Было ветрено, но ветер был все еще южный, он помогал, толкал лодку вверх. С берега из кустов им махал рукой человек.

— Туда. К нему плывите, — сказал Максимилиан и указал на человека рукой.

Гребцы налегли на весла, и уже вскоре лодка ткнулась в крутой заросший барбарисом берег. К ним сверху скатился Еж. Уши от ветра красные, а шапку все равно не надевает.

Кавалер накинул капюшон и стал вылезать, тут Еж к нему подоспел, подал руку, чтобы рыцарь мог опереться.

— Лошади тут не понадобятся, господин, — говорил он, помогая и дальше Волкову лезть вверх. — Домик сняли совсем рядом. Он уже там. Ест пока.

— Вы его не сильно напугали?

— Да мы нет, а вот купчишка… Дурень, издали видать, что поджилки дрожат, всего, подлец, боится. Вот и мальчишка, глядя на него, тоже стал побаиваться.

Максимилиан и Увалень, тоже укрытые плащами и капюшонами, вылезли из лодки.

— Тут ждите, — коротко кинул Максимилиан гребцам и вместе с Увальнем полез вверх по склону за кавалером.

У небольшого, но очень опрятного домика, белоснежного от свежей побелки, их ждал купец Гевельдас. Как и говорил Еж, он был очень взволнован. Увидав кавалера, купец признал его и под капюшоном и кинулся к нему.

— Господин, могу ли я надеяться…

Он не договорил.

— На что? — поинтересовался кавалер.

— Что дело все выйдет как должно.

— Ты человек крещеный? — спросил у него кавалер.

— Да-да, — кивал тот и из-под одежды потянул распятие. — Вот. Просто…

— Что?

— Как бы не случилось лиха, вдруг он заартачится, и вам придется его… А я его в гости пригласил, вот как плохо-то будет… если он не вернется домой.

— Хорошо, что ты все понимаешь, купец. — Волков положил ему на плечо руку. — И хорошо, что ты крещеный. Значит, у тебя и святой есть.

— Есть, святой Елизарий.

— Вот и помолись ему. И помоги мне уговорить дружка твоего. И тогда и он отсюда уедет живехонький, и ты будешь при мне и при серебре. Ну, а если он заартачится, что делать будем? — спросил кавалер прежде, чем войти в дверь.

Купец не ответил, замер и стоял как столб. А Волков, уже положа руку на дверь, спросил:

— Может, лучше ему тогда в реке утонуть, чем домой вернуться да о тебе рассказать? Если он про тебя расскажет, то уж точно тебе путь в кантоны будет закрыт. Как считаешь?

Господин Гевельдас раскрыл рот и опять ничего не вымолвил.

— Вот то-то и оно, — усмехнулся кавалер. — Так что молись, купец, да помогай мне.

За столом прямо посередине сидел молодой человек лет двадцати. Ни худ, ни толст, лицо в оспинах. Ботиночки крепки, но не новы, чулки не штопаны, но и не из дорогих, колетик простенький, шапчонка фетровая, колечко на пальце — серебро. Зато весь стол перед ним в кушаньях богатых. Пива целый жбан, вино в кувшинах, гусь жареный, окорок, сыр на подносе с изюмом и медом. Тут же и Сыч рядом. Сразу вскочил, Волкова увидав.

— Вот, экселенц, нужный нам господин.

А молодой человек и не рад тому, что он кому-то нужен. Еще пришли в дом такие люди, высокие, при железе, лица капюшонами закрыты.

А Волков тем временем скинул капюшон и сказал:

— Не волнуйтесь, господин Веллер, вам тут ничего не угрожает. — Он обошел стол, приблизился к молодому человеку и протянул ему руку. — Вы гость моего друга, купца Гевельдаса, а значит, и мой гость тоже.

Молодой человек почтительно, с поклоном пожал руку кавалеру и негромко спросил:

— Откуда же вы меня знаете, добрый господин?

— Гевельдас мне о вас рассказывал, — отвечал Волков, сел на лавку и похлопал по сиденью подле себя. — Садитесь, господин Веллер. А как вас окрестили в церкви?

— Франс, — отвечал молодой человек, присаживаясь рядом с кавалером.

