Ночевал он в лагере, и ничего, что спал не на перинах с красавицей, а один на тюфяке, не снимая одежды и под офицерский храп; и ничего, что поутру ел серый хлеб с толченым салом, а не мед, колбасы и сыры. Так было лучше, чем слушать жалобы и разбирать бабьи склоки.

Поутру опять к нему прибежал мальчишка. На сей раз без письма, велено ему было на словах передать, что господин Сыч привез какого-то мужика плененного.

— Мужика? Ты его видел? — Кавалер сразу стал собираться в дорогу.

— Нет, господин. Они его привезли вечером, а на ночь в амбар посадили, под замок.

Больше ничего Волков не спрашивал. Как ни хорошо ему было в полку, а дела есть дела. Кавалер быстро собрался и поехал в Лейдениц к пристаням.

Из лагеря еще не выехал, а на проселке ждут люди. Идя к нему, еще издали принялись кланяться. Шестеро их было, у первого бумажки в руках.

— Господин Эшбахт, господин Эшбахт! — закричал упитанный господин, видно, он у них за старшего. — Дозвольте сказать.

Волков остановил коня. Он знал, о чем сии господа говорить желают, и уже приготовил им ответы. Купчишки подошли, снова кланялись.

— Господин Эшбахт, вот тут у нас векселя ваши и долговые расписки за вашим именем, — вежливо сказал упитанный и показал ему бумаги. — Вот за меринов расписка, от вашего лейтенанта получена, вот за три бочки солонины. Вот за двадцать два хомута…

— Эдак ты мне всю свою торговлю, купец, показать собираешься? Говори, что тебе нужно?

— Угу, — купец убирает бумаги, — просто мы волнуемся. Бумаги бумагами, а когда же серебро можно будет по ним получить?

— А что у тебя, купец, в бумагах про то написано? — спрашивает Волков.

— Писано во многих, что расплате быть после Пасхи. А в некоторых и вовсе время расплаты не указано.

— А разве Пасха уже была?

— Нет, — подтвердил купец, — но господа купцы волнуются, вдруг вы раньше на войну уйдете… Не подумайте, что мы слову вашему и бумагам вашим не верим. Верим.

— Мы вам верим, — вторили купцы, — верим, но вы же на войну собираетесь, а на войне вас могут и убить, что же тогда с бумагами нам этими делать? Кто будет по долгам отвечать — жена ваша? Или кто?

— Так вам о том, господа купцы, надо было думать раньше, когда вы бумаги эти брали. Так нет, вы тогда соблазнялись на хорошую цену, что вам предлагали, и от жадности не думали ни о чем больше.

Купцы, ошарашенные, замолчали, даже депутат их молчал, разинув рот. И так они были смешны, что кавалер и люди его засмеялись. И Волков сказал:

— Ладно, ладно, заплачу вам перед отъездом на войну, серебро мне скоро подвезут.

— Ох, господин кавалер, слова ваши — прямо бальзам на истерзанные члены. — Старший из купцов поклонился. — Успокоили вы нас, спасибо, спасибо.

Тут все купцы, как по команде, стали кланяться.

— Вы уж простите нашу назойливость, но просто мы, да и другие купцы тоже, очень волнуемся.

— Волнение всегда присуще купеческому ремеслу, — многозначительно заметил кавалер и тронул шпорами коня.

Лейдениц тянулся вдоль пирсов и пристаней — город тем и жил. Грузчики, торговцы, приказчики, хозяева лодок и барж, всякий иной люд, семьи с детьми и вещами. Толкотня, гомон, большие телеги и возы. У пристаней лодок и барж по весне вдвое прибавилось. Суета, работа, крики. Все подходы к пристаням завалены товарами. Бочки, тюки, мешки, шерсть, кожа в рулонах, мотки пеньковой веревки, доски, смола горячая тут же. Иные товары только приплыли, иные будут грузить на баржи.

