Когда солдаты стояли в лагере у реки, они и мылись, и брились, и одежду стирали или давали стирать ее маркитанткам. В лагере они чисты и пригожи, ботинки и одежда у них крепки и исправны, но шесть дней марша — и их не узнать: лица серы от дорожной пыли, серы волосы, даже ресницы серы.

Пыль смывается, если остается время от разбивки лагеря и рядом есть хорошая вода, а не единственный колодец, который кашевары и возницы тут же вычерпывают почти до дна. Офицеры, конечно, стараются найти место под привал или ночевку у источника хорошей воды, но не всегда такое получается. Волков помнил случай в южных войнах, когда большое войско с многочисленной кавалерией при большой жаре за один вечер выпило до грязи небольшой пруд.

Даже если у солдат в разбитом на ночь лагере есть доступ к чистой хорошей воде, это не значит, что всем солдатам удастся помыться. Сбор дров, кормление и поение лошадей, готовка еды отнимают много времени перед сном. И усталость уже берет свое. Едва поев, солдаты заваливаются спать или проклинают рок, если им выпадает нести ночной дозор. А дозор нужен всегда, даже если войско идет по своей территории. И дело тут не во враге, а в том, что среди солдат есть такие, которые, получив задаток, нести тяжести солдатской жизни, да еще и рисковать собой, вовсе не желают. Они ищут первую возможность, чтобы сбежать из войска. Карл Брюнхвальд был человек опытный, поэтому помимо застав вокруг лагеря еще отправлял к рассвету конные разъезды — покататься да посмотреть вокруг, как солнце взойдет, поискать подобных умников. Коли находили, так волокли их в лагерь, а там уже без всякого милосердия их судили, и дезертирам всегда исход был один — скрещенные оглобли да петля. Поэтому каждый вечер перед ужином и каждый рассвет перед завтраком офицеры несли капитан-лейтенанту сводки по ротам.

Если хорошая погода стоит, то солдаты после ужина валятся спать, даже не ставя палаток. Лучшие места в таком случае — это обозные телеги или уютное место под ними. На другое у них просто нет сил. И неудивительно, ведь они шли почти двенадцать часов шагом небыстрым, но зато всего с одним привалом, а завтра им опять идти двенадцать часов.

Люди встают на заре, снимают палатки, запрягают лошадей в обозные телеги, быстро доедают то, что было приготовлено на ужин, и начинают строиться в походные колонны.

Так и шли они, а на седьмой день встали лагерем в одном неплохом месте, у маленькой речушки южнее Ланна на три мили. Еще до того, как было найдено место для лагеря, Карл Брюнхвальд послал вестового к полковнику в город, чтобы сообщить тому, что его полк уже рядом. И утром следующего дня полковник Фолькоф выехал из Ланна встречать своих солдат.

Он, Брюнхвальд и Рене поднялись на холм, откуда было хорошо видно растянувшееся на дороге войско и его обоз. Видом своего полка на марше кавалер был доволен. Трубачи, что шли в голове колонны, сразу сыграли «С правого фланга». Солдаты сразу поворачивали головы направо, видели на холме рыцаря и, подходя ближе, начинали приветствовать своего командира. Волков махал им рукой.

— Дошли без происшествий? — спросил Волков.

— Как же без них? — отвечал ему капитан-лейтенант. — Два мерзавца сбежали.

— И вы их не поймали?

— Нет, больно хитры были, — отвечал Брюнхвальд. — Утром при перекличке присутствовали, как на ночь стали — их уже нет. Думаю, что они у мостика под Фёренбургом сбежали. Там, пока мы обоз вперед пропускали, солдаты сбились в кучу, пошли к реке умыться. Видно, мерзавцы под мостом и спрятались, а сержанты не заметили, и узнали мы о том только на вечерней перекличке.

— А из какой же корпорации они были?

— Я думал, что из корпорации Эвельрата, спросил у их корпорала, а он говорит, что они оба приблудные. Но я слежу за этим, уверяю вас, господин полковник, что сержанты следят за солдатами, а кавалеристы Гренера поутру, после переклички, делают объезды лагеря.

— Жаль, что не удалось поймать их, — с сожалением заметил Волков. — Безнаказанный проступок и другим мерзавцам надежду даст.