Сыч устроился позади него, расселись и все остальные.

— Франс? Не Франк, а Франс, на западный манер. Так у вас принято?

— Матушке так было угодно. Наш священник так меня и крестил.

— Ваши священники все еретики, — заметил Сыч из-за спины писаря. — Вот и крестили тебя как…

— Тихо! — прервал его кавалер. — Как крестили, так и крестили, то матушке его было угодно, так не тебе это осуждать. А священников и веру не он себе выбрал. А по мне, так пусть господин Веллер хоть бревну резному кланяется.

Молодой человек оглядел всех людей, что сидели с ним за столом: кроме купца, люди все вида военного, а двое так и вовсе разбойной наружности. Он явно продолжал волноваться. Волков видел это и, сделав как можно более доброе лицо, похлопал его по руке и сказал:

— Наверное, думаете, кто эти люди? И кто я такой?

— Был бы счастлив узнать сие, — пролепетал писарь.

— Я — рыцарь божий Иероним Фолькоф, вам известный как фон Эшбахт.

— О господи! — только и выговорил молодой писарь, лицо его вытянулось от ужаса, он хотел было встать, но Сыч сзади его за шею схватил крепкими своими пальцами и зашептал на ухо:

— Куда побег? А ну сел! Слушай господина и не взбрыкивай, помни, река-то близко, корячиться будешь, так всплывешь лишь у Милликона, а то и до Хоккенхайма донырнешь.

— И что же вам от меня, добрые господа, нужно? — пролепетал писарь, втягивая голову в плечи от крепких пальцев Сыча.

— Отпусти! — приказал Волков.

Сыч выпустил шею писаря.

— Мне от вас нужен мир, — строго сказал кавалер.

— Мир? — удивился господин Веллер.

— Война с кантоном мне больше не нужна. Одних ваших погибло уже три сотни людей, а то и больше.

— Больше, — подтвердил писарь.

— Больше? — заинтересовался кавалер. — Откуда знаете?

— Я списки составлял. От кантона семьям погибших, тех, что шли по земельному призыву, положено разовое вспоможение. Я на них списки выплат писал. Не вернувшихся за два похода было триста восемьдесят семь человек, это не считая тех, кто пошел по найму, и союзников из соседнего кантона.

«Ах, какой хороший и нужный человек этот писарь! Лучше, чем он, и желать себе трудно».

— Вот видите? — сказал Волков горестно. — И среди моих людей тоже есть потери. Думаю я, что крови и с нас, и с вас достаточно уже.

— Так вы о мире думаете? — спросил молодой человек.

— Только о мире Бога и молю. И прошу вас помочь мне с этим делом.

— Но как же я вам в этом помогу? — удивился писарь.

— Пишите мне. Пишите мне о том, что меня касается. Все, что услышите, что говорят ваши старшие, что слышно из консулата кантона, какие решения принимает кантон по поводу войны со мной.

— Так сие писать нельзя, — медленно и с сомнением говорил господин Веллер. — Коли узнают, так головы не сносить…

— Но как быть по-другому? — убеждал его кавалер. — К примеру, совет кантона снова решил собрать против меня войско, консулат прислал вам в казначейство запрос на деньги — вы мне сразу пишете, сколько и на какое войско выделено денег. Коли войско малое, так я стану на берегу, чтобы оно меня видело и высаживаться не решалось, а коли войско большое будет, так я с людишками своими уйду из Эшбахта в Мален или во Фринланд — вот и нет войны, нет крови. И в том ваша заслуга будет.

Юный писарь молчал, кажется, слова кавалера ему и казались правильными, но он тоже был непрост, а может, и боялся. И тогда Фолькоф щелкнул пальцами и протянул руку Сычу. Тот сразу на ладонь ему выложил пять прекрасных золотых гульденов, которые раньше забрал у трусливого купца.

— Сказали мне, что у вас жена есть? — снова заговорил кавалер.

— Есть, — кивал писарь.

— Молодые женщины жадны до денег, — продолжал Волков, выкладывая гульден на стол перед Веллером. — А дети?

— Двое сыновей у меня.

