Отчего-то ей было радостно. Давно так хорошо не было. Утром молодые господа из выезда кавалера пришли на завтрак в ее дом, а у них кони почищены, напоены, накормлены, лоснятся в стойлах, красавцы: Игнатий с утра расстарался. И Ута все вещи господина постирала еще на рассвете, сапоги так вычистила, что сверкают. Тяжеленный колет, что подбит железом, вычищен не хуже сапог: и не подумает никто, что в нем три дня по пыльным дорогам скакали, как новый он, словно только что портной его закончил.

А пред тем Ута еще и на рынок сбегала, огромную корзину дорогой снеди принесла. То ей Зельда велела, пока госпожа спала. Госпожа могла за растрату и побранить кухарку, но не в этот день. Сегодня госпожа на похвалу расщедрилась. И как только кавалер со стола слез поутру, так Зельда сразу принялась готовить. Старалась, все, что знала о готовке, вспомнила. Гостей-то угощать надо.

Гостей? Или хозяина со свитой? Ну, этот вопрос ни Игнатия, ни Уту, ни Зельду не волновал. То пусть хозяйка думает, кто кому хозяин. Да и хозяйке было не до того. Все слуги видели, что та счастлива, как новобрачная на третий день брака. Нарядная, не бранится, улыбается. Ласкова со всеми, даже Уту собакой не зовет, а Зельду горбуньей. Всегда бы так.

Агнес и вправду была радостна. И то ли оттого что вчера она глядела в стекло до умопомрачения, то ли оттого что в доме полным-полно молодых красавцев, благородных мужчин, но хорошее настроение Агнес не покидало. Вот только платье… Вернее, не платье, с платьем-то как раз все в порядке, — лиф платья по последней моде города Ланна был так низок, что едва на полной груди соски покрывал, а вот рубаха нижняя могла быть и потоньше. Сейчас они как раз в моду входили и потому были больно дороги те тонкие, как утренний воздух, рубахи. Так дороги, что, не купив три такие, можно и платье себе новое пошить. Агнес пожалела денег на такую, а как бы хорошо ее грудь под тонким полотном смотрелась бы. Впрочем, два молодых человека, братья Фейлинги, что сидели напротив нее, и так почти не отрывали взгляд от ее лифа. И даже красавец Максимилиан — и тот на нее смотрел.

После завтрака господин и его свита поднялись и уехали быстро, отчего молодая госпожа расстроилась, ведь хозяин еще и стекло с собой увез. Даже дулась на господина, который не доверяет ей. Ну что бы она со стеклом сделала, сбежала, что ли?

✥ ✥ ✥ ✥

К аббату монастыря Святых Вод Ёрда́на, викарию и казначею его высокопреосвященства брату Иллариону попробуй еще попади. Во дворе аббатства поутру не протолкнуться от карет и седланных коней у привязи. Еще и народа всякого полный двор: слуги, люди из свит, всякие господа, городское дворянство, те, что при железе. Но в основном люди купеческого звания.

Волков кинул поводья Увальню, Максимилиан пошел с рыцарем.

— Господин! Господин! — окликнул Волкова упитанный молодой монах, когда кавалер бесцеремонно отодвинул другого монаха от двери и вошел в низенький темный флигель с маленькими окнами. — Сюда без доклада нельзя!

— Ну так доложи! — повелительно велел рыцарь.

— В свое время, сначала я вас запишу. — Монах вернулся на место, открыл книгу. — Назовите имя и цель визита.

Волков глянул на него скептически и пошел к двери в келью.

— Стойте, господин, стойте! — Монах пытался кинуться ему наперерез, но не успел.

Волков открыл тяжелую дверь. В низенькой келье оказалось заметно светлее — в старинной стене додумались прорубить большое окно. Там был стол, а за столом совсем облысевший уже аббат Илларион принимал трех купцов.

— Святой отец, — обратился кавалер, кланяясь, — примете?

— Ах, друг мой! — Казначей его высокопреосвященства стал выбираться из-за стола и говорить купцам: — Господа, простите, уж больно редкий гость этот славный рыцарь Фолькоф. Потом, после него, я вас приму.

Купцы все понимали, кланялись казначею, а заодно на всякий случай Волкову, и уходили из кельи. А брат Илларион уже обнимал кавалера.

— Проездом?

— Проездом, святой отец.

— Как обычно, на войну?

— На войну, святой отец.

— Знаю, слышал, садитесь, кавалер, садитесь. — Брат Илларион подошел к двери. — Эй, брат Бенедикт, подай нам моего вина.