Волков и молодые господа из выезда сели в лодку, а их коней умелые люди принялись заводить на баржу. Лодочник и кормчий на барже запросили пол талера за плевую работу. Пол талера вчера, пол талера сегодня… Серебра не напасешься. «Придется все-таки мне свои баржи завести».

А на его берегу у амбаров почти тихо. Хотя стоит какая-то баржа у пирсов, привезли что-то. И племянник Бруно Фолькоф со своим неизменным товарищем Михелем Цеберингом тут, смотрят, как грузят лес из-под навеса. Увидали, что Волков вылез из лодки и ждет, пока коня переправят, прибежали кланяться.

— Гляйнрих у нас весь лес выкупил, — сразу сообщил Бруно. — По хорошей цене. Хочу вывезти все быстро, пока дорога подсохла и дождей не было.

— А, Гляйнрих, — Волков помнил этого человека, то был глава гильдии строителей из Малена, — деньги вперед дал?

— Да, дядя, и доски, и брус, и тёс вперед оплатил. И еще хочет. Думаю, надо просить, чтобы господин Гевельдас нам встречу с лесоторговцем Плеттом в Лейденице организовал — поговорить о новой партии леса.

— Сами без меня справитесь?

— Да, дядя, тут большой хитрости не будет, — племянник поклонился, — только о цене сговоримся.

Ветер с реки доносил неприятный запах. Волков поморщился, пытаясь отыскать, что это воняет, юноша поймал его взгляд.

— Это наш родственник просил сырой кожи на пробу привезти, вон баржа полна. Сейчас разгружать будем. Думаю денег с него за разгрузку не брать.

— Да, не бери, родственник нам хороший достался, полезный. Уголь весь распродали?

— И двух десятков корзин не осталось, — сообщил Бруно, — все у Кёршнера на складах. Думаю, за неделю кузнецы и пекари разберут.

— И что же по углю у нас вышло?

— Дядя, — Бруно счастливо улыбнулся, — на круг чистой прибыли — сто двадцать семь талеров без малого, и то без тех корзин, что еще не проданы.

«Ну что ж, неплохо, и ведь все довольны: и Гевельдас, что возил уголь, и Кёршнер, что хранил его на своих складах». Волков подумал о том, что три такие сделки в год позволят ему свести расходы с доходами. Ну, почти.

— Раз уж вы договариваться будете о встрече с лесоторговцем, — заговорил кавалер, — то торговца углем Фульмана позовите. Уголь летом, конечно, не так нужен, но и летняя цена на него другая. Может, еще поторгуем углем с выгодой.

— Хорошо, дядя, — отвечал Бруно.

Максимилиан подвел господину коня, рыцарь уже сел в седло, как тут заговорил Михель Цеберинг:

— Господин, Бруно забыл вас спросить.

— Ну?

— Купцы в Малене спрашивают, можно ли в ваших амбарах товары хранить. Дороги-то хоть и плохие, но уже подсыхают, многие думают сюда товары свои возить и с ваших пристаней грузиться.

— Да-да, дядя, — вспомнил Бруно, — о том многие спрашивали. Хотят знать цену на склады и цену на погрузки.

— Амбары до урожая все равно пустые будут стоять, сдавайте их. Цену не ломите, узнайте в Малене цену на склады, такую же пока просите. Стоимость погрузки узнайте в Лейденице. Пусть купцы начинают сюда ездить.

Волкову нужны были купцы из Малена и Вильбурга. Чем больше людей окажутся в нем заинтересованы, заинтересованы в его складах и пристанях, тем труднее графу будет интриговать против кавалера. Да и на герцога купчишки влияние имеют. «Надо будет узнать цену на баржи. Если все станут грузиться с моей пристани, так добро пожаловать и на мои баржи».

Уже по лоснящейся физиономии Сыча сделалось ясно, что тот собою горд. Волков еще с коня не слез, а Сыч с Ежом уже тащат к нему какого-то плюгавого мужичонку. Фриц Ламме еще издали кричит:

— Вот, экселенц, нашли мы его!

