Утром кавалера и его людей ждал роскошный завтрак. Длинный стол в большой светлой зале был уставлен отличной свежайшей сытной едой.

— Как вам перепела? — спрашивал рыцаря хозяин дома.

— Они божественны, — отвечал Волков, беря с подноса следующую птицу.

— Сыры, обязательно попробуйте эти мягкие сыры, они вам понравятся.

— В вашем доме мне нравится все, — заверил купца гость.

— Все? — Хозяйка цвела от счастья.

— Да, добрая моя родственница, — говорил кавалер. — И повара, и зала эта светлая.

— Это из-за окон, — радостно сообщала Клара Кёршнер.

— Да-да, эти огромные окна прекрасны, — продолжал Волков, разрывая перепела.

— А как завершился ваш разговор со вчерашним нашим гостем? — тихо поинтересовался у кавалера купец. — Я, кажется, задремал под конец.

— Я хотел выразить вам благодарность, — так же тихо отвечал Волков. — Вы оказались провидцем. Человек, что был вчера в гостях, оказался мне очень полезен.

Купец расцветал от таких слов. Его щеки всегда вспыхивали огнем от похвалы Волкова.

— Рад услужить вам, друг мой, — говорил Кёршнер, улыбаясь.

Да, кавалер уже знал его. Лесть и похвала легко проникали в сердце купца, но лишь на время захватывали его. Купеческий ум его почти никогда не знал отдыха. По глазам Кёршнера кавалер понял, что тот собирается заговорить о делах торговых. О всяких углях, досках, кожах и прочей ерунде, которая ну никак сейчас кавалера не волновала. Поэтому Волков положил свою тяжелую большую руку на пухлую ручку хозяина дома и сказал:

— Жаль, что у меня нет времени продолжить завтрак, жаль, дорогой родственник, что я уже должен откланяться.

— Что так скоро? — расстроился купец. — Вы уже уходите?

— Друг мой, вы, видно, забыли, — тихо заговорил кавалер, — граф ведет сюда войска герцога, война у меня.

— Ах да, конечно, конечно, — вспомнил купец и встал провожать гостя.

И все принялись подниматься из-за стола. Так Волкову удалось избежать скучных для него сейчас разговоров. Ну вправду, не до них ему сейчас было, не до них.

Прежде чем покинуть Мален и отправиться готовить войско к встрече с графом, он решил заехать в кафедральный собор — помолиться, если уж не встретит там епископа. Но молиться ему не пришлось: епископ вел утреннюю службу, как раз заканчивал ее без всякой старательности, а как увидал кавалера, так и вовсе оставил завершать ритуал второго священника и служек, а сам, как был, в облачении, спустился с кафедры, еще издали протягивая руку для поцелуя. Волков смиренно принял руку и поцеловал перстень.

— Сын мой, как хорошо, что вы пришли. Очень хотел я вас повидать. И срочно! И тут как раз вы! Не иначе провидение!

— Что же за дело у вас ко мне, святой отец?

— Утром, еще на заре, до службы, в город приехал граф фон Мален.

«Этот мерзавец уже здесь. Раньше войска своего прибыл, местных решил заранее собирать. Видно, торопится, подлец».

— И сразу просил меня о встрече, — продолжал отец Франциск. — И я, конечно же, согласился. Мы поговорили с ним. Оказалось, граф Мален милейший и добрейший человек.

— Да неужели? — Волков скривился.

— Да-да, — не замечая его язвительности, продолжал епископ, — поговорили мы с ним очень хорошо, и о делах городских, и о вас.

— И обо мне?

«Любопытно даже, что он наговорил».

— Да, о вас. Сказал он, что герцог просил его вас взять и доставить в Вильбург ко двору.

— Меня на суд герцога доставить?

— Именно, но граф мне сказал, что никакого зла на вас не держит и что ежели вы сдадитесь по чести или сами поедете к сеньору своему на суд, то он и вовсе будет за вас ходатайствовать перед курфюрстом, потому как храбрец вы известный и известный командир, что не раз показал себя в деле.

