Игнатию были доверены кони господ, сами же они, поев как следует, ушли искать себе ночлег, а Волков остался. Агнес ерзала на стуле подле его правой руки, есть не могла, все косилась на черный мешок, что теперь висел на спинке стула кавалера. Зачем рыцарь привез его сюда? Ведь не просто так, что-то ему нужно узнать.

— А за дом у тебя плачено? — спрашивал Волков, попивая вино.

— Плачено, господин, плачено, — отвечала она, гоняя кусочек колбасы по тарелке. — И банкиры ко мне добры — в последний раз при новой вашей победе за месяц плату не взяли, браслетку подарили со святыми, вот, — она показала красивый замысловатый браслет на руке, — и еще на званый обед приглашали, где меня с епископом отцом Бернардом, настоятелем храма святочтимого Николая-угодника, знакомили.

— Вот как?

— Да. — Агнес могла бы еще много рассказать господину: и что отцу Бернарду она продает зелье приворотное, и что ее приглашают во многие добрые дома Ланна, — но она была девушкой умной и считала, что не обо всех ее успехах кавалер должен знать. — И вас, господин, в городе чтут высоко.

— Угу, — Волков посмотрел на нее внимательно, — значит, долгов ни перед кем у тебя нет. Может, булочнику, мяснику или молочнику должна?

— Нет, ни им, ни слугам ничего не должна.

— Угу. — Он так и смотрел на нее. — А откуда ты деньги берешь? У меня, как уехала, ни разу не спросила.

— Справляюсь, господин.

— Справляешься?

Теперь ей не по себе стало. Взгляд кавалера такой был тяжелый, и девушка принялась ерзать в кресле своем.

— Не волнуйтесь, господин мой, ничего предосудительного, что могло бы имя ваше запятнать, я не делаю.

Зачем кавалеру знать, что она варит зелья с утра до ночи, что меняет вид свой как вздумается, что давеча избавилась от любовника. Нет, господину о том знать не надо.

— Смотри мне. — Он постучал по столу пальцем.

Этого ей оказалось достаточно, чтобы понять, что господин не шутит. Он вообще не был расположен к шуткам.

— Если в деньгах возникнет нужда, так пиши сразу.

— Обязательно, господин, — отвечала девушка, а сама все успокоиться не могла, косилась на мешок.

Волков поглядел вдоль стола, в конец его, где возле очага со сковородой возилась горбунья, и крикнул:

— Эй, ты!

Зельда догадалась, что обращаются к ней, поклонилась и замерла, ожидая распоряжения. Волков жестом показал ей: убирайся отсюда. И кухарка поняла, сняла сковороду с плиты, снова поклонилась и ушла в людскую.

А вот у Агнес сразу проснулся интерес: чего это господин собрался делать, уж не стекло ли из мешка достать? Она даже задышала чаще. Отложила вилку. Но Волков не спешил брать мешок, он опять пристально смотрел на девушку и, кажется, думал о чем-то.

— Господин мой, о чем вы думаете? — наконец не выдержала Агнес. Волков опять на нее смотрел словно сомневался, говорить ей или нет о деле своем. — Скажите уже. И не волнуйтесь, нет у вас человека преданнее меня. Авось я не Брунхильда ваша.

Волков еще немного помолчал, а потом и говорит:

— Есть у меня дело одно, что не дает мне покоя. И дело сие железом я разрешить никак не могу.

Агнес, Агнес, ах, как она была умна. Девушка положила свою маленькую ручку на его огромную и проговорила, заглядывая в его лицо:

— Так скажите мне имя этого пса.

Волков покосился на нее, но руки не отнял.

— А откуда ты знаешь, что у дела моего есть имя?

— Так вы сами сказали, что железом дело ваше не разрешить, значит, у вас есть враг, которого вы убить не можете. Видно, враг этот могущественен, — сразу откликнулась девушка.

— И опасен, — продолжал кавалер. — Недавно он бандитов сильных нанял убить меня и сразил одного из лучших моих людей. А после возглавил большой отряд и повел его на меня.

— Господин, все, о чем прошу вас: скажите мне имя пса этого, — спокойно, даже беззаботно произнесла Агнес.

И, видно, эта беззаботность насторожила Волкова.

— Ладно… После…

— Скажите мне имя пса этого, — повторила девушка, выговаривая каждое слово для убедительности, — господин мой.

— Я подумаю, — ответил кавалер. Он повернулся, снял со спинки стула мешок и положил его девушке на колени. — Еще одно дело для тебя есть.

Сердце Агнес забилось от восторга. Да, у нее на коленях лежало стекло. Стекло, подобное которому она так безуспешно искала уже столько времени. Она волновалась так, словно ей досталась голова любящего, сладчайшего из любовников.

— И что же вам нужно, господин мой?

— Я еду на войну… — начал он.

— На войну? Едете? А разве вы не у себя воюете с горными еретиками?

