Госпожа Эшбахт, после того как узнала, что рыцарь дома не останется, а как поест, так уедет в Мален, изъявила желание говорить с ним.

— Так говорите, — отвечал он, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Хочу говорить, чтобы лишние уши не слыхали, — говорила жена, прося кавалера подняться к ней в покои.

А Волкову неохота вставать, нога после езды еще болит. Да и странно то, что говорить жена желает наедине. Хотя монахини, что сидит на скамье у стены, Элеонора Августа никогда не стеснялась, а больше в обеденной зале нет никого.

— Тут говорите, — предложил он, — нога болит по ступеням скакать.

А госпожа Эшбахт в слезы ни с того ни с сего.

«Господь Вседержитель! Да откуда у нее их столько, постоянно плачет, а раньше, когда зла была, слез почти не было».

Монашка, еще одна зараза в доме, сидит, губы скривила, на него косится.

«Выгнать бы ее к чертям, пусть катится в свой монастырь. Она жену подбивает на всякое, не иначе. Да нельзя, вроде как от отца Теодора ее в дом взял и вроде для дела — за беременностью жены смотреть».

— Что же вы рыдаете, госпожа моя? Что опять не так? — морщась спрашивал он.

— Дом как чужой мне, — сквозь слезы бормотала госпожа Эшбахт. — Все не так тут.

— Так что же тут не так? — недоумевал кавалер.

— Все не так, все! Вы-то знаете, что не так, знаете, о чем я! — говорила она, рыдая, да еще и с упреком, как без него.

— Нет, не знаю, вы уж меня просветите, что не так с нашим домом, — отвечал он тоном терпеливого человека.

Тут Элеонора Августа даже рыдать на миг перестала, стала холодной, как прежде, колючей.

— Не могу я жить под одной крышей с беспутной женщиной.

— Вы то про госпожу Ланге говорите? — уточнил Волков, хотя что тут уточнять.

Жена молчала, словно ей даже противно имя это повторить. Но то, что речь идет о Бригитт, и по ее лицу было понятно.

Кавалер посмотрел на Элеонору Августу сурово. Теперь он догадался, о чем пойдет речь, смотрел на жену и молчал, ждал, что она дальше скажет.

— Извольте ей от дома отказать, — четко и уже без намека на слезы в голосе произнесла жена.

— Так она товарка ваша, вы ее сюда привезли, — возразил жене Волков, — отчего же теперь ей от дома отказывать?

— Я не знала, что она женщина подлая.

— Как же вы не знали, если все знали, что родилась она от человека подлого, от конюха или от лакея, кажется.

— Не в рождении ее подлость, а в нечестности ее.

— В чем же ее нечестность? — делано удивился кавалер. — Наоборот, я вижу, что честна она, дом в порядке содержит, слуг — в строгости. Уж даже и не знаю, в чем госпожу Ланге упрекнуть.

— Вы понимаете, о чем я говорю!

— О чем же?

— Вы знаете! — почти кричала жена.

— Скажите сами! — сурово велел кавалер.

— Она с вами делит ложе, — сказала Элеонора Августа и тут же вновь сорвалась в слезы, кричит: — Слуги, люди ваши — все то знают. Беспутная, так еще и бахвалится тем.

Волков был спокоен. Локти на стол положил, смотрел на жену, чуть прищурившись, и далеко не во все верил, что она ему говорила. Максимилиан и покойный фон Клаузевиц не знали о том, что госпожа Ланге делит с ним ложе, хотя в доме бывали едва ли не ежедневно. Слуги… Ну, от этих разве укроешь? В доме живут, по дому ходят. А то, что госпожа Ланге бахвалится близостью с ним… Зная дерзкий характер рыжей красавицы, он понимал, что Бригитт могла, могла в язвительности своей бабьей хвалиться перед его женой своими достоинствами, упоминая, что господин чаще ночует в ее покоях, чем в покоях жены. Такое быть, конечно, могло.

— Этой распутной женщине тут не место. Путь уходит! — сквозь слезы требовала жена.

— Так разве она в том виновата, что венчанная со мной женщина мной пренебрегала? — спросил кавалер. — Разве госпожа Ланге просила меня в ее покоях не спать и говорила, что мои ласки ей противны?

И в эту минуту в обеденную залу из кухни вошла сама виновница разговора, сделала быстрый книксен и спросила:

— Прикажете подавать обед, господин мой?