— Вот как! Думаете, он не прирежет меня по дороге к герцогу?

— Конечно нет! Ему можно верить, человек он благородный, из старинной фамилии.

— А вы не слыхали, что недавно на меня было нападение? Десяток убийц подкараулили в засаде меня и моих людей, мой лучший рыцарь был сражен ими. И все говорят, что за нападением стоит господин фон Эдель, подручный графа.

— Конечно же, я об этом слыхал, — согласился епископ, — и я об этом спросил у графа. Он ответил, что готов поклясться на Святом Писании, что ему об этом деле ничего не известно.

«Чертов лжец».

— Значит, не знает? — уточнил Волков.

— Если граф говорит, что не знает, значит, не знает. Разве может сеньор лгать?

Волкову все стало ясно. Настроение, с утра хорошее, стремительно портилось. А епископ и не видел того и продолжал бодро:

— Думаю, вашей распре пора положить конец.

— Какой распре? — уточнил кавалер. — Распре с герцогом или распре с графом?

— Обеим, сын мой, обеим.

— А на поместье, что не отдает граф, плюнуть.

— Забудьте про него, не тягаться вам с фамилиями старыми. Вот сколько лет вашему гербу?

Волков не хотел отвечать, стоял мрачнее тучи, а епископ палец поднял вверх.

— Вот! Видите? А гербу Маленов сколько?

Кавалер даже и не знал, сколько гербу Маленов лет.

— Забудьте о требовании своем и сдайтесь графу, пусть он проводит вас на суд к герцогу и пусть сеньор ваш решит судьбу вашу, как старший брат решит судьбу младшего. Так было во все времена, пусть так и будет.

И тут уже кавалер не выдержал и совершил поступок предосудительный. Дурной поступок, да еще на глазах десятков людей, что были в храме на службе. Рукой своею тяжелой рыцарь без всякого почтения схватил епископа за шею, сдавил ее так, что тот поморщился от боли, и, подтягивая святого отца к себе, прошипел ему в ухо:

— Тебя, дурака, зачем сюда прислали? Разве тебе архиепископ не говорил, чтобы ты мне помогал, а? Разве не в помощь мне тебя, пес ты шелудивый, прислали сюда? Так ты мне помогаешь? Так?

И при этом он тряс растерявшегося попа, да так, что у того с головы митра наземь слетела. Хоры смолкли, священник, что вел службу, замолчал и растерянно глядел на происходящее, а люди, что сидели на лавках, стали вставать, чтобы рассмотреть, что же там происходит в проходе.

Тут только кавалер отпустил попа, сам поднял с пола митру, сам нахлобучил ее на голову епископу, который в растерянности так и стоял истуканом. А кавалер повернулся и пошел прочь из храма, укоряя себя за глупую несдержанность.

Говорил, не раз говорил ему отец Теодор о сдержанности, о том, что в руках себя нужно уметь держать, да где теперь тот отец Теодор? Нет его. Нет умного попа, и все, кажется, начинает рушиться. Еще недавно Волкову казалось, что он все в руках держит: полковничий чин, золото, городская знать ищет его благосклонности; ни герцог, ни граф ему не страшны. Но со смертью старого епископа все рассыпается пылью, так что пальцами не удержать. Граф оказался хитер и опасен как змея, герцог про вассала дерзкого не забывает, словно других дел у него нет, в городе опереться почти не на кого; почуяло рыцарство чернильное, что закатывается звезда господина Эшбахта, и горцы, как дороги починят, снова за войну примутся.

Мрачен был рыцарь, молча ехал в свой удел. Но сдаваться он не собирался. Зря поп его к тому склонял. Волков не верил графу, он даже усмехался, вспоминая глупую веру попа в честность графа. Граф просто его убьет при первой возможности. Убьет показательно, чтобы другим неповадно было дерзать и оспаривать волю графскую. Нет, и речи о сдаче быть не могло, тем более уже и деньги заплачены нужному человеку, и Волков тому человеку верил. Старый епископ говорил ему: побеждай, и люди будут целовать тебе руки и понесут серебро. Вот теперь ему нужна была новая победа. А там уже удача может опять к нему повернуться.