— Это мой недосмотр, — согласился лейтенант.

— Нет, Карл, нет. — Кавалер не сомневался, что Брюнхвальд знает, что делать. Но даже имея такого опытного лейтенанта, исключить случаи дезертирства невозможно. — А что с поносом?

— Четверо слегли, — ответил Брюнхвальд.

Вот это было еще страшнее, чем дезертиры. Солдат можно взять крепко в латную перчатку, а вот что с хворью божьей, с бичом солдатским делать? Не ожидал кавалер, что так сразу начнет точить его войско понос.

— Они в обозе? — спросил он.

— Брат Ипполит сказал, что лучше оставить их на волю провидения, не тащить хворых с собой. Мы их всех оставили, кого у крестьян, за небольшую плату, а двоих в монастырской богадельне. То было два дня назад, больше поносных не обнаружилось.

— Делайте так, как говорит монах.

— Как пожелаете, полковник, — отвечал ему Карл Брюнхвальд.

Они еще поговорили о делах полка, о всякой мелочи, о ремонте телег, о перерасходе провианта, и Волков еще раз убедился в правильности назначения своего заместителя. Десятки лет военной службы за плечами у Брюнхвальда позволяли ему решать подобные вопросы и без вмешательства полковника.

— Значит, все идет по плану? — уточнил Волков у своего лейтенанта.

— Именно так, — отвечал капитан-лейтенант, — в Нойнсбурге мы будем раньше намеченного числа. Вам не о чем беспокоиться, господин полковник.

— Карл, я уже видел у солдат рваные башмаки, а еще знамена запылились. Я хочу, чтобы к смотру все было как должно. Не хочу, чтобы фон Бок к нам цеплялся по всякой мелочи.

— Все будет как должно, господин полковник, прошу вас об этом не беспокоиться, — повторил лейтенант.

Волков взглянул на помощника и не сомневался в том, что все так и будет.

На том они и распрощались. Рыцарь, конечно, не собирался тащиться в пыли с войском, он планировал прибыть на смотр к первому числу. А пока… Смотр есть смотр, и на смотре он, как и его солдаты, должен выглядеть подобающе. А где же еще прикупить хорошей одежды, как не в Ланне? Самый богатый и многолюдный город южных княжеств. Лучшие повара, лучшие купальни и цирюльники, лучшие портные, шляпники, кожевенники, самые изысканные ткани со всех концов мира — все было тут, все было тут.

Первым делом кавалер заехал к одному из лучших, по слухам, оружейников Ланна. Доспех Волкова был в хорошем состоянии, если не считать плохо восстановленного после тяжелого удара шлема, но рыцарь хотел почистить латы. Он мог, конечно, просить о том Максимилиана с Увальнем, но боялся, что они могут повредить тончайший узор, покрывающий каленое железо. Нет, этого нельзя допустить. Драгоценный доспех, подаренный самим архиепископом, должен чистить настоящий мастер. По случаю кавалер также отдал мастеру свой великолепный меч, подарок старого герцога. Мастер обещал быстро восстановить слегка стертую позолоту на эфесе и гарде, а также перетянуть кожу на ножнах. Пользуясь тем, что всю работу нужно было сделать буквально за день, уже к следующему вечеру, мерзавец попросил с Волкова двенадцать монет. Кавалер кривился, но деньги отсчитал.

После поехал по портным.

Кружева. Раньше он считал, что подобное носят лишь изнеженная знать да женщины из высших сословий. Да, он не был чужд изыскам, с удовольствием покупал себе колеты из бархата, замшевые сапоги и батистовые рубахи, но кружев стеснялся. Так было раньше. Первый же попавшийся портной вынес ему такой колет, что оторвать взгляд было невозможно. Ослепительно синий расписной атлас имел как раз тот самый оттенок, который многие святые отцы порицают и считают сатанинским за его дороговизну и вычурность. Резаные буфы на плечах, тонкие «запястья» и жемчужные пуговицы и… стоячий ворот, над которым белоснежным фонтаном кипели тончайшие кружева, доходившие хозяину колета до подбородка. Также кружева вырывались из-под манжет, скрывая кисть руки чуть не до пальцев. Роскошь. Вот она какая.

