Обычно кавалер не оставлял все на волю случая, но тут решил, что этот раздор в его доме сам утрясется. Уляжется и забудется, как и все бабьи склоки. Без его вмешательства. Две женщины — законная и желанная — сами уж найдут способ, как им жить под одной крышей. Ну а как иначе, им три раза в день придется садиться за один стол, встречаться, ходить по одним комнатам, разговаривать. Может, уже и не будет промеж них прошлой сердечности, когда Элеонора Августа и Бригитт были компаньонками, но уж найдут они слова и договорятся, как жить без кошачьих драк. Все-таки не хамская кровь в них текла, кровь в обеих была самая что ни на есть благородная — графская.

Волков помнил, что во всех женских бандах, что ходили за любым войском, всегда поначалу случались склоки и драки. Сначала дрались из-за места в колонне: всем хотелось идти вместе со своими повозками сразу за солдатским обозом, а не плестись в самом конце за арьергардом. Дрались за место в лагере: всем хотелось быть поближе к воде и к офицерским палаткам, а не у отхожих мест. За право торговать вином и даже за право торговать телом в каком-нибудь привилегированном и поэтому состоятельном отряде. В общем, поводов рвать друг другу космы у женщин было предостаточно. Маркитантки и девки гулящие при любой возможности били друг друга, таскали за волосы одна другую так, что вырывали из голов целые пряди, оставляя проплешины. Лица друг другу царапали так безжалостно, что потом даже бывалые солдаты, видавшие всякие раны, смотреть на окровавленные женские лица не могли. Впрочем, солдат это забавляло, они с удовольствием сбегались взглянуть на «кошачью войну», которая случалась всегда в начале похода. В ругани, в визге, в драках кое-как выстраивалась женская иерархия, появлялось свое «чинопочитание». Потом в женском «войске» постепенно наступал мир. Всем становился ясен их статус и их место в войске, все уясняли, кто, где и чем может торговать и кто, когда и кому может дарить ласки. Женщины успокаивались, в войске наступал мир, который совсем изредка прерывался дракой. Эти драки носили уже сугубо коммерческий характер. Били, как правило, хитрюг, которые думали, что умнее всех остальных. Когда какая-то девица переспала не с тем, с кем ей положено, или, что еще хуже, сбивала цену на ласки — вот таких били и отнимали у них заработанное. Били и маркитанток, если, к примеру, она зашла торговать остатками пива в расположение отряда, где ей это делать не положено.

Волков думал, что и в его доме образуется так же, как в бабьих «батальонах», что ходили вечно за солдатами, и поэтому ничего не предпринимал. Ночь он спал у жены, как она того и требовала, чем обозлил Бригитт — это кавалер сразу понял утром по тому, как красавица с ним поздоровалась: она буркнула ему что-то, не подняв головы от дела. Он удивился и спросил ее о самочувствии, а она лишь бросила ему холодно:

— За стол садитесь, завтрак велю подавать.

Сели завтракать, так за столом такой нехороший дух висел меж женщинами, тяжесть была столь осязаема, что возьми кавалер боевой топор да проведи меж ними, так тот застрял бы и повис бы в воздухе.

Элеонора Августа все время, как приехала в дом его, словно спала, до сих пор ни домом, ни мужем не интересовалась. Грезила только домом отца своего, мечтала о балах и танцах, читала романы да рукодельем занималась. До сих пор ей было все равно, где муж ее ночует. Да хоть в хлеву, лишь бы к ней не прислонялся. А тут вдруг как проснулась. Посмотрела на мужа, потом на Бригитт и, морща носик от недовольства, говорит:

— Отчего вы, госпожа Ланге, так небрежны?

Рыжая красавица смотрит на Элеонору Августу в удивлении, ярость ее приливает к сердцу, а кровь к лицу, но говорит она еще спокойно:

— В чем же небрежность моя? Дом я держу в чистоте, слуги в покорности, где же вы тут небрежность увидали, госпожа Эшбахт?

— Муж мой жизнь свою в солдатских лагерях провел в грубости и грязи, вам ли того не знать, моя дорогая, — продолжает Элеонора Августа с видимым подтекстом. — Всю свою аккуратность он на коней своих да на железо свое тратит, за столом совсем не аккуратен. Вон под левым локтем его жирные пятна на скатерти, второй день ими любуюсь, а вам, видно, недосуг, госпожа Ланге, позвать слуг да сменить скатерть.