— Нет, теперь еду воевать мужиков, что распоясались и забыли свой долг, Бога и призвание. И хочу знать, вернусь ли живой. Можешь поглядеть в шаре, что со мною будет?

— Конечно. Если вам угодно, я прямо сейчас то и сделаю, — сказала девушка, уже краснея. — Помните, как это делается?

— Не помню. Как?

— Мне надобно будет раздеться, — отвечала Агнес, еще больше покрываясь.

— Ах, это, конечно, да… Делай как надо.

— Тогда нам лучше подняться в спальню.

— Ну пошли.

Волков не без труда поднялся из кресла, так как нога после трех дней в седле заметно ныла. Девушка заметила его гримасы боли.

— Вижу, раны ваши брат Ипполит не вылечил.

— Эти раны уже не лечатся, — отвечал он.

Агнес шла перед Волковым по лестнице, прижимая к груди мешок с заветным шаром. Встретила она господина в своем естественном обличии, но теперь, думая, что придется перед ним раздеваться, принялась быстро менять себя под одеждой. Не хотелось ей, чтобы видел он ее тощий зад, худые ляжки да выступающий бедно поросший волосами лобок. Ей хотелось, чтобы и груди, и бедра ее, и лоно взгляд господина не отвращали, а наоборот. Поэтому когда дошла девица до верха, до спальни, так едва дышать могла от волнения. И уже точно теперь не знала она, что ее больше волнует: что сейчас в стекло заглянет или что перед господином обнажиться придется. Так разволновалась девушка, что даже захотела по малой нужде, но решила это желание перебороть. Открыв дверь своей спальни, впустила туда Волкова. А он по лестнице поднимался уже с трудом, почти на каждой ступени морщился от боли и в покои ее входил, заметно хромая. И Агнес это видела.

Нет, конечно, она разум свой не потеряла. Хоть и волновалась очень сильно, но дело разумела. Не кинулась платье снимать и мешок со стеклом развязывать, а сначала усадила Волкова на кровать и стала стаскивать с него сапоги. А когда снимала с левой ноги, кавалер поморщился, даже оскалился, так сильно его прихватывало, и девушка по старому своему навыку тут же на больное место положила свою маленькую ладошку. И пока боль изводила, шептала ему:

— Ничего, господин мой, ничего, сейчас я все устрою, уж про хворь свою при мне поминать не будете.

А он, как боль отступала, стал оглядывать девичью спальню. Когда-то он жил в этой комнате, кровать эту делил с Брунхильдой. Теперь все по-другому было. Смотрел и удивлялся. Книги, книги — на окне, на комоде, возле кровати лежит одна на полу; нет, не роман, «Ботаника» некоего господина Крауса. А еще лампы разные, зеркало огромное, ему в рост, — денег, видно, немалых стоило — и опять книги. Книги всё умные, они и глупые-то денег стоят, а про эти и спрашивать страшно. Так и подмывало его поинтересоваться: откуда серебро у тебя, девица? Но не стал: не спрашивай — тебе и врать не будут.

Кавалер повалился на перины — после дороги это приятно, особенно если боль в старых ранах не донимает, — приподнялся на локте и стал ждать. И вот теперь уже Агнес делала то, чего ей хотелось до нетерпения. Краснея и стесняясь, она стала снимать с себя платье прямо перед ним, в двух шагах от своего господина. И что с того, что она уже перед ним не раз раздевалась? Тогда она была еще дитя неразумное, тех чувств, что она испытывала сейчас, став молодой женщиной, и близко в те времена не наблюдалось. И пусть рыцарь делает вид, что не смотрит на нее. Посмотрит и на ее новый зад, и на такие сильные ляжки, и на черные волосы внизу живота, и на живую колышущуюся от движений грудь. Кинув платье на изголовье кровати, Агнес стала снимать и рубаху нижнюю. Тоже недолго с ней тянула. Ну вот она перед ним и голая совсем, если не считать чулок. Чепец девушка не носила как незамужняя. Ленту из волос вытащила, а те рассыпались по плечам потоками. Вот теперь уже она полезла к нему на кровать. Села рядом, ничуть не стесняясь, а даже выставляя перед ним самые сокровенные места, стала развязывать мешок. Развязала. Достала из него шар светло-синего стекла. Ах, как он был прекрасен, тот шар! Какую дрожь во всем ее красивом теле он вызывал!

— Так желаете знать, что будет с вами на войне?

— Желаю, — отвечал Волков, который был, признаться, весьма удивлен теми переменами, что произошли в теле девушки. Теперь он уже рассматривал ее с удовольствием, не как в те, в прошлые разы, когда ему хотелось отвернуться от неказистых ее членов и неразвитых прелестей. — Скажи, вернусь ли я с нее живой?

— Хорошо, сейчас все узнаю для вас, господин, — ответила она, не сомневаясь в своих словах, и заглянула в синеву стекла, словно нырнула с головой.

