, повернув его к свету лампы. Прочитав, он поднял глаза на Волкова.

— Значит, на Арфурт не идем?

Умный капитан сразу все понял. В его вопросе кавалер услышал разочарование человека, который с любовью сделал работу, которая не пригодилась заказчику.

— Вы же читали письмо, времени у меня полтора месяца плюс три дня. А мне еще солдат надобно добрать в роты и две недели туда идти, — отвечал Волков.

Дорфус кивнул, он все понимал.

— А мне выехать на место, впереди всех?

— Поутру.

— Сделать карту?

— И карту тоже. Поедете к купчишке моему. Он часто бывает в кантоне. Оденетесь помощником его и все посмотрите, дороги, мосты. Потом от купца отстанете, посмотрите их лагерь в Милликоне, заодно найдете там человечка, проживает он в деревне Бирлинг, это две мили от Милликона на юг, сирота-свинопас, зовут его Клаус Швайнштайгер. Он там все знает и вам поможет. Сделаете все, так три оклада вам выдам.

— Для таких дел у фона Бока другой человек был… — начал Дорфус, — дело сие непростое… Но три оклада… Я берусь.

— Отлично, я напишу письмо купцу своему, — сказал Волков. — Гюнтер, бумагу и чернила.

— Я пока соберусь в дорогу. — Капитан кивнул и ушел.

— Вы бы отдохнули, — пробурчал денщик, принося письменные принадлежности, — весь день скачете, а всю ночь бумаги пишете. Разве ж так можно? Человеку ночь дана Богом, чтобы он спал.

— И вина еще принеси. — Кавалер не слушал слугу, принимаясь за письмо.

И тут он на мгновение задумался. Времени у них почти не было, а ведь нужно было набрать в роты еще людей. И его полк, и полк Эберста были потрепаны. Нужно уже утром отправлять сержантов за новыми солдатами. А для этого требуется знать, сколько им дать денег. А для этого посчитать, сколько в ротах не хватает людей.

Гюнтер принес еще вина, уже собрался сесть на другом конце стола, чтобы съесть ужин господина, но тот ему не дал.

— Не садись, не садись пока! — закричал ему господин, не отрывая глаз от бумаги.

— Так что же еще? — удивился денщик.

— Полковника Эберста ко мне, капитанов Кленка, Роху, Рене, Мильке, Хайнквиста… Всех ко мне. И Максимилиана с Фейлингом тоже.

— Ясно, — ответил недовольно Гюнтер. — Весь лагерь вздумали переполошить.

— А как соберешь всех, так ешь быстро, — продолжал кавалер, все так же не отрывая глаз от письма.

— Что еще?

— Как поешь, так собирай вещи, по заре отъедем.

— Куда? — удивлялся денщик.

— На твою родину, в Ланн. Будешь молодцом, возьму тебя во дворец к архиепископу на прием.

То, как вытянулось лицо слуги, кавалер не видел, он продолжал писать письмо с инструкциями для купца Иеремии Гевельдаса и капитана Дорфуса. Писал подробно, ибо от этих двоих зависело многое, очень многое.

⠀⠀