Пажу ее сиятельства графини фон Мален Теодору Бренхоферу было совсем немного лет. Четырнадцать-пятнадцать, не больше. Может, от этого, как только увидал кавалера, он сразу стал плакать.

— Ну! — велел Волков строго. — Будет вам! Рассказывайте, что случилось.

— Уж не знаю, что и говорить, — сквозь слезы лепетал паж. — Они сели обедать в малой зале… В большой зале совсем редко они обедали из-за склок.

— Кто «они»?

— Граф с графиней.

— Дальше!

— А я пошел в каминную залу, граф не любил, когда я был при обеде, а с ними остался только лакей, прислуживал. Я подождал, а потом через час пробежал лакей, он людей звал, говорил, что графу дурно. Я побежал в залу, а там граф… Лицо все его было красным, он в кресле сидел… почти лежал, ноги вытянув, голову запрокинул и дышал, дышал так… А графиня… Графиню мутило, ее рвало.

Волков слушал внимательно, не перебивал мальчишку, так же слушали сбивчивый рассказ пажа и госпожа Эшбахт, и госпожа Ланге, и Карл Брюнхвальд, и брат Ипполит.

— Графиню, значит, мутило и рвало? — только и спросил кавалер.

— Но она со мною говорила. Говорила, чтобы скакал к вам, чтобы вы забрали ее из Малендорфа.

— Что еще она говорила?

— Говорила, что вино было горьким и что вам нужно поторопиться.

— Значит, вино горьким было? — медленно переспросил Волков.

Госпожа Эшбахт при этих словах, не произнеся ни звука, ни с кем не попрощавшись, повернулась и пошла наверх в свои покои, за нею направилась и мать Амелия. Когда они скрылись, Волков тихо процедил сквозь зубы:

— Змеиное семя. Даже дослушать про отца не захотела. — Он повернулся к пажу. — Значит графиня вас послала еще днем?

— Днем, в обед.

— Карл! — позвал кавалер. — Молодой граф может заартачиться…

— В замке Малендорф солдат двадцать, не больше, — сразу отозвался ротмистр. — Я велел собрать сотню. Пойдут мои, возьму пять десятков у Рене и пару десятков у Рохи — думаю, хватит. Утра, как я понимаю, ждать не станем?

— Нет, выступаем сейчас же.

— Тогда велю взять побольше ламп, одну телегу в обоз и, коли дадите масла, приготовлю сотню факелов, — отчеканил Брюнхвальд. — Думаю, дорогу не потеряем, до утра окажемся в Малендорфе. Через час можем выступать.

— Берите все, что нужно, — велел кавалер и добавил пажу: — Вы поедете со мной.

Дорога до замка графа оказалась нелегкой, и не только из-за ночной темноты. К вечеру стал дуть сильный юго-восточный ветер. Он-то и принес тепло. Крепкие дороги сразу развезло. Люди и лошади скользили по мокрому льду и по грязи. Тем не менее еще до рассвета они добрались до Малендорфа. Прошли по улицам городка, пугая сонных горожан, и приблизились к воротам замка.

— Эй, стража! — зычно заорал Максимилиан.

— Кто такие? — донеслось с башни тут же. Видно, приближение отряда для стражников не стало неожиданностью. Огни ламп, что несли передовые солдаты, видны издалека.

— Кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт желает говорить с графом фон Маленом.

— Граф почивает! — кричали с башни.

— Так сходи и разбуди.

— Не велено, — отвечали с башни. — Ждите утра. Небось оно скоро.

Епископ советовал не делать глупостей. Это сказать легко, а попробуй удержись, если внутри тебя все клокочет от злобы.

Волков подъехал ближе к воротам.

— Эй, ты, если не позовешь сюда графа сейчас же, я тотчас же велю своим людям срубить хорошее бревно и начну ломать ваши ворота. До рассвета я, может, их и не сломаю, но, когда сломаю, клянусь Святым Писанием, первое, что я сделаю, так это своею секирой размозжу тебе башку… Слышишь, мерзавец? Это говорю тебе я, Иероним Фолькоф, рыцарь божий и брат твоей графини.

— Зря вы ругаетесь, господин, — донеслось с башни. — Молодой граф велел его сегодня не беспокоить, но если вы станете требовать, то я, конечно, его позову.

— Побыстрее, олух, побыстрее.

