Кажется, честный и славный город Мален никогда не видал такого праздника. Десять тысяч талеров! Десять тысяч! По большим улицам, что вели к кафедралу, специальные повара, нанятые в Вильбурге и Ланне, забивали телков, тут же насаживали туши на вертела и принимались делать жаркое. Жарить было велено с перечной, острой и поэтому дорогой поливкой. Тут же пивовары выбивали в бочках днища и разливали пиво всем желающим. Пирожники и булочники раздавали белые булки, детям давали пряники. Стража как бы должна была следить за порядком, но стражники тоже являлись людьми и пиво брали себе первыми, а уж дальше… Дальше — как пойдет.

В городе стоял шум, звенели колокола, аркебузиры после пива то и дело стреляли в воздух. По городу вместе с шумом и колокольным звоном плавал кислый пороховой запах, в очередях за мясом вспыхивали ссоры, но в общем, все было весело. И главное: все знали, что происходит.

А на площади перед главным собором вообще было не протолкнуться. Утром, еще до рассвета, по городу разнеслись слухи, что тут раздают конфеты и вино, и молодежь со всего города собралась еще до рассвета. И все слухи были правдой. Помимо конфет и вина раздавали сыр и добрые куски ветчины с белыми булками. Стража перегородила улицы, чтобы на площадь не въезжали кареты, тут и так было не развернуться. Пиво лилось рекой, вина тоже хватало, и от изрядного скопления веселых людей запах на площади стоял тоже изрядный.

На улицах праздник, а в доме купца Кёршнера суматоха. И суматоха шла с глубокой ночи. Многие слуги, да и не слуги тоже, спать сегодня не ложились.

— Куда же вы смотрели, вы что, не видели, что шарф не в тон фате! — выговаривала госпожа Ланге служанке.

— Ах, госпожа, то не тот шарф, сейчас тот подам, — отвечала служанка, тут же исправляясь.

Госпожа Ланге теперь была удовлетворена. Она покрыла плечи Урсулы Видль легким прозрачным шарфом и обняла ее.

— Вы прекрасны, молодая госпожа.

Урсула Видль, тринадцати лет, в великолепном синем платье, расшитом отличным жемчугом, в белилах и румянах, как взрослая женщина, все-таки оставалась девочкой.

— Госпожа Ланге, отчего же мне так страшно? — едва не плача, спрашивала она.

— Не плачьте, не плачьте, иначе белила придется наносить по новой. — Бригитт присела подле нее. — И не бойтесь. Все женщины выходят замуж, так предначертано Господом. Слышите, весь город празднует, колокола, пир во всем городе — все это в вашу честь. Все женщины мечтают о такой свадьбе. У вас свадьба как у принцессы. Вы только поглядите, какое у вас платье! Я бы палец, вот… — госпожа Ланге показала мизинец на левой руке, — отдала бы за такое.

— Все так, но мне страшно!

Хорошо, что мамашу не допустили сюда. У той во все последние дни слезы так и текли из глаз.

— Вы же говорили, что жених вам мил, добр.

— Мил… — отвечала девочка. — Кажется, кажется.

— Так что же вам нужно? Жених мил, богат, добр. О таком женихе все девицы мечтают. А вы знаете, что вам дом ищут, у вас скоро будет свой дом, с каретой и слугами. Вы там будете хозяйкой.

— Знаю, знаю… Но все равно думаю: зачем же мне это?

— Молодая госпожа, мы с вами принадлежим фамилии Фолькоф, и все должны служить ее интересам, — говорила Бригитт, вставая и напоследок поправляя фату. — Я по-своему служу, вы по-своему. Ваш брак важен для фамилии.

— Мы все служим дяде?

— Так же как и дядя служит нам.

— Дядя служит нам? — удивленно спросила девочка.

— А разве без вашего дяди появилось бы у вас платье в сто талеров стоимостью? Была бы у вас карета к свадьбе, подыскивали бы вам дом со слугами для жилья? — Она взяла молчавшую девочку за руку. — Сходите по нужде? Обряд будет долог.

