После мессы все стали выходить на площадь, важные городские господа шли кланяться к Волкову. Бургомистр и епископ, а также госпожа Эшбахт стояли рядом с ним. Отец Теодор, чуть позади, представлял ему городских господ, многих из которых кавалер уже знал, а кое-кому был и денег должен. Помнил он и Фейлингов. Как раз это семейство шло к нему здороваться. Двое юношей из этого дома, что состояли при нем, были сейчас при семье. Волков чуть повернул голову и негромко спросил бургомистра:

— А как зовут Фейлинга?

— Фердинанд, — так же негромко отвечал бургомистр.

Вот он-то и нужен был Волкову. Фердинанд Фейлинг и весь его дом должны были стать союзниками кавалера в Малене. Вторыми после святого отца Теодора. Волков при приближении Фердинанда Фейлинга протянул ему обе руки, как другу старому и сердечному. Фердинанд хотел ему кланяться, но кавалер притянул его к себе и обнял.

— Рад видеть вас, друг мой, — говорил Волков.

— И я… И мы… — Фейлинг даже растерялся от такой ласки. — Вот, всей семьей решили засвидетельствовать почтение. Это моя жена Изабелла.

— Госпожа Эшбахт, — скромно представил свою супругу кавалер.

Дамы улыбались, приседали в книксенах, однако Элеонора Августа делала это вежливо, но снисходительно: все-таки она дочь графа.

— Рад сообщить вам, друг мой, что очень доволен вашими сыновьями Куртом и Эрнстом.

— То мои племянники, — поправил Фейлинг.

— Ах вот как!

— Но любимые, любимые племянники, — заверил дядя молодых людей. — Такие любимые, что иной раз люблю их больше, чем собственных сыновей.

Все поняли, что это господин Фейлинг так шутит. Все засмеялись. И как ни хотелось Волкову продолжить разговор с Фейлингом, но к нему уже шли другие важные люди здороваться.

Раскланявшись с очередной влиятельной семьей Малена, Волков, все еще думая о нужной для него встрече с Фейлингом, снова повернулся к бургомистру:

— А во сколько закончатся праздники?

— Завтра закончатся, — сообщил ему господин Виллегунд.

— Завтра? — удивился кавалер.

— Завтра, завтра, — повторил бургомистр, — сегодня у нас будет рождественский обед, а завтра пир в вашу честь, смотр городского ополчения и бал.

— Ах вот как.

Волков сразу стал подсчитывать, во сколько ему обойдется постой и прокорм солдат, офицеров и господ из выезда. Он продолжал улыбаться и кланялся очередным важным горожанам, хотя ему хотелось скривиться. А бургомистр, словно прочтя его мысли, прошептал ему:

— Не извольте беспокоиться, господин кавалер, солдат ваших мы разместим в городских казармах, на то уже даны распоряжения, а господа офицеры получат приглашения на ночлег от лучших домов города. Очень рассчитываю на то, что вы и ваша досточтимая супруга согласитесь принять мое приглашение.

С одной стороны, это было приятно, но с другой… Волков не хотел оставаться один, без солдат или хотя бы офицеров. Кто знает, что у этих горожан на уме. Он покосился на епископа, это был единственный человек, которому кавалер доверял всецело. И старый умный поп сразу понял его взгляд и сказал бургомистру:

— Сын мой, на правах духовника господина Эшбахта прошу вас уступить мне право быть гостеприимным хозяином.

— Прошу простить меня, господин Виллегунд, — продолжил Волков, — но я очень скучаю по наставлениям святого отца и давно хотел поговорить о делах духовных.

Виллегунд безропотно поклонился. На том разговор и закончился бы, не вступи в него Элеонора Августа:

— Отчего же нам, как бездомным бродягам, искать чужого крова, когда у нас тут есть свой большой дом, где все ваши офицеры смогут разместиться?

— То не мой дом, — произнес кавалер сдержанно, — то дом вашего отца.

Ночевать в доме, хозяин которого твой откровенный недруг, ему совсем не хотелось.

— Как пожелаете, муж мой, — с несвойственным для нее смирением произнесла Элеонора Августа.

