Резкий, пронзительный звон труб был так громок, что его, наверное, услышали за стенами города. Стая ворон, хлопая крыльями, сорвалась с деревьев, как только звон разлетелся по округе. Трубачи дело свое знали, они могли выдувать такие звуки, даже не останавливаясь. И барабанщики города Малена были не хуже трубачей. Ровный и слаженный бой барабанов заставлял людей шагать, попадая в такт ритмичным ударам.

Так и пошли к городу, где перед воротами на дороге уже их ждали многие люди. Там были и горожане, и святые отцы, разодетые в лучшие свои одежды. Стояли они со всеми своими хоругвями, и статуями святых, и прочими святыми символами, готовыми для крестного хода. Ждали кавалера.

Волков ехал, держа под мышкой свой шлем. Незавязанные тесемки каля трепал легкий теплый западный ветерок. Кавалер поглядывал по сторонам, смотрел, как кланяются ему встречные мужики и купчишки, второпях убирая свои повозки и телеги, освобождая дорогу шествию. Он был весьма милостив, многим особенно учтивым он отвечал поклоном. Пусть радуются.

Хоть и не первый раз его так чествовали, но все равно это было для него волнительно. Любому в радость такая честь. И ведь по делам его чествовали, а не по крови, не по роду и не по серебру. Триумф он заслужил по праву, и теперь в его честь к городским воротам выезжали первые люди города и святые отцы во главе с епископом. Да, к нему попы пришли, чтобы возглавить его шествие, сотворив из него праздничный крестный ход и этим благословляя перед всем людом его славу и его триумф. И людишки в городе сбегались к дороге — праздновать Рождество и его победу. И это было важно, очень важно. Все его недоброжелатели пусть смотрят, пусть и герцог Ребенрее, и молодой граф Мален видят, как его встречают и почитают простые люди в тех землях, которые они считали своими вотчинами.

Волков уже полпути до ворот проехал, уже видел епископа и важных мирян у ворот различал, как за звуками труб и барабанов стали различаться городские колокола, что звенели на все голоса и лады, разливаясь по округе. Теперь-то ни одного человека в городе и окрестностях не останется, что не будет знать о его приближении. Теперь самый низкий мужик в округе и самый бедный бюргер в городе знают о приближении шествия славного господина Эшбахта, который трижды бил подлых собак, поганых горных еретиков, обидчиков города Малена, что живут за рекой в своих богомерзких горах.

У ворот его встречал епископ. И хоть он был лет весьма преклонных, стоял пеший и без кареты, осеняя крестным знамением приближающееся воинство. Волков не поленился, слез с коня, встал перед святым отцом на колено, целовал перстень епископа и полу его одежды. Отец Теодор, по обыкновению, с колена его поднял и стал целовать троекратно. И говорил при этом негромко:

— Мало, сын мой и друг мой, мало кто делал для матери церкви в землях этих больше вашего. Пожалуй, никто другой на память мне не приходит, хоть живу я тут давно. Да, давно…

— То не я, святой отец, то Господь, — смиренно отвечал Волков, — поэтому и люди за мной идут.

— Да-да. — Старик провел рукой по его волосам, словно отец ласкал сына, которым гордился. — Оттого и прозывают вас Дланью Господней. Я о том слыхал, слыхал…

Тут епископ обернулся, разыскивая кого-то глазами, и, найдя, поднял руку и позвал человека к себе. Кавалер увидел, как к ним идет важный человек в шубе, но на голове его был не дорогой берет из бархата, а простая черная шапочка с «ушами».

— Сын мой, дозвольте вам представить нашего нового бургомистра, — говорил святой отец, когда господин приблизился, — это господин Виллегунд. Господин бургомистр, это кавалер Иероним Фолькоф, господин фон Эшбахт.

Волков и бургомистр сначала раскланялись, а затем Волков первым протянул бургомистру руку. Лицо бургомистра было тяжелым, бледным, под серыми глазами мешки, и бургомистр Виллегунд заговорил, еще не выпустив руки кавалера:

— Надеюсь, кавалер, вы уделите мне время для разговора. В вашу честь город устраивает пир, может, там мы и переговорим?

— Отчего же не поговорить, — сразу согласился кавалер. — Я всегда рад разговору с добрыми и честными людьми.