Точно, они молодцы. Кавалер сразу узнал в пленнике одноглазого монаха. И тот узнал Волкова, стоял, трясясь всем телом.

— Ну, — мрачно спросил кавалер, — и к какому же монашескому братству ты принадлежишь?

Мужичонка зыркнул на него единственным глазом и… заплакал.

— Да никакой он не монах, экселенц, — сообщил Сыч, — это Ганс Фегерман, вор из Малена, пьяных гостей по кабакам обворовывал, с трактирщиками в доле работал.

— И игрочишка, — добавил Еж, показывая Волкову игральные кости, — кости у него с секретом.

Волков понял сразу, что этого Ганса Фегермана наняли, никакого отношения к разбойникам, что на него напали, этот тип не имеет.

— И сколько же тебе предложили?

Ганс Фегерман жалобно всхлипнул. А Волков вспомнил, как из головы Георга фон Клаузевица торчал арбалетный болт и как звякнул о мостовую меч, что тот не удержал слабеющей рукой. От этого воспоминания перекосило рыцаря от злости, и, не милосердствуя, он с оттягом врезал хлыстом прямо по морде ублюдка, по левой щеке. Жесткий стек рассек кожу на щеке, чай, не лошадиная кожа-то. Мерзавец заорал и схватился рукой за рану, а через пальцы полились на его одежду капли крови. Но Волкову плевать было на кровь, он произнес, почти шипя от злости:

— И не вздумай скулить, будешь скулить, так велю тебя повесить на заборе и сечь, пока вся шкура не слезет. Отвечай мне, сколько тебе заплатили?

— Не надо, господин… — причитал вор.

— Сколько? — Кавалер снова занес стек.

— За то, чтобы вас нашел, три талера, — пролепетал Ганс Фегерман.

— Где нашел?

— Я два дня у южных ворот просидел, пока вы не приехали. А как дождался, так пошел за вами, когда вы к епископу поехали.

— А потом?

— Потом дождался вас, пока вы не поехали к купцу Кёршнеру. У прислуги узнал, что вы сели там обедать. — Тут вор замолчал.

— Дальше говори, демон поганый, не заставляй господина ждать, — велел Сыч и врезал вору под ребра в правый бок.

Тот согнулся от удара, заныл, но, вспомнив хлыст, распрямился и дрожащим голосом продолжил:

— И побежал в кабак.

— В «Пьяном купце» бриганты заседали, — вставил Еж.

— В «Пьяном купце»? — вспоминал кавалер. — Это тот кабак, что у городского арсенала?

— Угу, — кивал Сыч, — тот.

— Да, господин, — стонал вор.

«То есть в пятистах шагах от дома графа! Ну, понятно».

— И все о вас сказал Ульму.

— Это бородатый такой, высокий, красивый? — снова вспоминал Волков.

— Точно так, господин, бородатый, бородатый.

— Ульм? Это имя его или фамилия?

— Кличка, все бриганты звали друг друга по кличкам, — говорил Сыч, — вели себя тихо, скромно, но в трактире не ночевали.

— Еще бы, зачем деньги тратить, когда дворец графа рядом, — для себя проговорил кавалер и спросил у вора: — А этот Ульм и его люди, конечно, не из Малена были?

— Нет, господин, не маленские они.

— А откуда же?

— Не знаю, господин. Может, из Вильбурга.

— И что случилось после того, как сказал ты Ульму, что я у купца обедаю?

— Господин, — захныкал Ганс Фегерман, — я не виноват, я хотел уже уйти…

— Говори, сволочь! — Волков опять занес хлыст, но пока не бил.

— А-а! — заорал вор и заговорил скороговоркой: — Ульм мне сказал, чтобы я вызвал вас к епископу. Сказал, что даст мне монашеское одеяние. Я отказывался, но он в ответ, мол, я все равно уже замазан, а пять талеров мне не помешают.

— Он тебе еще пять монет дал?

— Да, господин, — вор указал на Сыча, — эти господа у меня все забрали, у них все мои деньги.

— И ты согласился?