Они еще долго здоровались с городскими нобилями, прежде чем все закончилось и все господа под все тот же шум направились в городскую ратушу. Пошли пешком, даже епископ шел сам, хоть на брусчатке кое-где был лед. Слава богу, ратуша располагалась совсем рядом.

На рождественском обеде было весело. На верхних лавках разместились музыканты, стали играть веселую музыку. Ратушу, хоть и была она велика, протопили, дров не жалея, и шубы тут уже не требовались. Хоть и святой праздник, но дамы незамужние блистали открытыми плечами, непокрытыми и распущенными волосами и прозрачными нижними сорочками, что не были прикрыты лифами платьев. Элеонора Августа кривилась от такой распущенности городских девиц, а Волкову и другим мужчинам все нравилось. Он сидел за главным столом, по правую руку от епископа. Справа от него разместилась жена, за женой сидел бургомистр, далее члены городского совета с женами, главы гильдий и коммун. Все остальные расположились за другими столами. Народу важного тут было не менее двух сотен человек.

Блюда подавались самые изысканные — куропатки, жаренные с медом, и целиком зажаренные молодые свиньи, присыпанные сушеными сливами и абрикосами, буженина и окорока, к которым приносили острые соусы. Ко всему этому жирные, сладкие, желтые, на сливочном масле, хлеба.

Вино лилось ручьями. Прямо тут же, за спинками кресел первых господ города, слуги проламывали бочки, разливали вино по кувшинам и сразу разносили его по столам. Денег на пир городской совет не пожалел. А ведь завтра еще продолжение. Волков ел и пил с удовольствием и с удивлением замечал, что и жена его, которая обычно в еде и питье весьма придирчива, тоже угощалась с удовольствием. Особенно уделяла внимание медовым куропаткам. Да, она изменилась за последнее время, изменилась.

А тут бургомистр встал, подошел к креслу Волкова и негромко заговорил:

— Кавалер, город решил сделать вам подарок, но все никак совет не мог решить, какой. Одни говорят, что вам к лицу будет конь, самый что ни на есть лучший в графстве, другие — что золотая цепь с гербом города. Так и не пришли к согласию. Что пришлось бы вам по сердцу?

«Конь за двести талеров или цепь за триста? Конечно, цепь, а лучше двадцать бочек пороху или и вовсе серебро». В его положении нет ничего лучше денег, хотя порох, будь он неладен из-за своей дороговизны, тоже пришелся бы кстати.

— Что ж, конь для любого рыцаря лучший подарок, — скромно отвечал Волков.

Бургомистр поклонился и ушел говорить с другими горожанами. А кавалер случайно повернул голову налево и заметил за одним из столов ее. Бригитт была прекрасна. Так прекрасна, что даже самые юные и свежие девы города, коим едва исполнилось шестнадцать, не были так красивы и свежи, как эта двадцатишестилетняя женщина. Она, как и прочие незамужние девы, не собиралась прятать свои медные волосы, не собрала она их и в прическу, так и струились они по ее плечам и спине непослушными пружинами. А точеное лицо, чуть покрасневшее от вина, так и сияло женскою притягательною силой. Той силой, что так и тянет мужчин прикоснуться к такому лицу губами. Была она вызывающе хороша, и плохо то, что по левую руку от нее сидел молодой красавец фон Клаузевиц. Справа, конечно, разместился Брюнхвальд, это могло бы кавалера успокоить, но Карл совсем не уделял внимания красавице, а больше интересовался молодой свининой. Бригитт что-то говорила ему, а старый солдафон лишь кивал, кажется, даже и не прислушиваясь к ее словам. Этот грубый болван никогда не был излишне галантным. Волков стал бы беспокоиться, но его немного успокаивал вид молодого рыцаря. Фон Клаузевиц сидел с каменным лицом, в разговоре Бригитт и Брюнхвальда участия не принимал никакого. Он даже не ел толком. Но все равно Волков чувствовал беспокойство. То было беспокойство старого мужа, имеющего молодую жену. Да, он был высок и широк в плечах. Но зато был хром, и его левая рука уже совсем не так хороша, как в молодости. Да, он знаменит и в его честь дают пиры. Но его лицо было изрезано мелкими шрамами, а на лбу и вовсе шрам большой, и от правого уха осталось чуть больше половины, на голове белел пробором длинный шрам, его шея была изуродована. Да уж, на фоне фон Клаузевица, Максимилиана или молодого Гренера он выглядел весьма отталкивающе. Впрочем, Волков не видел людей, что провели полжизни в войнах и выглядели бы лучше, чем он. Кого ни возьми, хоть Брюнхвальда, хоть Рене, хоть Роху, на всех на них войны и походы оставили свой след. В отличие от них, между прочим, у него хотя бы все пальцы и все зубы. И все ноги! Он усмехнулся, найдя глазами Роху. Тот радостно наливался вином, сидя перед целой тарелкой всяких яств. Но как раз еда-то кавалера и не волновала, его волновали молодые красавцы, что были близки к его дому, а значит, близки и к его Бригитт.