Тут же появился упитанный монах с подносом, на котором стояли графинчик и маленькие стаканчики из серебра, сразу разлил вино по стаканам и удалился.

— Вино с утра — день потерян, — заметил викарий, поднимая свой стакан, — ну и Бог с ним, за встречу, мой дорогой рыцарь.

Они выпили, кавалер осушил стакан до дна.

— Крепко, пряно, вкусно, — сказал он, ставя стаканчик.

— Мой личный рецепт, — похвастался аббат. — Ну, значит, на войну едете?

— Да, усмирять мужичье осатанелое.

— Храни вас Бог. Значит, и вас этот прохиндей к делу призвал! — Он засмеялся.

Волков тоже посмеялся и спросил:

— Так с господином Наумом Коэном вы знакомы?

— К сожалению, сын мой, — говорил казначей курфюрста, — к большому моему сожалению, мне часто приходится обращаться к подобным людям. После десяти лет войны с еретиками и чумы я никак не могу привести финансы его высокопреосвященства в порядок. Податного люда стало меньше, горожан стало меньше, торговля стала меньше, а расходы все так же велики. Так что Коэны, Ренальди, Кляйны и прочие денежные люди часто нужны земле Ланн и Фринланд. — Он вдруг улыбнулся. — Но вы-то приехали не для того ко мне, чтобы слушать мои горести.

— Да вы, поди, и сами знаете, зачем я приехал, — отвечал кавалер.

Брат Илларион снова налил вина в стаканчики.

— Знаю, приезжал ваш человек, жаловался на нового епископа, на брата Франциска. Кажется, он вам совсем не пришелся?

— Да как же он может мне прийтись, если сразу встал на сторону графа и герцога? Говорит, езжай к герцогу каяться и с графом замирись. И не потому что он прав, а потому что он граф.

— А что с графом у вас за раздор?

— Из-за поместья, что было обещано моей сестре по вдовьему цензу. Граф теперь отдавать не хочет то, что его отец обещал. Думал, мне новый епископ помощью будет, а он…

Волков развел руками, а брат Илларион вздохнул и стал серьезен.

— Отозвать отца с кафедры — дело непростое, совсем непростое. Святые отцы годами ждут епископскую инфулу, и простолюдинов среди них нет. Отозвать епископа с кафедры — считай, всю фамилию его оскорбить. Курфюрст на это не пойдет.

— А если епископ паству не обретет?

— А что, брат Франциск может не обрести паству в Малене? — с сомнением спросил аббат.

— Очень даже может быть, — уверил его кавалер. — Людишки в городе его не полюбили, не пришелся он. До отца Теодора, царствие ему небесное, отцу Франциску далеко.

— До отца Теодора всем далеко, да благословит его душу Господь… — Тут казначей задумался. — Что ж… Тогда другое дело. Это все меняет. Я попробую поговорить с его высокопреосвященством.

— Буду вам очень признателен, святой отец.

— А у вас есть кандидатура? Кого бы вы хотели видеть на кафедре Малена? Человека светского и не спросили бы, кого на кафедру ставить, но вы ведь Рыцарь Божий, почти наш человек. Так что хочу знать, кого вам на кафедру надобно. Надеюсь, вы видите там не того брата, что вы присылали ко мне недавно?

— Отца Семиона? — Волков засмеялся. — Нет, хотя отец этот весьма сведущ во многих делах. Мне нужен человек твердый и смелый… — Он на мгновение задумался. — Помнится, в комиссии, которую я сопровождал, был такой, брат Николас его звали. Кажется, человек он умный и честный.

— Брат Николас? — Аббат Илларион задумался. — Что ж, выбор хороший. Человек тот в вере твердый и дело свое знающий крепко, тем более брат мой по монастырю. И недавно стал главой комиссии святой инквизиции. Но два недостатка есть у этого кандидата.

— Что за недостатки?

— Служб он почти не вел, ритуалов не знает, он ведь инквизитор, — тут монах усмехнулся, — как и вы. Впрочем, то недостаток малый, он умен и быстро обучится.

— А какой же недостаток большой?

— Рода он совсем незнатного, — отвечал казначей его высокопреосвященства. — Рода он простого.

— Тем более он мне там нужен, не будет воображать из себя, а будет дело делать, — сказал Волков. — Без хорошего епископа мне в Малене не быть.

Кажется, умный монах его прекрасно понимал:

— Значит, брат Николас вам нужен? Что ж, как пожелаете. Сами к архиепископу пока с этим делом не ходите, я хочу знать, что он ответит на эту просьбу.