А ветер не унимался. Солдаты стали рубить ветки и кусты в земле графа, и Волков им того не запрещал. Солдатам нужно было греться и готовить себе завтрак. Ну, а граф… Граф простит его за такую малость, как хворост и кусты. Тем более что время идет, а графа все нет. Солдат с башни уже давно прокричал, что господина разбудили и передали, что под воротами замка его ждет рыцарь.

Волков давно слез с коня, расположился у огня на раскладном стуле и ждал, попивая вино, что велела положить в обозную телегу умница Бригитт. И вот, когда небо уже стало сереть на востоке, ворота заскрипели и тяжело растворились. Из них выехали несколько верховых и вышел десяток пеших людей, все при железе и доспехах.

Волков сел на коня, знал, что граф спешиваться не будет, и не хотел говорить с ним пешим, разговаривать, глядя снизу вверх. Сел и поехал к графу навстречу.

Они поклонились друг другу. И граф спросил весьма меланхолично:

— Отчего же вы так нетерпеливы, дорогой мой родственник? Отчего не могли подождать до утра?

Волкова, признаться, даже восхитило самообладание этого мерзавца.

— Как же мне быть терпеливым, если ко мне приходят вести, что графу нехорошо? — Волков старался говорить так же спокойно. Теодор Иоганн, девятый граф фон Мален, молчал, и Волкову пришлось задавать ему вопрос: — Или меня обманули? С вашим отцом все в порядке?

— Граф занедужил, — наконец ответил Теодор Иоганн.

— А как чувствует себя графиня? — не отставал от него Волков. Теодор Иоганн снова молчал, словно думал, что ему ответить. — Что же вы молчите, дорогой родственник? Скажите же, что с графиней?

— Графиня тоже нездорова, — все-таки выдавил из себя молодой граф.

— Ах, как жаль, — сухо и холодно произнес Волков. — Что же приключилось с ними, что за хворь у них?

— Кажется, они выпили дурного вина, — опять меланхолично, словно о какой-то безделице сказал Теодор Иоганн, глядя куда-то в сторону.

— Дурного вина? — переспросил Волков.

— Да, кажется, вино было кислым, — кивнул граф.

— Я хочу видеть графиню, — отрезал кавалер.

— Она больна, — отвечал Теодор Иоганн. — Да и спит, наверное.

— Я хочу видеть графиню, — твердо повторил Волков.

— Вы же не пойдете в замок один, — с ухмылкой заметил молодой граф. — Вы ведь потащите за собой все свое войско. Вы переполошите весь замок.

— Так пусть она сама выйдет сюда.

— Говорю же вам: она больна, лежит в постели! — Граф уже повысил голос.

— Так распорядитесь нести ее сюда вместе с постелью! — Волков тоже повысил голос.

Лицо молодого графа скривилось от неприязни, и он, чуть повернув голову, велел одному из своих приближенных:

— Георг, соблаговолите сообщить графине, что ее ждет брат, и если она сочтет нужным, то пусть придет.

Приближенный сразу повернул коня и поехал к воротам. А пока граф не уехал сам, Волков тоже распорядился:

— Бертье, друг мой, возьмите двадцать людей и десять стрелков, станьте, пожалуйста, у ворот, а то не ровен час они захлопнутся у нас перед носом.

— Как пожелаете, кавалер, — откликнулся ротмистр и тут же закричал: — Сержант Леден, за мной, к воротам! Хилли, дай ему в помощь десять стрелков.

— А вы, граф, — продолжал Волков теперь уже весьма учтиво, — соблаговолите побыть со мной.

— Что? Зачем это?

— Затем, что я хочу увидать свою сестру живой, — отвечал кавалер спокойно. — И пока я свою сестру не увижу, будете вы при мне, здесь.

Граф замер в седле, уставившись на кавалера с нескрываемой ненавистью. Но Волков не отвел глаз, он повторял про себя слова епископа: «Главное, не делайте глупостей». Но все-таки малую глупость он совершил, не сдержавшись, сказал:

— Молите Господа, чтобы я увидал свою сестру живой, иначе вы и в титул вступить не успеете.

Граф, высокомерно дернув подбородком, отвернулся, ничего ему не отвечал.