— Господа, господа, — прервал его епископ, — дела потом, потом, сначала ход и месса. Нас ждут люди, они хотят вас видеть, кавалер.

— Да-да, — сказал бургомистр, соглашаясь с епископом, — господин Эшбахт, дозволите ли вы мне и моим людям стать в конец вашей колонны и пойти с вами?

— Конечно, господин бургомистр, — отвечал Волков, — пусть ваши люди становятся после моих, а вы становитесь прямо подле меня, под моим стягом.

— Сие невозможно, — господин Виллегунд опять поклонился, — эту честь я не заслужил, я же не бил горцев с вами.

— Я настаиваю, — сказал кавалер, ему было плевать на заслуги, ему нужны были союзники в городе, а разве может быть в городе союзник важнее, чем бургомистр, поэтому он продолжал: — Я хочу, чтобы со мной рядом на моем шествии был первый горожанин славного города Малена.

— Не смею отказать. — Бургомистр опять поклонился. — Сейчас только схожу за конем.

Когда он ушел, епископ, кивая головой, словно соглашаясь, заметил:

— Сие мудро, мудро. Фамилия Виллегундов очень старая, небогатая, но очень влиятельная. Держите их к себе ближе, они будут вам хорошим подспорьем.

Раз уж зашел этот разговор и образовалась свободная минута, пока шествие ожидало бургомистра, кавалер не стал искать другого случая и заговорил с епископом:

— Святой отец, кажется, у меня будут распри не только с герцогом, но и с графом Маленом.

— С молодым? — Отец Теодор сразу насторожился.

— С молодым.

— Это плохо, — сказал святой отец. — Старый граф не жилец, долго не протянет, скоро уже Теодор Иоганн станет девятым графом Маленом. А он неглуп, энергичен и способен на многое. И в чем же у вас вышел раздор?

— То мне неизвестно, я, кажется, о том вам писал. Я с ним не ссорился, а он вдруг принялся собирать местных сеньоров, звать меня на их суд за поединок с Шаубергом, любовником моей жены.

— Ах да, этот поединок наделал много шума, о нем долго говорили. Кстати, как с женой вашей, у вас с ней раздора большого после того не вышло, спите вместе?

Волков поморщился. Не о том говорил старый поп.

— Вместе, святой отец, вместе.

— Это очень хорошо, ищите в себе силы ее простить. Женщина по сути своей слаба и умом, и душою, живет позывами своей плоти, как животное, и спрос с нее мал. Во всем виноват мерзавец Шауберг, и думаю, что на том свете ему воздастся, так же как воздалось и на этом, — говорил ему епископ.

Да уж, совсем не об этом сейчас думал кавалер, он соглашался с попом и продолжал:

— Истинно, святой отец, только вот не Шауберг причина раздора.

— Конечно, не Шауберг. Шауберг только видимая причина. У вас с графом нет ли каких тяжб земельных? Ваши имения, кажется, граничат с имением Маленов.

— Граничат, — согласился Волков, но вспомнить какие-нибудь претензии со стороны графа не мог. — Нет, споров по земле у нас нет, вряд ли он соблазнится той моей землей, что граничит с его уделами. Там пустыня. Непонятна мне его неприязнь ко мне.

— Хорошо, — кивнул епископ, — я узнаю, отчего молодой граф вас невзлюбил.

Волков еще многое хотел обсудить с епископом, но тут приехал бургомистр, и разговор пришлось отложить.

Одна за другой бахнули на приворотных башнях кулеврины. Над стенами поплыл черный пороховой дым. Взвизгнули трубы, раскатисто забили «приготовиться» барабаны. И… колонна пошла. Впереди епископ, ничего, что стар, за ним служки с креслом-паланкином, вдруг святой отец притомится. Дальше статуя Богоматери в полный рост, вся золоченая — Рождество же. Дальше хоругви и иконы Богородицы всех размеров и стилей. Попы от всех приходов города, служки в дорогих одеждах, юные хористы пытаются петь. Какое там, разве перекричат они барабаны, трубы и колокола на всех соборах. За попами, как и положено, кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт, что прозван за свою ярость в вере Инквизитором, а за свою удачливость Дланью Господней. Лик его горд и холоден, а доспех так хорош, что и у самого герцога Ребенрее такого нет. Жаль, что великолепный фальтрок большей частью скрывает латы, видны людям лишь его наручи, перчатки да наголенники. Ну, и шлем, который кавалер держит под мышкой.