— Я только что…

— Что ж… Пойдемте, моя дорогая. Весь город и, главное, жених ждут вас.

✥ ✥ ✥ ✥

Стражники распихивали зевак, сгоняли их с улиц в переулки, но зеваки лезли, несмотря на брань, тумаки и удары палками. Ничто не могло их остановить, потому что они знали: пред каретой невесты идут люди и раскидывают серебро. Шум, гам, злые и измотанные стражники, полупьяная толпа, мелкое серебро, летевшее в грязь, и дети, что лезли прямо под копыта, надеясь схватить пару монет.

А те, кто не лез под копыта коней за серебряными крейцерами, хотели видеть невесту. По балконам и окнам на пути следования невесты рассаживались те, кого на свадебный обряд и на свадебный пир не пригласили. По всему городу пошла молва, что платье у нее стоит пятьсот монет, а может, и вообще тысячу. В городе не было молодой женщины, что не хотела бы то платье увидеть, и не было человека, который не знал бы, что сын богатейшего в городе человека женится на племяннице известнейшего в графстве воина.

Обряд провел сам епископ, он с делом не тянул, к чему мучить новобрачных. Отчитал быстро и благословил юную пару, предварительно немного поговорив с невестой, успокоив ее и сообщив, что Дева Мария рада за девочку и будет ей покровительствовать. А потом побеседовал и с женихом, и на этом закончил обряд. А господин Кёршнер, уже изрядно с утра выпив, прослезился и пошел к Волкову обниматься. Волков, хоть и был абсолютно трезв, при всех прямо в соборе его обнимал и называл родственником. Также он был ласков и с госпожой Кларой Кёршнер. А вот Элеонора Августа фон Эшбахт держалась не так радушно: ее мутило всю службу, и обниматься с новыми родственниками она не собиралась, а лишь улыбалась насилу. После все стали садиться в кареты: хоть до ратуши недалеко, протискиваться сквозь толпы народа, что заполонили все улицы, ни у кого желания не было. Да и сесть в карету, что подъехала к воротам кафедрального собора, и то нелегко. На площади народу собралось огромное количество, тут же и пряники свадебные, и свадебные хлебцы раздавали. А еще путь для карет через толпу проложить надо. В общем, работы для стражи было много.

В городе не сыскать здания больше, чем ратуша, поэтому пир решили проводить там, а не в дворце Кёршнеров. В трех каминах ратуши горело столь много дерева, что даже в огромном, продуваемом сквозняками зале была такая жара, что в шубе сидеть совсем невозможно. И кажется, от жары господин Кёршнер еще больше стал пьян и к тому же слезлив. И немудрено, сбылись его мечты и мечты его отца: справа от него сидел знаменитый воин с женой, причем жена воина была дочерью графа, а слева — сам епископ, а за епископом и первый консул города. Также в зале были все члены совета. Все! Ну, кроме, разве что, советника Фейлинга, которого на торжестве не желал видеть кавалер.

А завтра день еще должен был начаться схватками и поединками. На выезде из города, у западных ворот, уже сколочена была арена с трибунами, с ложами для нобилитета и стоячими местами для голытьбы. И тридцать — тридцать! — рыцарей и искусных воинов уже расставили свои палатки вокруг, чтобы завтра пешими и конными сражаться за призы турнира. За очень богатые призы турнира, который организован в честь свадьбы сына Кёршнера, в честь внука человека, которого и не во всякий дом пускали. Разве тут не прослезишься? А ведь и вправду, еще его отцу не всякий руку был готов протянуть. А тут вон как все изменилось, все лучшие люди города на его пиру, а послезавтра еще и бал будет. Ну как же тут не прослезиться от счастья? Как не выпить богатому купцу?