В молодости Ярослав Волков ел из деревянной чашки. Его товарищи арбалетчики запросто могли себе позволить оловянную посуду, а кто не скупился и на медную. Были и такие, что возили с собой и серебряные кубки из добычи, не продавали их, пили из них. Но Волков, несмотря на насмешки сослуживцев, продолжал пользоваться мужицкой деревянной чашкой и деревянной ложкой. Ему было все равно из чего есть. Всю добычу, которую получал, он тут же обращал в звонкую монету и носил с собой в кошеле под одеждой, а не возил в обозной телеге. И если дело доходило до бегства, он и не думал об обозе и своих вещах, что там были, он спасал свою жизнь. Арбалет, кираса, шлем, болты да кошель с серебром — все находилось при нем. А деревянные чашки с ложками да кое-какая одежда — невелика потеря, пусть враг заберет.

Он уже с молодости был расчетлив и прижимист. Нет, не от жадности, а оттого что солдатский труд очень тяжек. А риск увечья или смерти никак не соотносился с теми скудными деньгами, что им платили. Поэтому он и не сорил деньгами, деньги для него были дороги. Волков умел обходиться малым, но думал всегда о большем. Так на него влияли книги, что попадались солдату в ту пору. Он, кажется, не продал ни одной книги, прежде не прочитав ее. Может, из-за книг он стал задумываться и подыскивать себе место получше и побезопаснее, чем Ликурнийская корпорация арбалетчиков. И он нашел такое место.

В гвардии все уже было иначе. Денег втрое больше, уважения — вдесятеро. Ни один офицер не смел «тыкнуть» или быть грубым с гвардейцем: за такое можно нарваться и на дуэль, а среди гвардейцев немало мастеров работы с железом. От безделья некоторые целыми днями торчали в атлетических и фехтовальных залах. Волков тоже туда захаживал, хоть и служил в роте стрелков. В гвардии он впервые стал чувствовать себя человеком. А когда капитан гвардейских стрелков узнал, что Ярослав Волков еще легко читает на трех языках, то назначил его чтецом приказов сеньора. Так тут и вовсе все изменилось. К тому времени он уже был правофланговым корпоралом, то есть вторым после сержанта человеком в полусотне арбалетчиков. А за то, что солдат спас старого герцога в одном тяжелом деле, он был жалован мечом и честью стать охраной штандарта его высочества.

Теперь ему по статусу было положено отдельное жилье. Было оно меньше монашеской кельи, но Волков жил уже отдельно от остальных гвардейцев. Ему полагались две скатерти и две простыни в год. Казна герцога де Приньи оплачивала ему услуги прачки, кухарки и цирюльника. И только тут он стал меняться, перестал носить простую одежду просто потому, что охрана штандарта его высочества не может носить штаны, как крепостной мужик, нищий поденщик или самый бедный солдат. Да и как носить штаны и башмаки, если на поясе у тебя меч с золоченым эфесом? Шоссы, камзолы, легкие сапоги со шпорами… Со шпорами. Зачем шпоры арбалетчику? Чтобы звякали при ходьбе, как у кавалериста. Вещи все были яркими, и еще замысловатые шапки стали в то время его обычной одеждой. Тогда он уже не отличался от придворных герцога и сразу почувствовал, как изменилось отношение к нему. Теперь при встрече какой-нибудь паж или новый при дворе человек раскланивался с Волковым как с равным, а иной раз в узком проходе учтиво предлагал ему пройти первым. И придворные дамы вдруг заметили рослого молодого гвардейца, стали улыбаться ему, а как-то раз было и такое: одна не юная уже дама, проходя мимо, так и вовсе игриво провела пальчиками, поскребла ноготками по его заросшему щетиной подбородку. Волков перестал быть невидимкой и стал получать приглашения на ужины, что устраивал не самый значимый придворный люд в нижних частях замка.

Уважение. Это было как раз то, чего он всегда бессознательно искал. И как это ни странно звучало, но именно одежда и меч сразу подняли его статус. В то время Ярослав думал, что ему никак не помешает сержантская банда на левом плече в цветах герба его высочества.