— Отлично. — Кавалер положил еще две золотые монеты. — Каждому сыну. А вот эти последние две — это вам, в молодости всегда много желаний. И если ценную весть мне сообщите, еще будет вам золото или серебро.

Писарь смотрел на деньги, что лежали перед ним на столе, но брать не спешил.

— Ну, — толкнул его в спину Сыч, — чего таращишься, хватай, вон сколько деньжищ. Тебе и за три года столько не заработать.

Волков видел это необыкновенное волшебство не раз. Он знал, как притягивают к себе деньги, если лежат вот так перед человеком. Манят своим дивным блеском, как распутная красавица обнаженным бедром, словно соблазняют, словно уговаривают тихими, мягкими и ласковыми голосами. Просят протянуть руку и взять. Лежат себе, сиротливые, беззащитные, в море алчных и цепких рук, и зовут именно тебя, просят сгрести в пятерню, спрятать в кошель, а лучше за пазуху, ближе к сердцу. И лишь одна вещь может остановить человека в этом искушении — это страх. И страх нужно задавить, принизить до земли, а для этого следует говорить человеку, что все будет хорошо. Пусть даже это и не так, но нужно именно это и говорить, и тогда деньги заставят его поверить. Даже против его воли.

— Вам нечего опасаться, — проговорил Фолькоф, глядя, как писарь косится на это великолепное золото. — Никто никогда о том не узнает, и ни стыда, ни позора в том нет, вы же не из корысти помогать будете врагу, а для того, чтобы враг стал другом и добрым соседом. Чтобы была любовь промеж нами, ведь и Господь учит нас любви. Ведь учит?

— Учит, — кивнул писарь.

— Вот и прекрасно, берите деньги и будьте моим другом.

Волков протянул ему руку. Господин Веллер с почтением пожал руку кавалеру и… принялся собирать деньги со стола. Дело сделано. Кавалер был доволен, Сыч улыбался.

— Вы будете встречаться с вашим другом купцом раз в две недели, говорить, как идут дела, и писать мне краткие сообщения. Хорошо?

— Хорошо, — опять кивнул писарь.

Волков встал.

— Ну, в таком случае не буду вам мешать.

— А вы не останетесь на обед? — удивился Франс Веллер.

— Нет-нет, у меня много дел, дальше с вами будет общаться господин Сыч, он человек славный и весельчак большой, но обманывать его я вам не рекомендую. Может обидеться. — Кавалер сделал многозначительную паузу. — И все ногти вырвать, один за одним.

Писарь Веллер побледнел и покосился на Сыча. Тот широко улыбался беззубой улыбкой: «Да ну, что вы такое говорите, экселенц?»

— Так что постарайтесь его не злить, — заметил кавалер и пошел к двери.

Люди из свиты последовали за ним, а тут в соседней комнате, за закрытой дверью, что-то уронили и послышались голоса. Волков остановился, приблизился к двери и открыл ее. Там на лавке сидели четыре девки в исподнем, нарумяненные, напомаженные, с голыми руками и плечами. Девки были молоды и хороши собой и уже выпили вина. Одна, самая задорная, протянула к Волкову руки, так что груди ее затряслись.

— Ах, добрый господин, а не вас ли нам велено дожидаться?

— Надоело уже тут сидеть, — добавила другая, — когда вы нас уже позовете, а то вы всё говорите да говорите.

— Цыц, вы, курицы! — Из-за плеча Волкова выглядывал Сыч. — Велено сидеть ждать, так сидите. Когда надо, тогда и позовем. — И, уже обращаясь к кавалеру, продолжал: — Это гостю нашему.

— Я смотрю, ты с запасом взял. Не треснет ли гость?

— Это чтобы посиделки эти ему запомнились. Чтобы когда позовем, так сам сюда ехал.

— И во сколько мне это обойдется? Девки-то молодые, видно недешевые.

— А тут, экселенц, лучше не жадничать, этот писарь нам одним письмецом, одной весточкой все отработать сможет. Так что пусть запомнит, каких ладных девок мы ему приводили.

Волков посмотрел на девок — и вправду ладные, — взглянул на Сыча.

— По лету кантон новую войну начнет, а может, и по весне, как только дороги станут. У меня каждый талер на счету, ты не транжирь. — И пошел к двери.

⠀⠀