По левую руку от него едет сам бургомистр, а за ними — совсем еще юный знаменосец кавалера фон Эшбахта. Он без головного убора и без шлема, но в доспехе, дерзкий красавчик, на которого с интересом смотрят все молодые, даже и замужние, женщины. Он упирает в правое стремя древко красивейшего большого, дорогого шитья стяга, левой рукой небрежно держит поводья. За его спиной на легком ветру едва шевелится бело-голубое полотнище со злым черным вороном.

А за ним уже едет первый офицер кавалера и отец знаменосца-красавчика Карл Брюнхвальд. За ним же его люди — тридцать человек. Все в сверкающей броне, все алебарды и копья с протазанами блестят. Дальше Рене и Бертье с их людьми, а после и чернобородый одноногий Роха со своими молодыми сержантами и стрелками. Все люди в одежде чистой, ни одного рваного башмака. Выглядят грозно. А уже за ними, не спрашивая позволения, стали пристраиваться все, кому не лень: и мастеровые со знаками гильдий, и члены городских коммун, и мельники со своими стягами, и торговцы солью, и мясники. Все, все имели свои знамена и знаки. И все были в лучших своих одеждах.

На площади сразу после ворот, там, где стража проверяет товары, взимает пошлины и проверяет, нет ли в телегах чего недозволенного, их встретил отряд аркебузиров из городского ополчения. Было их не менее сорока, и с ними их ротмистр и сержант. И к шуму труб, барабанов, к звону церковных колоколов прибавились холостые выстрелы из аркебуз.

Аркебузиры еще и пошли впереди всех, даже впереди попов и епископа, на ходу перезаряжали оружие свое и стреляли, стреляли. И так не жалели пороха, что, проезжая по узким улочкам, Волков и бургомистр с улыбками морщились, так как ветер совсем не выдувал с улиц черный пороховой дым. Он так и висел тяжелыми клубами, не сразу растворяясь в прохладном еще утреннем воздухе.

Люди со всех соседних улиц, со всех проулков и переулков вываливали целыми кучами к дороге, по которой шло шествие. «Вон он, вон он — Эшбахт», — слышал Волков то и дело, несмотря на весь возможный шум.

— Ишь ты каков! — кричала женщина, в общем, еще и не совсем старая и даже приятная на лицо.

— Хорош! — отзывалась другая.

— Да уж не хуже наших дуралеев, что горцев ни разу побить не могли! — добавлял городской мужик.

И люди всё ближе и ближе подходили к кавалеру, так как сзади на них напирали другие.

И все были радостны. И Волков был добр, и, морщась от грохота, звона и порохового дыма, видя в толпе или в окнах честных людей, он кивал им, а незамужним девам так и вовсе помахивал тяжелой латной перчаткой.

И тут краем глаза он увидал, как из толпы, которая была уже совсем рядом, вдруг появилась маленькая рука, которая храбро потянулась к нему, к его коню. Он даже испугался, машинально потянулся к мечу, думая, что это злодей какой что-то задумал и намеревается схватить его коня под уздцы. Но отругал себя за глупый испуг, когда понял, что та рука женская и узду коня хватать вовсе не намеревалась, а потянулась к его латному боту, к его стремени. И прикоснулись женские пальцы так, словно погладили железо, — так глубоко верующие касаются одежд святого. Он увидел молодую женщину, которой принадлежала рука, женщина была из небогатых и улыбалась, глядя на него, довольная, что удалось к нему прикоснуться. Он тоже ей улыбнулся. И тут же следующая рука потянулась к его стремени, тоже прикоснулась. И следующая рука появилась, и следующая, уже в перстнях. Так стали вдоль его пути тянуться руки, тут уже и мужские были, и даже детские, и все норовили прикоснуться к правому боту его великолепного доспеха или к стремени, а кто посмелей, тот трогал и наголенник или колено. И тогда кавалер снял перчатку и опустил руку, чтобы те, кто хотел, могли касаться и его руки. И люди сразу стали трогать его руку. Кто-то едва касался пальцами, а кто-то пытался и пожать.

— Даже герцога так у нас не встречали, когда он был тут три года назад, — видя это, говорил бургомистр. — Люди от вас в восторге.