Зная, что это надолго, кавалер откинулся на перину, стал смотреть в потолок и думать о том, что его ждет, а затем спустился на первый этаж перекусить чем-нибудь. Горбунья быстро нашла ему хорошую еду — кажется, кухаркой она была неплохой. А потом Волков просил у здоровенной и, кажется, глупой служанки зажечь лампу и подать воду мыться. Помылся, еще посидел за столом, но Агнес из спальни так и не выходила. Тогда он, взяв лампу, поднялся по темной лестнице и открыл дверь в спальню девушки.

Агнес спала, кажется, спала поверх перины. Кавалер удивился, увидав ее: от женской притягательности осталось совсем немного. Ни бедер роскошных, ни тяжелых грудей. Ребра, грудь подростка, кости таза, выпирающий лобок с редкими волосами, заострившееся личико с широко открытым ртом. В общем, ничего того, что его бы привлекло, в ней не осталось, она стала совсем другой. Это было словно наваждение. Не знай он Агнес, он, наверное, сильно бы удивился, но он ее знал, знал не первый год.

Шар лежал рядом с ней — она так и держала на нем свою руку, словно боялась, что кто-то отнимет. Волков и забрал. Спрятал его в мешок, свободной частью перины накрыл девушку, потом отправился в другую комнату, но та была заперта на ключ. Оттуда доносился резкий непривычный запах. «Интересно, что у нее там?» Но выяснять ему почему-то не хотелось, не хотелось знать; рыцарь и так понимал, что там что-то опасное, порицаемое Богом и людьми. К дьяволу! Он туда не полезет.

Кавалер вернулся в спальню к девушке, а после пошел вниз, взяв с собой большую подушку. Там он улегся прямо на стол, на ту сторону, что была поближе к теплому очагу. За свою жизнь он спал в местах и похуже, а уж на ровном столе да с подушкой… Даже одеяло не нужно, если печка, которая рядом, еще не остыла. Да и лето уже почти пришло, скоро и ночью от жары не спрятаться. После трех дней дороги заснул Волков быстро.

Утром удивленные слуги ходили на цыпочках, боясь его разбудить. Только неуклюжий Игнатий, когда шел поить лошадей, загремел ведром.

— Куда? — коротко спросил его кавалер, приподнимая голову от подушки.

— Лошадей поить, господин, — отвечал конюх.

— Сначала мне воды принеси. И скажи горбунье, чтобы ее согрела, — распорядился он. В последнее время кавалеру совсем не нравилось мыться холодной водой, отвык он. Кажется, уже навсегда отвык.

— Да, господин, — отвечал конюх, — сейчас принесу.

Услышав их разговор, в столовую, кланяясь и здороваясь, вошла кухарка, сразу стала разводить огонь в печи. Служанка, скрипя половицами и ступенями лестницы, тихой мышью вжимая голову в плечи, проскочила наверх. И тогда Волков встал со стола. Да, ушли уже те годы, когда он мог вот так спокойно спать без перин на твердых досках. Тело его побаливало, а вот нога… Нога даже и не напомнила ему о себе. За всю ночь он ни разу из-за нее не проснулся, и сейчас все с ней было хорошо. Отлично вчера Агнес боль заговорила.

Он встал, отправился наверх и чуть не столкнулся на лестнице с глупой служанкой, что тащила вниз ночную вазу. Хотел обругать дуру, да та побелела вся и без его ругани, едва не при смерти была от страха. Не стал. Постучал в дверь.

— Да, господин, — донеслось из-за двери, — входите.

Он вошел, а Агнес стояла перед зеркалом и причесывалась. Была она в одной нижней рубахе из тонкого просвечивающего батиста, и даже через ткань стало заметно, что и грудь у девушки не та, что ночью, а бедра ее и зад приятно полны, так полны, что хочется к ним прикасаться. Только вот лицо усталое и синяки под глазами, припухлости, а если не эти мелочи, так молодая красавица перед зеркалом стояла. Странно все это было, но пришел кавалер сюда не разгадывать женские загадки и даже не разглядывать ее тело. Усевшись на неприбранную кровать, он сразу спросил:

— Ну, что вчера увидала в шаре?

— В шаре? — Она не прервалась, так и расчесывала волосы. — Стекло показало, что у вас все будет хорошо.

Настроение у нее было прекрасным, Волков это почувствовал и, думая, что девушка приукрашивает, настоял:

— Говори, что видела?

Она перестала причесываться, с легкой укоризной посмотрела ему в глаза через зеркало и произнесла:

— Видела, что в Ланн вы вернетесь с большой победой.

Волков все никак не мог понять, верит ли он ей, верит ли этому поганому шару, но даже так ему стало легче.

— Значит, вернусь? — переспросил он.

— С победою, — нараспев отвечала девушка, снова принимаясь расчесывать волосы, — с победою, господин мой.

⠀⠀