Так они и ждали, сидя на конях, совсем рядом, но не глядя друг на друга и не разговаривая друг с другом. Ждали долго, Волков уже начал думать, что стоит, может, и поторопить людишек графа, но тут из ворот замка вышла какая-то баба. Нет, то не его красавица Брунхильда. Баба весьма крупная, платье на ней огромное. И не поклонись ей Бертье, который был у ворот, Волков подумал бы, что это какая-то вовсе неизвестная ему женщина. Она шла осторожно по раскисшей от теплого ветра дороге, шла вразвалку и поддерживала большой живот. И это была именно Брунхильда. Она сильно, сильно поменялась, с тех пор как кавалер ее видел. Ни слуги, ни служанки с ней не было. Это с графиней-то. Во всем замке не нашлось слуги, чтобы поддержал беременную жену графа, когда та ступала по скользкой дороге.

Первым додумался фон Клаузевиц, он пришпорил коня и быстро поехал к ней, соскочил возле Брунхильды наземь, стянул с себя плащ и накинул ей на плечи: она же и вправду была в одном платье. Затем молодой рыцарь протянул ей руку, как положено, в перчатке и через плащ, чтобы женщина могла на нее опереться. Там и Максимилиан подъехал, тоже стал помогать. Вместе они довели графиню до кавалера и графа. Она сразу кинулась к Волкову, стала руку ему целовать, едва он перчатку успел снять. Он тоже с коня склонился и поцеловал ее, а Брунхильда и говорит:

— Слава богу, услыхал мои молитвы Господь, прислал вас. Уже не думала, что увижу свет! — Она поглядела на графа с ненавистью. — Родственнички меня заперли в спальне, ни доктора, ни слуг ко мне не допускали со вчерашнего. Думали, что помру я. Надеялись. Не явись вы в такую рань, так они поняли бы днем, что недотравили меня. Так, удавили бы. До вечера бы я не дожила.

Волков взглянул на графа. Лицо того оставалось абсолютно спокойно, бесстрастно. На все упреки ему было плевать. Что там бормочет эта пузатая баба? Он граф и родственник курфюрста.

— Дорогой родственник, надеюсь, я вам больше не нужен? — все так же хладнокровно спросил граф у Волкова.

— Нет, граф, — отвечал кавалер, едва сдерживаясь. — А вы, сестра, поедете со мной в Эшбахт.

— Да уж, здесь не останусь, — заверила Брунхильда и тут же продолжила, обращаясь к Теодору Иоганну: — А вы, родственник, пришлите мне в Эшбахт мою карету. И вещи мои. Только без воровства. Я все свои вещи помню. Все простыни, все скатерти и всё серебро. Вы уж проследите, граф, а то народец у вас в замке вороватый.

«Молодец, Брунхильда!»

Графа от слов ее перекосило так, будто его по лицу ударили, и он, едва сдерживаясь, ответил ей:

— Не волнуйтесь, графиня, я прослежу, чтобы все ваши вещи были доставлены вам в целости.

Тут же в ближайшем доме купили графине две перины и еды, бережно усадили ее в обозную телегу и отправились в Эшбахт.

Волков ехал рядом с телегой, с удивлением глядя на эту женщину. Он ее не узнавал. И ведь не только облик ее стал иным, беременность многих женщин меняет, но и сама она в душе своей изменилась. Титул, что ли, так на нее повлиял… Стала она, как и положено ей по статусу, высокомерна. Даже с Волковым говорила почти как с равным, а уж остальными так и вовсе понукала. И все же он узнал в ней ту самую распутную девицу, что встретилась ему в грязной харчевне. Кажется, давным-давно она была другой, но и в этой крупной и зрелой женщине, что вынашивала под сердцем ребенка, он узнавал ее прежнюю, все ту же красавицу. Она все еще была красива, хоть уже и не так стройна, как прежде.

— Графу врач уже не дозволял пить вино больше двух бокалов в день. Граф эти бокалы к ужину берег. Пиво тоже не пил, вот ему к обеду сладкую воду и подавали. Я пила вино, а он воду, — говорила Брунхильда, сидя укутавшись в перины. — Вот я вино взяла, а оно мне кажется… Беременным вечно что-то кажется, вот оно мне и показалось горьким. Я графу и говорю: «Вино горькое». А муж лакею: «Налей мне попробовать». У меня стакан был красного стекла, а у мужа белого. Лакей ему наливает, а я вижу, что в стакане серый осадок. Я вино только белое пью, поэтому его хорошо было видно. Вот граф пьет и говорит, что вино хорошее, а я снова пью и пить не могу: ну гадость же. Горчит. Говорю: «Горькое». А граф в ответ: «Вы уж больно разборчивы, это все от беременности вашей». И пьет дальше. Фу, жарко… — Она откинула край перины и продолжила рассказ: — Я у лакея просила нового вина, а муж так весь бокал и выпил. Я нового не дождалась, а граф… — Брунхильда всхлипнула, прижала руку к губам, словно сдерживая крик, и, совладав с собой, продолжила: — А граф… У графа тут все лицо покраснело и в глазах вдруг кровь появилась, все белки покраснели, он и говорит: «У меня в горле жар. Все горит». Я звать лакея, а сама чувствую, что у меня во рту тоже все горит, словно от перца. Да, как будто перца много попалось. А потом… — Графине снова пришлось сделать паузу, чтобы сдержаться от рыданий. — А потом граф стал плеваться. Плеваться кровью. Плюется и плюется, и все выплюнуть кровь не может. Она тянется изо рта и тянется. Все салфетки ею перепачкал.