Волков замер, думая, что Бригитт сейчас скажет тоже что-то грубое, но та только покосилась на пятна под локтем Волкова и спокойно отвечала:

— Ничего, гостей нынче не предвидится, а господин наш и на простой бочке едал, так что пятен он и не заметит, ежели ему не напоминать.

Волков хотел сказать что-то, чтобы разговор другой начать, да разве тут успеешь.

— Муж мой, может, и на бочках едал, может, и из седла не вылезая ел, а может, ел, и на земле сидя, только вот я с бочек не ела, — уже шипела госпожа Эшбахт. — И я не для гостей скатерти стелю — для себя и для дома своего. А для гостей скатерти стелют мужики. И бюргеры, что тухлой колбасой торгуют.

«Не очень-то хорошо, жена моя, вы знаете, как живут мужики», — подумал Волков, надеясь, что пожар, разгоревшийся за столом, утихнет без его участия.

Но утихать пожар не собирался, Бригитт была вовсе не глупа и за словом в карман не лезла:

— Господин наш, как вы изволили сами сказать, из сословия воинского, он до женитьбы с бочки ел, а за женой ему дали приданое малое: и простыней, и скатертей, всего было мало, да и те, что были в приданом, нехороши. От стирок частых совсем быстро ветхими становятся, вот и не велю стирать их часто, чтобы поберечь.

Госпожа Эшбахт побледнела и сжала вилку в руке, словно оружие. И заговорила так громко и пылко, как уже совсем господам не подобает:

— Во всяком случае, за женой господину приданое дали, помимо приданого имя знатное и родственников славных. А у иных ни имени славного, ни приданого, хоть плохого, ни благословения божьего.

Волков скорчил гримасу, увидав, как из дверей на кухню выглядывает прислуга, он уже руку поднял над тарелкой, думая так привлечь к себе внимание и остановить перепалку, да не тут-то было, уже сплелись две змеи в поединке, Бригитт уже кричала не хуже Элеоноры Августы:

— Ах да, конечно, и благословение есть, и имя, и приданое есть, но отчего-то мужа приходится к себе в спальню приказами гнать, как вчера было, сам-то не идет, в иной раз так и палку взять придется.

От такого госпожа Эшбахт рот открыла и не находила, что ответить.

«Ах, как это все глупо», — думал Волков и старался не смотреть на жену. А та как раз на него и смотрела, ища, кажется, его поддержки перед такими оскорблениями. Не найдя ее, вскочила, швырнула вилку об стол, так что та прочь улетела, звякая по полу, а Элеонора Августа пошла быстро к себе, кажется, в слезах. Бригитт же с лицом спокойным стала дальше есть завтрак, словно ничего и не случилось. И не замечая, как с кухни выглядывают любопытные дворовые дуры, которых за это Мария лупит тряпкой.

Волков надумал высказать свое неудовольствие Бригитт за то, что была она груба с его женой. Но… побоялся, что красавица обидится. Она и так с ним с утра не разговаривала. А ему очень не хотелось ссориться с госпожой Ланге. Ведь вчера, когда он лег спать в постель с женой, он даже думал, когда Элеонора Августа заснет, отправиться в покои огнегривой красавицы, чтобы хотя бы пожелать ей спокойной ночи. И поцеловать. Ему и вправду этого хотелось.

Может, он и не стал бы так уж волноваться о настроениях Бригитт и велел бы ей быть потише с женой, не случись у него совсем недавно разговора с фон Клаузевицем про Бригитт. Теперь он понимал, что не он один видит ее красоту, не одного его она привлекала своими рыжими волосами, удивительной статью и природной грацией, а еще глазами большими зелеными, как у кошки недоброй. Поэтому упрекать он ее за глупый бабий раздор не стал, и завтрак они заканчивали в полной тишине.