Он подозвал одного из лакеев и велел пригласить к себе Максимилиана, указав на того пальцем. Вскоре Максимилиан пришел, и Волков сказал ему:

— Передайте госпоже Ланге, что сегодня мы будем ночевать в доме епископа.

— Да, кавалер. Быть ли мне с вами?

— А вас разве не пригласили в гости местные господа?

— Нас с Увальнем пригласили братья Фейлинги ночевать у них. Я слышал, что и Гренеров, и фон Клаузевица пригласили другие господа.

— Вот и ночуйте там, а утром чтобы все собрались у дома епископа.

— Понял, я передам госпоже Ланге ваше пожелание.

Волков чуть подумал и сказал:

— Пусть Увалень проводит ее.

Все равно волнение не покидало кавалера. И епископ, и жена к нему обращались с разными словами, он слушал их вполуха, даже кивал, соглашаясь, но сам то и дело бросал взгляд на Бригитт и осуждал ее легкое поведение и особенно ее вид. Слишком уж она была откровенна в виде своем. Зачем же так волосы распускать? К чему это? Забыла, что ли, что она представляет его дом? Так и досидел он до конца обеда, думая уже не про дом Фейлингов, который надо было сделать союзником, а все больше про госпожу Ланге, о том, что она нескромна и слишком много внимания себе берет и что платье у нее чересчур ярко. Эти мысли подпортили Волкову настроение от радостного праздника.

После обеда, когда он с госпожой Эшбахт поехал в дом епископа, туда же прибыл по приглашению и бургомистр Виллегунд. Так и сидели они вчетвером. Поначалу и госпожа Эшбахт находилась с ними, но как услышала она их речи и о чем говорят мужчины, так попрощалась и пошла в спальню. А они за вином и продолжили.

— Не буду лукавить, господин кавалер, — говорил бургомистр, — ни в ком город Мален так не нуждается, как в опытном и славном военачальнике. Помним мы, как за последние десять лет дважды сюда приходили горцы, глумились и издевались. Один раз с трудом мы отбились, за стенами отсиделись, а второй раз так и откупаться пришлось с большою тяжестью и позором. Никогда на памяти моей не было в наших землях воина, подобного вам, да и у курфюрста не было таких.

Волков кивал и благодарил бургомистра, а тот от вина, что ли, вдруг еще более смелые речи стал говорить:

— Земельная знать все больше наглеет, вся эта родовая деревенщина хочет себе все большего. Конечно, слыхали вы, кавалер, что молодой граф все земли, что восточнее Малена, алчет себе, полагая, что старые роды города владеют ими беззаконно.

— Что-то о том слышал, — с видимой отстраненностью отвечал Волков, хотя сам в душе радовался такому раздору между молодым графом и городом. — Спор тот, кажется, древний.

— Древний, — подтвердил епископ. — И город не хочет ему уступать, так как уже давно владеет восточной дорогой и всеми землями окрест нее.

— А чью же сторону примет герцог в этом споре? — сразу спросил Волков.

— Конечно же, сторону своих родственников. Мален — главная его опора и поддержка тут, на юге его земли, — сказал епископ.

— Так и будет, — согласился с ним бургомистр. — Нас герцог бесконечно обременяет своими просьбами и пожеланиями, словно город Мален его податной мужик, а родовую земельную знать графства он и войной не беспокоит. Когда они в последний раз воевали за его высочество? Они уже и не помнят, как воевать, уже и в доспехи не влезут, если придется.