Бургомистр говорил это без всякой зависти и весьма дружелюбно. Но Волков ничего ему не ответил, он не знал, как правильно ответить на эти слова.

✥ ✥ ✥ ✥

Церковь была полна, даже в проходах стояли люди. Так их оказалось много, что в большом храме от свечей и их дыхания стало тепло. Первые господа города стали рассаживаться в положенных им по статусу первых рядах. Волкову полагалось место в первом ряду, еще и прямо напротив кафедры епископа. Он уселся, осеняя себя крестным знамением, готовился слушать торжественную проповедь в честь великого праздника и тут увидал, как молодой поп с большим почтением ведет к нему Элеонору Августу. Кавалер уже и забыл про жену, как забыл и про госпожу Ланге.

Госпожа Эшбахт, расправив юбки, уселась по правую руку от мужа с видом гордым, от которого ясно было всем, что сидит она тут по праву и, может, не первый раз.

— Доброго дня вам, мой господин, — сказала она Волкову. И, чуть нагнувшись, добавила: — И вам, господин Виллегунд, доброго дня.

Волков подивился тому, что его жена знает бургомистра, а бургомистр сразу ответил ей, вставая с места:

— Доброго дня вам, госпожа Эшбахт, и с великим праздником вас.

— И вас, и вас с праздником, — отвечала Элеонора Августа.

— Ах да, — вспомнил Волков, — с праздником Святого Рождества, господин бургомистр. И вас, госпожа моя.

— Вспомнили наконец про жену, что Богом вам вручена, — с легким укором заговорила госпожа Эшбахт. — Не пойди я искать места сама, так сидела бы до сих пор в карете перед храмом.

— Ах, простите меня, госпожа, — вступился за Волкова бургомистр. Он даже руку к груди приложил. — То моя оплошность.

— Нет-нет, то оплошность не ваша, господин Виллегунд, — говорила Элеонора Августа с улыбкой. — Господин мой часто про меня забывает; будь я, к примеру, дорогой кобылой или горским еретиком, мужа я видела бы много чаще, так как нет у него больше интересов, чем разбираться в лошадях да воевать.

При этом госпожа Эшбахт вдруг положила свою руку на руку Волкова. Не то чтобы сие было предосудительно, любови и ласке положено быть промеж супругов. Но то случилось в церкви, а еще то было весьма удивительно для Волкова. Жену просто не узнать в последнее время. Кавалер не удивился бы, если бы выяснилось, что она что-то задумала. Руки он, конечно, не отнял, но насторожился, хотя бургомистр принялся его хвалить:

— Уж простите его, госпожа, но воинское дело есть труднейшее из всех дел, что даны Господом человеку, а в воинском деле мало кому то удалось сделать, что мужу вашему. Ибо злейшему из врагов наших он неоднократно указывал место его.

— Да, в войнах и поединках ему равных мало, — неожиданно согласилась жена. — Жаль, что не так он куртуазен и галантен, как храбр в поединках и умел в войне.

— Каждому свое, госпожа, каждому свое, — отвечал ей бургомистр.

После этого разговора Волков еще больше убедился в том, что жена что-то замышляет. Возможно, ему еще аукнется чертов Шауберг. Даже из могилы.

А тут вдруг красиво и стройно запели хоры, и епископ, в лучшем своем наряде, не без помощи молодых служек взобрался на кафедру и начал праздничную мессу. Рождество все-таки. А Волков, наклонившись к бургомистру, спросил тихо, чтобы не мешать другим слушать мессу:

— Кажется, после мессы будет пир?

— Как водится, господин фон Эшбахт, как водится. У нас же сегодня два праздника сразу.

— Будьте добры, проследите, чтобы на пиру мой первый офицер Брюнхвальд получил должное место.

— Непременно, я сам прослежу за этим.

И тогда Волков сказал ему то, из-за чего он этот разговор и начал:

— А еще найдите подобающее место на пиру госпоже Ланге.

— Не та ли это госпожа Ланге, что была при доме Маленов раньше? — спрашивал господин Виллегунд.

— Именно та, сейчас она при моем доме состоит, со мною приехала.

— Не волнуйтесь, кавалер, мы найдем подобающее место и вашему первому офицеру, и госпоже Ланге, — заверил бургомистр.

⠀⠀