И застыла — вся прекрасная, чистая, свежая, как утро, хотя уже и не утро на дворе. И улыбалась своею дивной улыбкой. А жена стояла у стола, с другой стороны. Она располнела так, что платье в швах расходится, рыхлая, брюхатая, с немытыми волосами под съехавшим на сторону чепцом, зареванная, лицо отекло от рыданий. Нет, неровня она Бригитт и никогда ею не была. Да еще теперь и кричит, на визг скатываясь:

— Прикажите ей от дома нашего отбыть!

— Отчего же ей от дома нашего отбывать, если лучше мы никого для домашних дел не найдем? — спокойно отвечал жене кавалер. — А еще госпожа Ланге недавно спасла меня от лютой смерти. — Он пристально посмотрел на жену. — Разве вы об этом не помните, госпожа моя?

Госпожа Эшбахт тихо завыла, кулачки ко рту поднесла и кинулась прочь из комнаты, путаясь в юбках. На лестнице чуть не упала, тут уж она начала кричать в голос.

Монахиня от лавки отлепилась и поспешила наверх за госпожой. А госпожа Ланге все с той же приятной улыбкой, словно тут и не было чужих слез и криков, повторила вопрос:

— Так что, прикажете подавать обед, господин мой?

— Подавайте, Бригитт, и побыстрее, я тороплюсь.

Когда подали обед, Бригитт села рядом с рыцарем, себе приборы не поставив, есть не думала.

— Отчего же вы не едите? — спрашивал Волков, принимаясь за мужицкий суп из курицы с клецками и жареным луком, который с недавних пор полюбил.

— Ела уже сегодня дважды, — отвечала красавица, не отводя от него глаз. — Боюсь растолстеть.

Волков выловил из жирного бульона хорошо разваренное куриное мясо, еда ему нравилась, но поведение Бригитт его настораживало. Она улыбалась, глядя на него, но уже не так, как обычно. Улыбка ее скрывала тревогу или волнение.

— Ну, уж говорите, что случилось? — оставив суп, спросил Волков.

Она собиралась сказать, но чувствовала волнение, хватала своими пальчиками его большую руку, заглядывала ему в глаза.

— Боитесь госпожи Эшбахт? Боитесь, что она выживет вас из дома? — догадался он. — Не бойтесь, мне без вас никак. А станет она упорствовать, так поставлю вам отдельный дом.

В глазах Бригитт появились слезы. Как женщины так легко могут их производить, Волкову было непонятно. Сам он плакать совсем не умел, поэтому эти капельки, что катились поверх веснушек, казались ему удивительными. Ноготки Бригитт впились в кожу его руки, и госпожа Ланге срывающимся голосом сказала наконец:

— Господин мой, я обременена.

Сказала и замолчала, ожидая, что он ей ответит. А он потянул ее к себе и припал губами к ее виску, а после к ее мокрой от слез щеке и проговорил до обидного спокойно:

— И слава Богу, хоть какая-то хорошая новость за последнее время.

Бригитт немного отстранилась от него, не такого она ждала. Надеялась, что он будет… более радостным, что ли, от вести такой. А потом, вдумавшись в слова Волкова, осознав их смысл, поняла, что он рад, но остальные его дела не так хороши, чтобы испытывать сильные положительные эмоции. Госпожа Ланге все-таки была весьма умна.

А ему тут стало ясно, отчего красавица так настойчиво и даже бесцеремонно искала его близости всю весну. Нет, не от ненасытности любовной и не от соперничества с его женой она тянула и тянула его в свои покои. Просто Бригитт хотела забеременеть, быть не хуже, чем законная глупая супруга его.

Он посмотрел на нее.

— А жена про то узнала, значит?

Бригитт кивнула.

— Вчера вечером я говорила с монахиней, а утром уже выслушивала от госпожи Эшбахт выговоры о своей распутности. И что чадо мое она в доме своем не потерпит, — говорила красавица со слезами в голосе.

— Потерпит, потерпит, — усмехался кавалер, беря госпожу Ланге за руку, — а нет, так построю вам дом.

— Спасибо вам, господин мой! — Бригитт поцеловала его руку. — Господь был ко мне милостив, послав мне вас.

✥ ✥ ✥ ✥

Кавалер уже проклинал эту дорогу. Сколько раз ее видел — не сосчитать, уже наизусть ее знал. Да, Волков опять ехал в Мален. Граф, мерзавец, взялся собирать войско против него, сам отправился к герцогу, сам напросился. Беда? Да, беда. Никакой другой человек не представлял бы такой опасности, как этот лощеный сеньор, который, судя по всему, теперь ненавидит кавалера.