И не только купец радовался свадьбе. Волков тоже был доволен. Все — ну, почти все — знатные и влиятельные люди города подходили его поздравлять, скорее его, чем новобрачных, хотя подарки, конечно, дарили им. Но почтение выказывали все-таки ему. Среди собравшихся были все те люди, что давали ему золото в долг, и ни один из них не справился об отдаче долга. Конечно, кавалер уже уплатил текущие проценты, которые оказались весьма существенны. Но приличная сумма, почти тысяча золотых, так и лежала в его сундуке — это был его неприкосновенный запас. И про нее никто у него не спросил. Он сидел и в который раз слушал с благообразной улыбкой тост толстяка купца о счастье, что тот испытывает, беря к себе в семью столь приятную юную особу из столь славной фамилии.

Так и пребывая в хмельном благодушии, слушая похвалы в свой адрес, кавалер абсолютно случайно увидал, что в зал вошел старый солдат в забрызганных грязью сапогах. Волков знал его в лицо — это был человек из роты Бертье. Стража на дверях даже не посмела его спросить о чем-либо. Солдат вошел в жарко натопленный зал, стянул с головы каль, вытер им лицо и принялся оглядываться по сторонам. У кавалера и хмель стал выветриваться понемногу. Волков отставил кубок, что держал в руке, и купца больше не слышал, кавалер уже знал, кого ищут глаза солдата. Да кого он еще тут мог искать, ну не своего же ротмистра. Не для того он проскакал столько, чтобы принести весть пустяковую. «Нет-нет-нет, горцы не могли так скоро собрать следующее войско. Не могли. Хотя… С них станется. Неужели вести из форта, от сержанта Жанзуана?» Конечно и быть по-другому не могло.

Солдат нашел кавалера глазами и сразу решительным шагом двинулся, обходя столы, чтобы подойти к кавалеру сзади. Волков, трезвея с каждым его шагом, ждал, не отводя от солдата взгляда. А в зале стоял шум. Прислужники главного виночерпия у стены деревянными молотами ломали дно очередной винной бочки. Меж десятков столов поварята носили и носили огромные подносы с великолепными блюдами, от которых еще шел пар. Гости были веселы, все болтали и кричали хмельно, дамы раскраснелись от вина и жары, стали снимать шарфы, обнажая прекрасные шеи и плечи, а незамужние так и вовсе волосы распускать принялись, а тут еще и музыка стала играть. Да, это был отличный пир, вот только рыцарь божий уже знал, что праздник для него закончен, хотя и не представлял еще, что его ждет.

Солдат же подошел и после короткого поклона стал говорить негромко что-то ему на ухо, а после достал и бумагу, протянул ее господину и отошел на шаг от кресла. Когда кавалер дочитал бумагу, ни от благодушия, ни от хмеля и следа не осталось на его лице. Стало оно обычным его лицом — суровым, каменным.

— Ступай к ротмистру Брюнхвальду, — велел кавалер, указав на того солдату рукой, — скажи, чтобы собирался.

Солдат кивнул и направился по залу к ротмистру. Сам же Волков снова поднял кубок и отпил вина.

Когда ротмистр выслушал солдата, он поглядел на кавалера, взял полотенце, вытер рот и руки и, извиняясь и кланяясь соседям, стал вылезать из-за стола. А солдат уже сообщал что-то ротмистру Рене. Тот тоже перестал есть, принялся озабоченно переговариваться с матерью невесты, вид у которой сразу стал испуганный. Стихла музыка, а за ней и людской гомон. Гости смотрели, как один за другим поднимаются из-за столов офицеры фон Эшбахта. И уже появились в глазах гостей непонимание и удивление. Все стали спрашивать друг у друга, что происходит, смотрели на центральный стол — там кавалер перегнулся через подлокотник кресла и что-то говорил госпоже фон Эшбахт, а та слушала его с лицом белым и перепуганным.

И тут первый раз в зале прозвучало слово «война». И полетело эхом по залу: война? война? Теперь уже и епископ, и бургомистр выглядывали со своих мест, смотрели на кавалера вопросительно, желая знать, что произошло. Понимая это, кавалер похлопал по руке свою жену, которая вдруг горько зарыдала, а потом встал и произнес, чтобы все желающие услыхали:

— Господа, граф фон Мален и графиня фон Мален после обеда сегодня занемогли. Графиня плоха, а граф лишился чувств и в себя не приходит. Да смилуется над ними Господь. — Он перекрестился, и за ним стали креститься все остальные, кто был в зале, включая слуг. — Так как моя сестра любимая и тесть мой больны, я спешу откланяться, вас же прошу продолжить пир.