Приехал домой, а там брат Семион из Ланна вернулся. Как раз вовремя. Кавалер сел ужинать. Женщин, что хотели с ним говорить, даже слушать не стал — ни одну, ни другую. Не до бабьих склок ему сейчас было. Остановил одну жестом руки, вторая, умная, сама поняла. А заговорил Волков с монахом:

— Ну, был у казначея архиепископа?

— Был, господин. Отдал ваше письмо. Аббат о вас спрашивал, очень хорошего мнения он о вас. Вопросы задавал, как семья, как у жены беременность протекает… — начал говорить брат Семион.

— По делу, по делу рассказывай, — прервал его рыцарь.

Тут монах вздохнул, и по вздоху этому Волков понял, что дело его невозможно.

— Сменить епископа на кафедре просто так нельзя, — тихо заговорил брат Семион. — Как сказал аббат, не чулок ведь. На епископскую кафедру кого попало не благословят. Люди важные из старинных фамилий кафедры ждут годами. Людей таких много, а кафедр мало.

— Что, и причин нет таких, чтобы епископа нового поставить на кафедру? — Волков вновь начинал наливаться своей холодной угрюмостью.

— Так и нет, господин.

— Может, уличить его в содомии? Сдается мне, он из этих.

Тут брат Семион даже засмеялся.

— Что вы, господин, что вы, то грех малый, в среде церковной совсем незлой, епитимью наложит духовник, и все, да и епитимья будет нетяжкой.

— Может, сказать, что он к детям склонен? Что он к мальчикам из хора охоту имеет?

Брат Ипполит поморщился.

— Нет, это тоже легкий грех. Дело-то обычное, с кем не бывает.

Волков посмотрел на него удивленно, но не это волновало сейчас кавалера.

— Ну, может, тогда он деньги ворует, из десятины лишнего много себе оставляет.

— Вот! — оживился брат Семион. — Вот это уже зло тяжкое, и я об этом брата Иллариона спрашивал. И аббат Илларион со мной был согласен, но только поинтересовался, а много ли новый епископ успел своровать-то за неделю на кафедре?

Волков только вздохнул в ответ.

— То-то и оно, господин, что дело это серьезное. О растратах может решить только комиссия из святых отцов, учрежденная архиепископом, а у нас обязательно спросят, много ли украл новый епископ за неделю, что сидит на кафедре Малена.

— Неужели нет никакого способа убрать этого попа из Малена? — в огорчении спросил рыцарь.

— Видимо, нет, господин, — тоже грустно отвечал ему брат Семион. — Аббат Илларион еще говорил о том, что святой отец может паству свою не обрести и с кафедрой так проститься, но разве такое с епископом случится?

— Ну-ка, ну-ка, — Волков насторожился, — объясни. Что значит «паству не смог обрести»?

— Ну, бывает так у молодых священников: придут в новый приход и давай паству в страх божий загонять, бичевать людишек в каждой проповеди за всякий простой грех, после исповеди епитимьей тяжкой наказывать, свирепствовать не по-отцовски; глядь, а паства в другой храм молиться стала ходить, ибо строг безмерно отец во Боге был. Вот и говорят про таких, что паству свою не обрел.

— Или, к примеру, дев незамужних или даже беременных баб соблазнял в исповедальне, — вдруг вспомнил Волков и улыбнулся впервые за весь вечер.

— Ну или такое, — потупил очи святой отец.

— Завтра со мной в город поедешь, — велел кавалер, — расскажешь хорошим людям, как епископу сподручнее будет паству не обрести.

— Поеду, раз надо, — согласился брат Семион.

И Волков принялся за ужин. Он уже знал, что делать, настроение от этого улучшилось и аппетит тоже. Кавалер даже посмотрел на угрюмую жену свою, которая быстро и жадно ела колбасу с жареной капустой, и спросил:

— Отчего вы так печальны, госпожа моя?

Он знал, что госпожа Эшбахт опять начнет ныть и жаловаться, но сейчас даже это не могло испортить рыцарю аппетита.

⠀⠀