Думал ли рыцарь о графе как о реальном вражеском командире? Кавалер только фыркал от такой мысли. Граф никогда не воевал, какой из него командир? Волков знал войну досконально, он штурмовал крепости и сидел в осадах, устраивал засады и сам попадал в них; он участвовал в четырех крупных сражениях и в сотне мелких. Он знал о войне больше, чем граф знал о балах, турнирах и охотах. Так что при равных армиях у графа не оказалось бы ни единого шанса на победу. Но в том-то и беда, что победа и не нужна графу. Мерзавцу требовалось пролить кровь. Пролить кровь людей герцога, и желательно побольше. Чтобы герцог взбесился от злости, чтобы обычная распря между сеньором и вассалом переросла в настоящую войну. Вот поэтому граф фон Мален и вызвался руководить походом на дерзкого вассала курфюрста. Это было Волкову ясно как божий день. И поэтому он вез на поясе в кошеле своем хорошую пригоршню золота, а именно сорок новых гульденов.

С Волковым ехало восемь молодых господ, и что его действительно радовало, так это то, что отправился с ним и Александр Гроссшвулле. Увалень, кажется, выздоровел: сам просился сопровождать господина. И брат Ипполит дал на то добро, говоря, что раны затянулись крепко, даже страшная рана на руке. Увалень показал, что может держать свою алебарду истерзанной недавно рукой. Кавалеру оставалось только завидовать тому, как быстро заживают раны на молодых людях. А верный человек в дороге не помешает: Брюнхвальд вообще советовал при поездке в город брать с собой больше людей, из новонанятых кавалеристов человек двадцать еще. Но Волков не хотел вызывать раздражение горожан такими кавалькадами, он считал, что граф после того шума, что случился в городе, больше не осмелится на нападение. Да и размещать столько людей будет дорого — если, конечно, не останавливаться у богатого родственника.

Дитмар Кёршнер знал, зачем приехал рыцарь. Он разместил всех его людей, а ему выделил шикарные покои и обещал, что ротмистр городских арбалетчиков Циммерман сегодня снова явится к нему в дом тайно, как только стемнеет.

Кёршнер предлагал кавалеру поздний обед, но Волков, думая, что хозяин за трапезой будет донимать его разговорами о делах торговых, сказался сытым и попросил время на отдых. Не до амбаров и цен, не до угля и досок, не до стоимости постройки дорог ему сейчас было. Кавалер даже толком не мог порадоваться тому, чему хотела радоваться Бригитт. Волков ни о чем другом сейчас думать не мог, как о войске, что собирает граф. Кавалер не подавал вида, но сейчас он был очень напряжен, и именно из-за того, что понимал, как опасен граф, который втянулся в их распрю с герцогом. Граф, который имел влияние и на местную знать, и на городских нобилей, и это при том, что он был знаком с курфюрстом и, судя по всему, ненавидел Волкова. «Нет, двоим нам тут не ужиться».

Конечно, после неудачного покушения в стенах города влияние графа здесь заметно пошатнулось. И городским нобилям, и простым бюргерам очень, очень не понравилось, что кто-то дерзнул устроить в их городе кровавую схватку, но все течет, все меняется. Сегодня фон Эдель побоится в город нос сунуть, а что будет завтра? Что будет, когда граф фон Мален приведет сюда людей герцога, наберет в городе людей, еще и местную конницу, и отправится воевать его, Волкова? «Не дать ему довести дело до железа. Главное, не дать свершиться кровопролитию». И в этом рыцарь очень рассчитывал на помощь того, кого сейчас ждал.

Ротмистр городских арбалетчиков — должность нешуточная. Кого угодно со стороны на такой пост не назначат. Во-первых, это один из четырех главных офицеров города, не последний здесь человек. Во-вторых, жалованье хоть и небольшое, но в кошель капает. Есть война, нет — все одно: серебришко в кошелек падает. Пойди-ка, солдат, да найди еще такую службу, чтобы тебе и в мир деньгу платили. Три десятка солдат на содержании и еще две сотни горожан, что придут по призыву, коли враг у стен, ну, или герцог позовет. Скорее всего, на должность эту по согласию самого курфюрста берут.

Нет, не бродяга приблудный сидел перед ним. Господин Циммерман свою цену, конечно, знал. Худой, усы торчком, сапоги отнюдь не новые. Перстень небольшой золотой, не выше двух цехинов стоимостью.

«Денежки ему нужны, за ними и пришел, главное, теперь о цене сговориться».