✥ ✥ ✥ ✥

В этот день, чтобы не сидеть под одной крышей с двумя гарпиями, Волков поехал смотреть солдат, что пойдут на шествие. Солдатами и офицерами он остался доволен. Все тридцать стрелков, что были отобраны для шествия Рохой, Хилли и Вилли, оказались хороши. У всех одежда была чиста, панцири и шлемы начищены. У всех стрелков, и у аркебузиров, и у мушкетеров, по новой моде через плечо тянулась дорогая кожаная бандольера со свисающими с нее зарядными лядунками-картушами. Люди Рене и Бертье тоже выглядели молодцами: ни рваных ботинок, ни грязных рукавов стеганок. Ну а уж про людей ротмистра Брюнхвальда и говорить не приходилось. Их алебарды сверкали на свету, даже и намека на ржавчину не было. Ни на кирасах, ни на шлемах, ни на наплечниках и поручах, даже захоти он, и то не нашел бы ни единого желтого пятнышка. Да, Карл Брюнхвальд был прекрасный офицер. Господа из выезда тоже приготовились, кони у всех хорошо кормлены и чищены, гривы и хвосты вычесаны и даже заплетены по рыцарской моде. Даже молодой Гренер, который был совсем не богат, и тот гляделся хорошо. Видно, взял одежду напрокат у товарищей. Все офицеры в бело-голубых шарфах. Все господа из выезда в бело-голубых сюрко. Все сержанты с бело-голубыми лентами-бандами на левом плече. Также выбрали три самых красивых штандарта. Один, конечно, тот, что подарил кавалеру архиепископ. Это был главный и просто роскошный стяг. Два других не столь хороши, но еще новы и смотрелись совсем неплохо.

Волков был от увиденного в хорошем расположении духа и совсем забыл про домашние распри. А когда смотр окончился и пришла пора возвращаться домой, то вспомнил. И как вспомнил, так напросился на обед к Рене, сказав ему, что соскучился по сестре и племянницам. И сестра, и племянницы были рады видеть дядю, и он просидел у них дома, пока на дворе не начало смеркаться. И лишь потом они с Максимилианом поехали домой.

А дома за ужином Волков сидел за столом только с женой, Бригитт не пришла. И после ужина жена, как и в прошлый вечер, просила его спать в ее покоях. Он так и сделал, хотя хотелось ему спать в другой постели.

✥ ✥ ✥ ✥

Встали далеко до петухов, рассвет еще и не намечался, начали одеваться, завтракать. Служанки собирали госпожу в дорогу, с вечера ума не хватило приготовиться. Приходили господа офицеры с рапортами, говорили, что все готовы. А Волков поначалу не давал команды, думал вместе с ними поехать. Да какой там, жена совсем не готова, одно платье узко стало, она о том не ведала, на другом пятно, у третьего кружева не пришиты, кони в карету не впряжены. Мария впопыхах собирает в дорогу снедь. И ко всему этому нет никакой помощи от Бригитт — та уже собралась, вещи, платья, нижние юбки, еда и все другое, что надобно женщине, уже сложено в телегу. Там и перины, и одеяла, чтобы не мерзнуть в дальней дороге. И мерин уже в телегу впряжен, и возница ждет. И теперь она, одетая и причесанная, готовая к дороге, только шубу накинуть, с кривой улыбочкой смотрит, как Элеонора Августа, еще не причесанная, орет на девок домашних, которые не знают, где кружевной верх к ее платью.

Волков доспех еще не надел, только стеганку и кольчугу. В доспех он собирался облачиться перед городом, непосредственно перед шествием. В стеганке ему жарко в натопленной зале. Он сидел недовольный, смотрел на эту кутерьму, что творилась у него дома. Его жена бестолочь, к ведению хозяйства склонности никакой не имеет, это всем понятно, только зря ругает прислугу, то отдает, то отменяет приказание, порой сама не понимает, что ей нужно. Будь у него такой бестолковый офицер, так выгнал бы его сразу.

Кажется, его жена уже пережила боль от утраты любовника. И, кажется, смирилась с тем, что ей придется жить в ненавистном доме, ложась в постель с ненавистным человеком. И сейчас она была хоть и суетлива, хоть и глупа, но весьма бойка и слуг приводила в чувство и повиновение не хуже госпожи Ланге.

— Карл, — наконец велел Волков, — думаю, сборы еще продлятся, выступайте без меня, я вас догоню.

Брюнхвальд кивнул — он все понимал, — встал, вышел из дома на улицу. Он молодец, старая кираса начищена так, что иному зеркалу не уступит. Шлем под мышкой, меч на боку, весь собран, строг. Всегда хорош Карл Брюнхвальд, на него можно положиться.

Да, хорош, а вот госпожа Ланге кавалера раздражает. Кажется, ее забавляла вся та истеричная кутерьма с суетой и руганью, что устроила Элеонора Августа. И ведь слова не скажет, хотя знает, что кружева к платью после стирки лежат в большой корзине.

— Госпожа Ланге, — видя это, говорил Волков, — вы собираетесь ехать в карете госпожи Эшбахт?

— Куда уж мне, — с фальшивой покорностью отвечала Бригитт, — с меня и телеги довольно будет.

— Так не ждите нас, — сухо велел кавалер, — езжайте с ротмистром Брюнхвальдом.