Он помог жене встать, тут же вставали и бургомистр, и епископ, и изрядно пьяный Дитмар Кёршнер. Все шли к Волкову с вопросами и соболезнованиями. Но тут с неожиданной стороны себя проявил епископ: строго говоря со всеми, он отстранил людей от кавалера.

— После, господа, после… — И, оторвав его от жены, пошел с ним под руку. — Не делайте глупостей, кавалер, не спешите, выясните все обстоятельства и приезжайте ко мне. Мы все обсудим.

Волков молча кивал.

— Понимаю, как дорога вам графиня, но все равно не делайте глупостей.

Волков опять кивал.

Потом святой отец отправился успокаивать госпожу Эшбахт, а к кавалеру подошел господин Кёршнер и пьяным тоном говорил:

— Ах, как жаль, дорогой друг, как жаль, дорогой родственник, я и позабыл, что графиня — ваша сестра. Очень, очень сожалею, дорогой родственник… Я, дорогой родственник, вот что вам скажу… Если вам вдруг потребуются… Потребуются деньги… Говорите мне по-родственному… Не стесняйтесь.

Кавалер похлопал купца по плечу.

— Спасибо, дорогой родственник, обязательно скажу, если будет нужда.

Но, как он ни любил деньги, сейчас он о них не думал. Сейчас он вообще ни о чем не думал, думал лишь про Брунхильду. Не про беременную жену, что шла за ним, заливаясь слезами, не про прекрасную Бригитт, которая пыталась протиснуться к нему через многих людей, что были у выхода. Нет, только про распутную и взбалмошную девку, что встретил в поганой харчевне в убогом местечке Рютте. Когда-то Волков думал, что будет она ему большой опорой, когда станет графиней, что и сама станет счастлива. Шутка ли — графиня! Но никак он не мог вообразить, что все может закончиться вот так. «Занемогли после обеда» — так было сказано в письме, что писал ее паж. Что это значит? Что это такое? Как это могло быть? «Занемогли после обеда»! «Ух, змеиное семя Маленов!»

Кулаки у рыцаря сжались, лицо стало страшным. Нет, никогда у него не было к Брунхильде тех чувств, что он испытывал к Бригитт. Но, как это ни странно, взбалмошная и капризная, все-таки она была для него не чужой. И даже не из-за ребенка, что носила под сердцем, а просто потому… просто была близкой ему, родной, и все. Такой же близкой, к примеру, как сестра Тереза. Возможно, оттого что не так уж много было у него близких людей до последнего времени. Раньше и никого не находилось. Товарищи по разным воинским корпорациям — других людей Волков, в общем-то, и не знал. Вот Брунхильда и оказалась ему близкой. Настолько близкой, что кое-кому могло и не поздоровиться, случись с нею что-то.

А на улице, на главной площади города, праздник. Всюду толпы хмельного народа, ни карет, ни коней не найти. Все встречные его узнают, все его поздравляют. Он отвечает через силу, улыбается через нежелание. Только богу известно, в каких проулках кареты поставили. А кавалеру очень, очень хотелось быстрее узнать, что там с его Брунхильдой, потому что из письма неясно, насколько она плоха, насколько занедужила.

В общем, отыскали и коней, и кареты, стали садиться и, несмотря что уже сумерки, потихоньку собирались, все-таки уезжали.

Отец Теодор нашел Волкова, когда тот уже был в седле, и крестил его, повторяя:

— Не делайте глупостей, сын мой, не делайте глупостей. Как все выведаете, так сразу езжайте ко мне.

А Волков кивал ему и кивал.

Так и поехали. Сначала отправились в Эшбахт. Карл Брюнхвальд по своему обыкновению советовал, прежде чем ехать в Малендорф к графу, взять хотя бы сотню солдат. А Волков давно уже понял, что Карл много в жизни повидал и дурного не посоветует.

⠀⠀