— А вы слышали, бургомистр, — заговорил опять епископ, — что господина Эшбахта они звали на дворянский суд?

— Конечно, — оживился тот, — об этом три дня у нас все говорили. Как осмелились и, главное, за что? За то, что человек на честном поединке отстаивал честь своей жены! Это просто возмутительно!

— Думаю, что городу нужно укрепить свои связи с господином Эшбахтом, — задумчиво произнес отец Теодор. — Думаю, и кавалеру, и городу то пойдет на пользу.

— Господа из города уже говорили со мной о дороге, что надобно построить между городом и моим поместьем, — вспомнил Волков.

— Мудро, — согласно кивал бургомистр. — Я подниму этот вопрос на совете, что будет в январе.

— Да, мудро, но этого мало, — покачал головой епископ. — Нужны более прочные связи. Узы кровные.

— Именно, именно, — соглашался господин Виллегунд. — Кавалер, а есть ли у вас дети брачного возраста?

— Нет, — чуть помедлив, отвечал Волков.

— Но у вас есть племянница, — напомнил епископ, откуда он только все знал, — кажется у нее уже была кровь?

— Кажется, была, — отвечал Волков, удивляясь изощренности старого попа.

— Вот и прекрасно, а у Фердинанда Фейлинга, что ведет тяжбу с графом из-за Хлидена, всех восточных холмов и всей восточной дороги, третьему сыну уже пятнадцать. Вот и партия для вашей племянницы, — продолжал отец Теодор.

— Какая прекрасная идея! — воскликнул бургомистр. — Завтра же поговорю с Фейлингами. Уверен, что они не откажут себе в удовольствии завести столь сильного родственника. А уж как будет злиться граф!

— Вот и прекрасно, — произнес епископ, — значит, у нас с вами, господа, два дела: брак между Фейлингами и Эшбахтами и дорога.

— Надеюсь, я все это устрою, — обещал бургомистр.

— Да благословит вас Господь, сын мой. — Отец Теодор перекрестил его. — А теперь, господа, прошу вас простить меня, но годы берут свое, пора мне на покой.

— Конечно-конечно, — говорил бургомистр, вставая из кресла.

— Разумеется, святой отец. — Волков тоже поднялся.

— А вы, кавалер, останьтесь на минуту, — задержал его епископ.

Когда бургомистр вышел, отец Теодор позвал слугу, чтобы начать раздеваться, сам же не торопясь, как бы рассуждая, начал говорить:

— Не верите бургомистру? Не захотели ночевать в его доме? Мудро. Это мудро. Не верьте ни единому его слову и словам Фейлинга не верьте. Сейчас вы городу нужны много больше, чем город вам. Герцог зол на город еще с прошлой войны, злится на вечную их жадность, а за то, что город не дал солдат против вас, злится еще больше, и он думает отменить торговые преференции для города Малена. А граф желает вернуть то, что, по чести говоря, всегда и принадлежало графам. Сто лет назад Хлиден и вся восточная дорога были частью графского домена, пока город не забрал за мнимый долг все те земли. Городу нужен полководец. И не для войны, скорее для торга и для того, чтобы показать вас всем остальным. Но как только все утрясется, они предадут вас, как и всех прочих и во все времена; как только герцог поманит их преференциями в торговле, так и забудут о вас сразу. Разрешение торговать во всех пределах Ребенрее, и в Хоккенхайме, и в Фёренбурге, и в Вильбурге, очень, очень важно для них.

— Так что же, мне не отдавать племянницу за сына Фейлинга? — Волков был откровенно растерян.