Чин сержанта. Да… Это было вполне реально для него. А после, чем черт не шутит, может, и офицерский чин? Да, жизнь при дворе герцога его вполне устраивала и перспектива стать офицером не казалось несбыточной. Но старый герцог, что благоволил к нему и даже помнил его имя, отошел в лучший из миров. А молодой герцог и вправду был молод, так как оказался среди сестер самым поздним ребенком герцога-отца.

Тут все и переменилось. Молодого сеньора не устраивали лавры лучшего охотника в округе. Он стал ввязываться во все распри; хотел проявить себя как полководец и сразу ввязался в войну с еретиками, которой избегал его отец. В гвардию пришли новые люди. Старые проверенные офицеры задвигались и понижались в званиях. Лучшей ротой, почетной ротой, ротой меченосцев, вдруг стал командовать двадцатилетний капитан — человек, который до этого никогда не воевал, но был близким другом герцога.

И когда при неудачном штурме одного города из штурмовой колонны, которую вел сам герцог, из пролома обратно вышло едва две трети от вошедших, Волкову сержантский чин перестал казаться столь вожделенным.

— Этот сопляк нас всех прикончит, — заливаясь кровью, ворчал гвардеец с алебардой, что шел рядом со стрелками обратно в лагерь.

И арбалетчики, и сам Волков были с ним полностью согласны. Уже тогда он подумал, что жить при дворе приятно, но, кажется, он уже созрел для мирной жизни без господина, без офицера.

✥ ✥ ✥ ✥

— К этому колету пойдут вот такие панталоны, — говорил портной, принимая у помощника черные бархатные панталоны с шелковыми черными лентами внизу.

Ленты, которые завязываются в банты?

— К сему костюму подойдут вот эти чулки, — продолжал портной, укладывая на подушку перед Волковым лазурные, в тон колету, удивительной красоты изделия. — Шелк, — пояснил он с улыбкой.

Шелк. Да, шелк был прекрасен. Но чулки! Нет, не рыцарские шоссы, что хороши и в сапог, и в башмак, и в туфлю, а именно чулки. И к ним подвязки, совсем как у его Бригитт. Да Бригитт обзавидуется, когда увидит на нем эти чулки, она их себе заберет. Чулки. Такие же, какие носят женщины, те, что завязываются чуть выше колена подвязками. Панталоны были как раз той длины, чтобы только прикрыть подвязки.

— Ко всему этому ансамблю прекрасно подойдут вот эти туфли.

Портной снова принимал от помощника вещи. То были изящнейшие малюсенькие туфли из черной замши с серебряными пряжками. Ходить в них по улице невозможно, только мрамор и паркет казались достойными их.

— Также к этому всему отлично подойдут перчатки из черного шелка и вот эта шляпа.

Маленькая изысканная шляпа из черного фетра, почти без полей, оказалась так же черна, как и туфли, но ее мрачность разбавляли два белоснежных пера цапли.

— Изволите примерить ансамбль, добрый господин? — улыбался портной, видя, что господин не откажется.

Да, господин был готов примерить всю эту одежду. Кавалер молча кивнул. Он одевался, а портной и его помощник ему помогали, завязывали банты на панталонах и подвязки на чулках, помогали снять дорожные сапоги и переобуться в туфли.

Волков наконец повернулся к зеркалу. Глядя на свое отражение, он просто не мог поверить, что это тот самый Ярослав Волков, который в четырнадцать лет ушел в солдаты, чтобы помочь матери с деньгами. Из зеркала на него смотрел высокомерный нобиль, влиятельный сеньор, полновластный господин сотен людей, большой вельможа, царедворец, род которого древен и на гербе которого есть как минимум графская корона.

Он даже не узнавал себя поначалу. Синий с белоснежным жемчугом колет, черные панталоны, синие чулки, черные туфли с серебром, черные перчатки и черная шляпа с белыми перьями. Все, что он носил до сих пор, и рядом не могло находиться с этой одеждой. Он представил, как ко всему этому подойдет цепь, что даровал ему курфюрст Ребенрее. Цепь ложилась на грудь и плечи идеально, даром что серебро. Да, в зеркале перед ним отражался настоящий вельможа.

— Принц крови, истинный принц крови, — говорил ему портной.