Волков кивал. А монах продолжал:

— Буду говорить с ним завтра, как раз у меня доклад. И предупреждаю вас сразу: не обольщайтесь, дело сие почти безнадежное. Убрать знатного человека с места нелегко. Но всегда есть средство, что может эту скалу сдвинуть.

— Серебро, — догадался Волков.

— Курфюрст всегда нуждается в деньгах. — Монах едва заметно улыбался, и улыбка эта была грустной. — Всегда помните об этом, друг мой.

Волков встал.

— Говорят, мужики за два года бунта награбили немало. Если я вернусь с победой, доля моя полковничья — деньги будут.

— Да благословит вас Господь. Надеюсь, вы побьете мужиков, да наставит Господь их заблудшие души на путь истинный. Вы там, пожалуйста, не усердствуйте, на рожон не лезьте. — Отец Илларион осенил рыцаря крестным знамением.

Кавалер вышел из скромной приемной казначея задумчивым. «Серебро. Годы идут, а тут ничего не меняется. Им по-прежнему надобно серебро».

Ему, конечно, хотелось повидаться с архиепископом, чтобы без промедления и обиняков пожаловаться на присланного епископа и просить нового. Но раз казначей говорит, что будет лучше не спешить, то так тому и быть. Никто не мог знать верных подходов к его высокопреосвященству лучше, чем его казначей. Поэтому кавалер проехал мимо роскошного дворца курфюрста и направился в центр, к другому красивому дому, что стоял как раз на той же площади, что и городской магистрат. Было у кавалера дельце, до которого никак не доходили руки, но в этот раз, пока Брюнхвальд еще не довел полк до Ланна, Волков решил с этим покончить.

Кавалер и его люди остановились у коновязи. Максимилиан тоже спешился и пошел за сеньором.

Людей тут оказалось, конечно, меньше, чем у убогой кельи казначея архиепископа, но все же толпились купчишки, всякие писари, приказчики, прочий подобный люд. В дорого убранной, с гобеленами, с подсвечниками и хорошей мебелью приемной, было несколько посетителей, они терпеливо ждали, рассевшись на лавках у стен и разглядывая гобелены с охотами и битвами. А молодой секретарь в черной одежде по последней моде и с большим кружевным воротником стоял за резным пюпитром из красного дерева и пролистывал толстую книгу, делая в ней заметки. На кавалера юноша бросил короткий взгляд и, видно, не сочтя его фигурой значимой, снова уткнулся в книгу.

— Любезный друг мой, — давно отвыкший от такого пренебрежения Волков решил все-таки быть вежливым, — сообщите штатгальтеру, что имперский полковник, кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт желает его видеть.

На сей раз взгляд секретаря длился чуть дольше, а потом он пером обвел присутствующих людей и ответил:

— Сии господа также ожидают приема.

Волков еще раз осмотрел людей — купчишки.

— Я тут проездом, ждать не могу, а господам этим — им на войну не ехать. Прошу вас сообщить обо мне штатгальтеру немедля.

— По какому же делу вы добиваетесь встречи? — все так же лениво спрашивал секретарь.

— По делу обеспечения имперского векселя.

При этих словах купцы чуть-чуть оживились, стали смотреть на рыцаря внимательнее и прислушиваться к его словам. Судя по всему, они сидели здесь по такому же делу.

— Господин штатгальтер Краугер обедает, — все так же спокойно сообщил секретарь.

— Обедает? — Волков задумался на мгновение. — Некоторые еще не позавтракали, а штатгальтер обедать сел?

Молодой человек меланхолично пожал плечами.

— Краугер, Краугер, — повторял кавалер, пытаясь что-то вспомнить, — кажется, тут был другой штатгальтер.

— Господин Краугер занял сей пост только перед Рождеством, — пояснил секретарь.

— Что ж, надобно с ним познакомиться, — решил Волков и пошел к красивой резной двери.

— Господин! — Вот теперь лень и меланхолия слетели с секретаря. — Остановитесь! Господин штатгальтер не любит, когда его беспокоят. Браниться будет.

Он кинулся было к кавалеру, чтобы остановить его, но сам был бесцеремонно остановлен за свой красивый воротник. Максимилиан схватил секретаря крепко и без всяких слов вернул за пюпитр.

— Да как вы смеете? — вскрикнул секретарь от такой наглости.

На что последовал холодный ответ молодого знаменосца:

— Оскорбились? Может, желаете драться?

Драться секретарь совсем не собирался. Синий шелковый колет, черные свободные панталоны, черные дорогие чулки и туфли с серебряными пряжками, кружевной воротник искусной работы никак не способствовали всяким глупостям. Секретарь только поджал губы, выражая этим свое возмущение.