— Почему же! Обязательно, обязательно отдавайте. Заводите как можно больше родни. Привязывайте их к себе браками, торговлей, дорогами, общими предприятиями. И дорогу мы построим, уж я тоже позабочусь об этом. Но имейте в виду: доверять этим господам нельзя. Для них вы не горожанин, пока не станете тут жить постоянно. И запомните главное: они будут целовать вам руки и осыпать серебром, пока вы сильны, скорее всего, они даже не отважатся вас в открытую предать, пока вы побеждаете и пока за вами стоит хоть сотня добрых людей. Но, как только вы проиграете сражение, хоть одно, они к вам переменятся, проиграете войну и ослабнете — тут же эти же люди, что сегодня вам кланялись, постановят на городском совете при тайном голосовании, что вас надобно схватить по возможности и выдать герцогу. А за долг ваш они заберут все, что только смогут. И они так и поступят, чтобы только он не отнимал у них торговых привилегий. Так что, если вы проиграете и вам нужно будет укрыться, не вздумайте ехать в Мален, бегите в Ланн.

— Я знал, что мне нельзя проигрывать, — сказал Волков задумчиво.

— Только победы, сын мой, только победы. Пока вы побеждаете, вы в безопасности.

— Пока я побеждаю, я в безопасности, — повторял кавалер, идя по темному коридору в поисках своих покоев. — Тут поп прав.

Он добрался до своих покоев и остановился. Там было тихо, и из-под двери не выбивалось ни лучика света. Жена, видно, уже спала. Он чуть постоял и раздумал заходить, а, взяв со стены небольшую лампу, пошел по коридору. Он попробовал одну дверь — заперта. Попробовал другую — тоже заперта. А тут у него за спиной появилась тень.

— Черт тебя разорви! — зарычал кавалер, вздрогнув от неожиданности и чуть не уронив лампу.

— Господи-господи, — закрестилась баба, — к чему же сатану поминать, авось не в кабаке.

Волков поднял огонь повыше, присмотрелся — то была старая монахиня.

— Простите, сестра.

— Ваши покои там, супруга ваша там уже давно. — Старуха указала ему на конец коридора.

Нет, он явно искал не того.

— А со мною в свите была женщина. — Он немного стеснялся. — Такая рыжая.

Старая монахиня молча указала на следующую по коридору дверь, и жест ее был полон едкой укоризны. Указала и пошла по коридору прочь. Волков направился к двери, из-под которой пробивался свет, дождался, пока монахиня удалится, и лишь после этого негромко постучал.

— Кто там? — донесся испуганный и такой знакомый голос.

— Госпожа моя, откройте, это я, — тихо сказал Волков.

— К чему это? — послышался из-за двери наглый вопрос.

— Откройте, я скучал по вам.

— К жене идите, — донеслось из-за двери. — Я спать собралась.

— Бригитт, прошу вас, откройте, не заставляйте меня торчать под дверью.

Звякнул маленький засов на двери, и та без скрипа раскрылась. Волков вошел и увидел ее, она стояла перед ним в одной нижней рубашке, и та рубашка была так тонка и прозрачна, что через нее был виден весь прекрасный стан Бригитт и темнели через полотно соски и пятно внизу живота. Сама же она расчесывала свои удивительные волосы и смотрела на него с показным удивлением.

— Что вам, господин? Ночь уже, как бы жена вас искать не стала.

Он поставил лампу на комод и хотел обхватить красавицу, прижать к себе, но она вдруг оттолкнула его руки, схватила его лампу, отдала ему ее обратно и стала его теснить к двери.

— В чем дело, госпожа моя? — искренне удивлялся кавалер.

— К жене, к жене идите, раз она в доме повелевает, то я ссориться с ней не хочу. Как повелит она вам спать у меня, так приходите. А без ее разрешения никак.

— Что за глупости, что вы несете? — начинал злиться Волков. — Вы мне дороги, а жена — это… это для долга супружеского.

— Ах, для долга! — Она тут стала его ручками своими в грудь пихать, откуда только силы взялись, так и дотолкала до двери. — А у меня от мужицкой телеги все бока болят, чай, не в карете ехала, не могу вас принять сегодня. А жена ваша в карете ехала, вот пусть вас и принимает.

И вытолкала его за дверь, захлопнула ее и заперла на засов.

— Какова дура! — возмущался кавалер.

Он хотел уже своим огромным кулаком ударить в дверь, да побоялся, что шум поднимет на ноги всех вокруг. И пошел к жене. И ему казалось, что за дверью эта дрянь смеется над ним. И от этого он злился еще сильнее.

⠀⠀