— Я почувствовал неладное, господин, я испугался, но Ульм пообещал, что прирежет меня прямо за углом, если я не соглашусь, и послал со мной человека, чтобы я не сбежал. Тот держал меня за капюшон, когда я шел к дому купца.

— Он велел вызвать меня к епископу?

— Да-да, и дал мне пять монет, и еще сказал, чтобы я не торопился и пришел в дом купца уже ближе к сумеркам, но я волновался, что в темноте тот человек, что вел меня, меня зарежет и заберет серебро, и поэтому двигался быстро и пришел, когда было еще светло.

«Слава богу, что ты еще и трус. Дождись они темноты, я бы их не заметил».

— Значит, ты не знаешь, что это были за люди?

— Нет, господин, не знаю. Клянусь Богом, не знаю, я бы все сказал, но не знаю ничего.

— Испугался он, экселенц, мы его не в городе нашли, в деревне у сестры прятался, паскуда. Все понял, когда узнал, какую он кашу заварил, почуял, что набедокурил, и бежать кинулся.

— А ты с трактирщиком о бригантах не говорил? — спросил Волков.

— Как же не говорить? Говорил! Все у него спросил. Он рассказывал, что заказывали, что пили, говорит, что они не скаредничали и что серебро заранее делили, прямо в кабаке. Видно, им часть денег вперед дали. Но сильно не пили, вели себя тихо. Хотя по виду люди весьма злые были — резаные, колотые, ремесла либо воинского, либо разбойного.

— А еще трактирщик сказал, что среди них и грамотные имелись, этот самый Ульм записки читал, что ему приносили, а один из них письмо на почту отправлял, — добавил Еж.

— Записки? Письмо на почту? — сразу насторожился кавалер.

— Ага, мальчишку посыльного один из них с письмом на почту снарядил, — говорил Еж.

А Сыч сразу смекнул, хлопнул себя по лбу.

— Эх, балда я!

— Конечно, балда! — строго сказал Волков.

— Надо ехать в Мален на почту!

— Поезжай, почтмейстер Фольрих мой хороший друг, скажите, что вы от меня. Он должен помочь.

— Сейчас поедем, экселенц, только пообедаем.

Волков повернулся и направился в дом, где на пороге его, как всегда, ждала не жена, а, конечно же, госпожа Ланге. Как всегда, в чистом платье, с белоснежными кружевами, прическа — волос к волосу, сама улыбается, а на лице уже видны веснушки.

— Здравствуйте, господин мой! — Она сделала книксен.

Очень захотелось Волкову ее обнять, к груди прикоснуться, к крепкому заду ее, хоть даже через платье, да нельзя: кругом люди, слуги.

— Рад вас видеть, госпожа Ланге.

Он передал ей перчатки и берет, уже почти прошел в дом, а тут Сыч кричит:

— Экселенц!

Волков повернулся к нему.

— А с этим что делать? — Фриц Ламме толкнул вора в спину.

Волков не раздумывал ни мгновения.

— Найди брата Ипполита, пусть исповедует, — отвечал кавалер. — Потом повесь.

— А-а-а! — заорал вор. — Господин, простите, простите…

Сыч снова ударил пленника крепким кулаком в бок.

— Да не ори ты, оглашенный.

Вор поперхнулся и упал на землю, затих сразу. А Сыч снова закричал:

— А где повесить-то его? На заборе?

— Экий ты дурень, Фриц Ламме, — отвечала ему Бригитт Ланге, а не кавалер, — зачем же дрянь всякая на нашем заборе нужна. Архитектор уже давно на перекрестке хорошую виселицу вкопал, там и вешай его, подлеца.

— Это там, где кузнец новую кузню поставил, на том перекрестке?

— На том, на том, — ответила Бригитт и закрыла дверь.

Она молодец, она все знает, что дома и хозяйства касается. Волков пропустил женщину вперед и, пока нет никого, ухватил за зад. Госпожа Ланге улыбнулась, но руку его отпихнула. Не до того сейчас: полон дом людей.

⠀⠀