А Волков уже был в богатой комнате; там же за столом сидели трое по виду важных людей, которые с удивлением смотрели на него. На столе дорогое стекло, тарелки и блюда из серебра, а перед одним из господ отличный золотой кубок.

— Извините за вторжение, господа, — поклонился им кавалер, — мое имя Иероним Фолькоф фон Эшбахт, Рыцарь Божий и полковник его императорского величества. Я в городе проездом. Ждать не могу, поэтому и решился побеспокоить вас.

— Что вам нужно? — почти возмущенно спросил человек, перед которым и стоял золотой кубок.

— Штатгальтер Краугер?

— Да, это я, — отвечал молодой человек, бледное лицо которого выражало утомление с самого утра. — Что вам угодно, полковник?

Волков из-под колета достал крепкую толстую бумагу с тиснением с имперским орлом, развернул ее и положил на стол перед господином Краугером.

— Срок погашения был еще в октябре. Прошу вас отдать распоряжение погасить вексель.

Краугер даже не взглянул на бумагу. Он с кислой миной продолжал смотреть на кавалера и, видя, что тот ждет ответа, нехотя сообщил:

— Во вверенной мне его величеством казне по случаю нет денег для погашения этого векселя.

Волков покосился на посуду золота и серебра, на богатую скатерть, на дорогую одежду штатгальтера.

— Бумага сия на две тысячи сто семьдесят семь монет, мне будет достаточно и двух тысяч, — произнес он. — Но прошу вас рассчитать меня сегодня или завтра. Думаю, что послезавтра мне придется выехать на войну.

Господа за столом стали переглядываться и улыбаться. Улыбались они так, что кавалер почувствовал себя дураком. А штатгальтер ему и говорит:

— Полковник, у меня в казне не наберется и пяти сотен серебром. Да и их я вам не могу выдать, мне жалованье людям еще платить, а людей у императора в этих землях немало.

— И что же мне делать? — спросил Волков.

— Уж извините, господин Божий Рыцарь, что встреваю в разговор, — начал один из господ, — но все мы тут по тому же поводу, все ждем возврата долгов от короны. А судя по тому, что король, да будет он проклят в веках, снова собирает армию, наш император не скоро рассчитается со своими долгами.

— Подайте прошение секретарю, — заговорил штатгальтер, — мы его рассмотрим, и коли будет возможность что-то выдать, так напишем вам. А вы же пока езжайте на войну и воюйте себе, не торопясь, сие дело весьма неспешное.

— И другого пути никакого нет?

— Конечно же есть, — снова заговорил господин Краугер, — для того вам надобно быть ко двору его величества и вытребовать сумму у имперского казначея. Думаю, так получится даже быстрее.

— А еще есть ловкие люди, что купят у вас эту бумагу, — сказал другой господин как бы между прочим. — Таких людей при желании найти можно.

— И сколько же эти ловкие люди дадут за мой вексель? — поинтересовался Волков, прекрасно понимая, что потери окажутся велики.

— А на какую сумму вексель? — уточнил господин.

— На две тысячи сто семьдесят семь талеров.

— Думаю, что монет двести пятьдесят, — отвечал господин.

Волков полагал, что потери будут, но не такие же!

— Двести пятьдесят монет? За вексель на две с лишним тысячи?

— Ну, — прикидывал господин, — ну, может, триста.

Волков посмотрел на этого господинчика исподлобья. Он буквально кожей почувствовал, что его обманывают, что человек со стороны никогда не получит денег по подобному векселю, а эти дельцы на векселях и зарабатывают себе на золотую посуду. Может даже, и вся эта затея с векселями — обман, в который он попал.

— Значит, господин штатгальтер, у вас нет денег, чтобы погасить этот вексель? — переспросил Волков таким тоном, что в комнате стало тихо.

— К сожалению, — отвечал штатгальтер без всякого сожаления в голосе. Он просто желал, чтобы этот полковник побыстрее убрался отсюда. — Может, после кампании, которую затевает император в южных землях, они появятся. Но пока, — он развел руками, — денег нет, и они даже не предвидятся.

— Ко двору его величества я не поеду, недосуг. И заявку вашему писарю писать не буду, — начал кавалер, пряча имперскую бумагу под колет. — Если я переживу войну, то поеду обратно и снова окажусь у вас в городе. И тогда снова поговорю с вами насчет погашения этого векселя.

Лицо штатгальтера скривилось в презрении, и он произнес весьма холодно:

— Как вам будет угодно. А пока я прошу вас, полковник, оставить меня: я обедаю.

Волков кивнул господам и покинул обеденную залу этого молодого имперского чиновника.

⠀⠀