— Это он? — спросил кавалер, как только графиня сделала паузу в рассказе.

Он не назвал имени, но Брунхильда сразу поняла, про кого спрашивает кавалер.

— Ну, может, и не он лично, но без его соизволения… — Тут графиня махнула рукой. — А впрочем, бог его знает. Но больше всех свирепствовала Вильгельмина.

— Старшая дочь графа?

— Да. В прошлом году она овдовела, а старший сын ее из поместья попросил вон, не ужился сынок с матерью, и немудрено, вошь злобная, дурная баба, что сразу в крик переходит от всякого. Вот она к отцу и вернулась, а у нее еще два сына безземельных. Ах, как ее трясло каждый раз, когда она меня видела. Как трясло! — Брунхильда первый раз за все время улыбнулась. — Есть при мне не могла, ложки на скатерть кидала так, что они со стола улетали. Орала на меня при слугах, что, дескать, рода я подлого. Другие родственнички тоже меня не жаловали, но эта прям аж поперек дороги у меня готова была лечь. Я все думала, чего она беленится. А потом ее и прорвало как-то после Рождества. На обеде муж меня за ум мой похвалил при всех, так она вскочила и на всю залу кричала, что я уж слишком умна, что я с братцем моим разбойником графа опоила, чтобы поместье Грюнефельде себе подобрать. И орала, что сему не бывать, что поместье это в графский домен испокон веков входило, и впредь будет входить, и в другой дом не перейдет. Господи, как она орала, аж жилы на глотке вылезли, в ее летах-то так и в могилу лечь можно, от страсти такой. Вот только не домен ее волнует, а сынки ее безземельные, оба беспутные да неприкаянные. Это для них она старается.

Тут все сразу и сложилось в голове кавалера: и неприязнь молодого графа, и вызовы на дворянское собрание, и ненависть всех родственников старого графа к его молодой жене — всё встало на свои места, причина всему нашлась. Графиня что-то ему говорила, про жизнь свою в замке рассказывала, а он ее почти не слышал, смотрел и думал, что она еще все-таки красива. И тут он даже невольно усмехнулся.

— Отчего же вы веселитесь? — серьезно спросила она. — Я от страха трепещу, думаю, не отравили ли мне плод. А они смеются. Не смеялись бы вы… Чай, знаете, чей плод ношу.

— Знаю, знаю, — отвечал Волков. — Просто рад тебя видеть.

— Рады они… Не вижу радости, а усмешки вижу. Думаете, мне легко было по воле вашей жить в этом змеином гнезде?

— Нелегко, знаю. — Он склонился с коня и взял ее руку. — Знаю, что нелегко.

— А раз знаете, так думайте, как мне и ребенку вашему получить поместье. Сами родственнички его нам не отдадут.

И тут она была права. Нет, по доброй воле дом Маленов поместье не отдаст. И плевать им на договоры брачные, что заверены всеми возможными юристами.

— Ладно, — сказал Волков, выпуская ее руку. — Если муж ваш умрет, буду думать, как вам в вашем поместье обосноваться.

— Граф и раньше был не жилец, чах понемножку, а со вчерашнего так и вовсе без памяти лежал. Уж дух его с ангелами разговаривал. Лучше молите Бога, чтобы даровал мне здорового мальчика.

Волков это помнил. «Здоровое дитя полу мужеского» было ключом к получению владения. А Грюнефельде, конечно, стоило того, чтобы за него побиться. Теперь нужно дождаться родов, и можно будет начинать тяжбу. Во всяком случае, заявить о правах.

Он вздохнул. Нет, как ни искал кавалер успокоения и тихой жизни, ни того ни другого не находил. Видно, покой ему на роду написан не был.

⠀⠀