— Рад я, господин ротмистр, что теперь мы заведем с вами дружбу, — сказал Волков.

За окном темень, ночь, в камине трещали поленья, Кёршнер слуг отпустил, поэтому Волков не ленился, сам вставал и ходил с кувшином, подливая купцу и ротмистру вина.

— И я рад, господа, — отвечал Циммерман, отпивая отменного вина из подвалов богача и беря с серебряного блюда сахарную конфету.

— Так что же, ротмистр, происходит в городе? — Волков вновь уселся в кресло. — Ну, из того, что касается меня, конечно.

— Официально вас, господин полковник, ничего не касается, — заметил ротмистр. — О вас в высочайшем соизволении ни слова. Сказано через неделю собрать три сотни пехоты и сто человек арбалетчиков. И что сии люди пойдут под команду графа фон Малена.

— А уж он… — продолжил купец.

— А уж он и скажет, куда нам идти. Говорят, что пойдем на соединение с кавалерами из местного ополчения, — негромко проговорил ротмистр.

— И вы как командир арбалетчиков будете при своих людях?

— Хотел бы не ходить, но без причины посылать одного только заместителя являлось бы неподобающим.

— А сколько всего будет людей, знаете?

— Говорят, что граф приведет четыре роты пеших людей в добром доспехе и с капитанами.

— Пятьсот-восемьсот человек. А стрелки?

— Про стрелков ничего не слышали. А вот кавалерия будет местная. Граф созовет своих вассалов.

— А сколько же у него вассалов?

— Может, баннер, может, два.

— Тридцать-сорок рыцарей, — кивнул Волков.

— Где-то так, да.

— А знаете ли вы в городе, что я собираю войско?

— Конечно, знаем. Говорят, вы за рекой лагерь средней величины разбили, палаток на сто пятьдесят.

— И все равно пойдете против меня?

— Офицеры молчат, а солдаты ропщут. Говорят, что граф сбежит, как дело начнется, а вы нас побьете. Говорят, раз вы горцев бьете, то уж нас-то и вовсе раздавите. Но что делать, пойдем.

— Под картечи и мушкеты? На пики отличных моих солдат?

— Именно так.

— Но в прошлый же раз не пошли на меня.

— В прошлый раз высочайшего соизволения письменного не было, письмо простое только — просьба герцога, а на сей раз есть. Ослушаться не можем. Мален — город несвободный.

— А еще и граф вызвался, — согласился Волков понимающе.

— Вот-вот. Еще и этот великий полководец желает проявить себя перед герцогом. Надумал наконец славы воинской поискать, — подтвердил Циммерман.

Теперь вся картина была ясна. Никаких сомнений в том, что инициатор этой кампании именно граф, у кавалера не оставалось. «Никак не ужиться нам в этих местах двоим». Но раз появилось дело, то надо его делать. Волков обошел стол, достал из кошеля тугой и тяжелый сверток, приблизился к Циммерману и, встряхнув сверток, со звоном вытряхнул на стол перед целую груду золота. Сорок гульденов тускло мерцали, отражая свет единственной в зале лампы.

— Что ж, раз так, то у меня к вам будет предложение, — сказал Волков, наблюдая за реакцией ротмистра.

И реакция ему нравилась. Циммерман потянулся к золоту, погладил монеты, потом взял одну из них, с удовольствием взвесил в руке.

— Чем я могу вам помочь, полковник?

— Я вам сейчас все объясню, — отвечал кавалер.

Солдат с солдатом всегда найдут общий язык и понимание. Особенно если у одного солдата есть золото, а другому оно очень нужно. Ротмистр и полковник долго сидели рядом и негромко говорили, обсуждая всякие мелочи будущего дела. Уже выпили все вино, что было в кувшине, и дрова в камине прогорели, и гостеприимный хозяин Кёршнер задремал в кресле, не выдержав непонятной и нудной солдатской болтовни, а продолжали разговор. Но зато, когда закончили, не было промеж них ничего, о чем бы они не договорились. Сорок золотых монет! Циммерман оказался понятлив и сговорчив. Сорок гульденов — это тысяча с лишним талеров. Волков прикидывал, что это пятилетнее жалованье ротмистра. Еще бы он не сделался сговорчив.

Господа офицеры закончили дело за полночь. Циммерман встал, сгреб монеты, завернул их в тряпку и сказал:

— Можете во мне не сомневаться, полковник. Я сделаю все, как и договорились, начну уже с утра.

— Отлично, ротмистр. — Волков протянул ротмистру руку.

⠀⠀