Мог бы и не трудиться, не льстить, кавалер и сам все видел.

— Сколько?

— Все вместе будет стоить сорок два талера, — затараторил портной. Видно, он готовился серьезно торговаться и не уступать многого.

«Сорок два талера? Ёган недавно хвастался, что мужики из Эшбахта за прошлый год заработали по семь монет».

— Я беру, — коротко сказал кавалер к большой радости портного.

Тот даже руки стал потирать, забыв свою вежливость.

Когда кавалер вышел из мастерской, то сказал Максимилиану и Увальню:

— Едем на Водную улицу, в купальни.

Волков слыхал, что там находится самая лучшая купальня города Ланна, в которой иной раз мылся и сам архиепископ. По слухам, кроме отличных поваров там всегда плескались в теплых водах самые роскошные девы города, из тех, чьи ласки можно хоть и дорого, но купить. Также там обитали самые модные цирюльники и подавали самое лучшее вино под нескончаемую, до ночи, музыку.

Молодые люди обрадовались, стали довольно переглядываться. Видно, и они слыхали про те знаменитые купальни. Повесы. Волков ехал туда, чувствуя себя совсем иначе, чем они. Он, в отличие от глупых юнцов ни на секунду не забывал, что послезавтра выедет вслед своему полку и поедет на войну. На войну, с которой может и не вернуться. И все эти костюмы с чулками и маленькими шляпками и купальни, где девицы плещутся в бассейнах и чанах с теплой водой, абсолютно не стесняясь своей наготы, может статься, будут последними радостями в его не очень-то легкой жизни.

В купальнях было весело. Музыканты сменяли друг друга, чтобы музыка не замолкала ни на секунду. Недостатка в отличной еде, в вине, в веселых и бесстыдных девах, что хихикали по углам, едва прикрыв наготу тонкими тканями, не было. Волков, даже не спросив у них расценок, пригласил в свой кабинет четырех красавиц, чем очень порадовал Увальня и Максимилиана. Эти двое были счастливы.

Там же приглянулся кавалеру расторопный человек по имени Гюнтер. Был он лакеем настолько быстрым, насколько это возможно. Любое повеление кавалера выполнял на удивление проворно. Полотенца? Вино? Кушанья? Другую музыку? Пригласить еще и вон ту деву с красивым задом, что плывет в бассейне? Только пожелайте, добрый господин, Гюнтер все устроит.

— Женат ли ты, Гюнтер? — спросил у него кавалер.

— Как положено Создателем, господин, — отвечал тот, принося новый прибор для новой девицы.

Волков давно об этом думал. Он видел, что и Максимилиан, и Увалень слишком выросли для того, чтобы быть его денщиками. Оруженосцами еще могли, конечно, быть, но Максимилиан уже давно носил его знамя, а все еще подавал господину сапоги.

— А пойдешь ли ко мне в денщики? — спросил Волков, одной рукой беря стакан с вином, а другой поглаживая крепкий бочок и зад молодой зеленоглазой девицы.

— В денщики? Так вы, господа, военные?

— Да, — отвечал кавалер, — сословия мы воинского.

— Что ж, лакейская должность не сильно отличается от должности денщика, справиться я справлюсь, если, конечно, господин жалованье назначит достойное. А иначе чего мне искать места, если оно у меня уже есть.

— Разумно, — соглашался кавалер. — Сколько же ты пожелаешь?

— Думаю, что жизнь военная непроста, походы да войны, поэтому просить буду восемь монет города Ланна в месяц. При хлебе, крове и одежде.

— Что ж… тогда собирайся, — сказал ему Волков, — послезавтра на рассвете, как откроют ворота, выезжаем.

— Только жену успокою и готов буду. А коня мне дадите?

— Поедешь на телеге с мерином, вещей у меня много, с одним конем со всем не управишься.

— Эх, как жаль, думал, раз вы, господин, военный, так и коня мне дадите, — с показным расстройством говорил лакей. — Всю жизнь мечтал иметь коня.

Волков, Увалень и Максимилиан только смеялись в ответ.

Через день, еще когда солнце не взошло, Агнес с лампой вышла на двор провожать господина на войну. А за воротами, с котомкой на плече, ждал его новый денщик Гюнтер.

⠀⠀