— Как пожелаете, господин мой. — Она присела в низком книксене, после взяла шубку и пошла на двор.

Эта дрянь сказала «господин мой». Хотя в этом случае достаточно просто слова «господин». Слово «мой» в этой ситуации было не то чтобы фамильярным, скорее оно подчеркивало более высокий уровень отношений. Естественно, госпожа Эшбахт не могла этого не заметить. Она подняла глаза от платья, что рассматривала, поглядела в спину уходящей Бригитт, а потом и на господина Эшбахта, губы ее скривились. Взгляд жены словно обжег кавалера. И он понял: Элеонора Августа отошла от своего горя.

Он вздохнул. Он хотел выйти на улицу, потому что было ему жарко, но подумал, что жене почудится, что он пошел провожать Бригитт, и остался на месте. Так и сидел в своем кресле еще час, пока Элеонора Августа, урожденная фон Мален, а ныне госпожа фон Эшбахт, не оказалась готова ехать.

✥ ✥ ✥ ✥

Уже рассвело, когда их на дороге встретил отряд бравых горожан: шесть барабанщиков и четыре трубача с городским корпоралом. Одежда у них была празднична и ярка.

— Господин, — говорил усатый и немолодой уже корпорал, — до города отсюда меньше мили, он уже за поворотом, вас выйдут встречать важные люди из совета города и из консулата во главе с новым бургомистром, и сам епископ будет, лучше тут вам построиться и развернуть знамена.

Волков сел на табурет, что принес ему Увалень, стал облачаться в доспех. А тут прибежала одна из служанок жены.

— Господин, госпожа спрашивает: долго ли будем стоять?

— Отчего же она спрашивает?

Служанка вдруг наклонилась к его уху и зашептала:

— Госпоже надобно по нужде. Давно надобно. А вазу ночную взять забыли.

Волков поморщился, ему Максимилиан как раз пристегивал наплечник. И он так же тихо ответил служанке:

— Отведи госпожу в кусты.

— Госпожу в кусты? — удивилась служанка.

— В кусты, в кусты, кустов вокруг много.

Служанка не уходила, стояла, дура, над душой, лицо глупое, в растерянности.

— Скажи госпоже, чтобы сейчас шла; когда тронемся, когда шествие через город пойдет, ей точно некуда будет пойти, так как народ вокруг соберется, — уже с раздражением сказал кавалер.

Он говорил, а сам думал: разве же с Бригитт такое быть могло бы? Да никогда. Собирай она жену в дорогу, никогда ничего не забыла бы.

Вскоре доспех был надет. Да, этим подарком архиепископа мог гордиться любой, жалко закрывать его изысканные узоры даже самым красивым фальтроком. Тем не менее Волков надел поверх доспеха свой бело-голубой наряд с черным вороном, сжимающим факел. Поверх фальтрока поместил серебряную цепь, подарок герцога. Подпоясался дорогим расшитым поясом, повязал свой драгоценный меч с золоченым эфесом, сел на своего самого дорогого коня. Подшлемник решил не надевать, не так уж было и холодно. Ограничился легким калем, шлем взял под мышку. Два бравых сержанта с протазанами из людей Брюнхвальда встали перед его конем, барабанщики и трубачи построились впереди сержантов. Максимилиан — его конь был сразу за конем Волкова — развернул роскошное бело-голубое знамя, легкий нехолодный ветер с запада сразу подхватил красивое полотнище. За Максимилианом уже сидели в седлах фон Клаузевиц и Увалень, за ними другие господа из выезда, а за ними уже и офицеры на конях и солдаты. Все ждали сигнала, чтобы начать. Волков повернул коня, чтобы убедиться, что все готовы, и уже было поднял руку, чтобы отдать команду, как увидал девку-служанку. Девка, вся запыхавшаяся, бежала к нему и махала рукой. Она обегала солдат, офицеров, господ из выезда, а те удивленно смотрели на нее, не понимая, что ей нужно. Наконец, она добежала до кавалера и сказала так громко, что слышали все, кто был вокруг:

— Господин, господин, госпожа просит, чтобы вы пока не шли, постояли еще.

Волков скривился от раздражения, но стеснялся спросить, отчего госпоже так угодно. А служанка пояснила так же громко:

— Госпожа решилась сходить до кустов и просит без нее не трогаться.

Кавалеру страшно не хотелось смотреть, как тайком усмехаются его люди и даже городские барабанщики, что стояли в строю последними перед ним и, конечно, слышали, что говорит девка. Он опустил уже поднятую руку и отвернулся.

⠀⠀