И эта поездка ничего не дала. Странно это было видеть, но в мирное время и посреди дня ворота замка были заперты. Волков требовал к себе человека, кто скажет ему, что с бароном, и опять с ним говорил родственник. Даже не вышел, а кричал кавалеру с верхней площадки башни при воротах, откуда обычно лучники или арбалетчики кидают стрелы и болты.

— Нет, господин Эшбахт, увидеть вы его не сможете, господин барон еще не в себе, все еще страдает от раны! — словно простолюдин, кричал господин Верлингер, унылый и немолодой господин, кажется, дядя барона.

И Волкову, как простолюдину, приходилось орать ему в ответ:

— Есть ли улучшение, нет ли жара у господина барона? Не гниет ли плоть вокруг раны?

— Жар почти не спадает, — чуть помедлив, отвечал господин Верлингер. — Доктор все время кладет ему полотенца мокрые и лед.

«Мокрые полотенца и лед? Барон целую неделю не приходит в себя? Что за глупости». Волков и в первый раз сомневался в словах почтенного господина, а теперь и вовсе не верил ни единому его слову.

— Господин Верлингер, у меня была дюжина ран, никак не меньше, не соизволите ли вы позвать доктора, я хочу от него послушать, как протекает хворь, я кое-что понимаю в ранениях.

На башне опять повисла тишина, и была она похожа на тишину замешательства, словно господин Верлингер не знал, что на эту просьбу ответить. Он даже исчез за зубцом башни, но, видя, что докучающий ему гость не уезжает, наконец, появился и крикнул:

— Сие абсолютно невозможно, доктор не отходит от постели больного.

— И спит у нее, что ли? — негромко самому себе сказал кавалер.

— До свидания, господин Эшбахт! — орал с башни почтенный господин, которому явно не терпелось закончить разговор.

— До свидания, господин Верлингер! — прокричал Волков напоследок.

✥ ✥ ✥ ✥

Вернулся он домой замерзшим, голодным, усталым. Помимо того, с болью в ноге. И больше всего его злило то, что вся эта затея оказалась пустой. Упрямый Верлингер был не хуже всякого другого привратника: и в замок не пускал, и не говорил ничего.

А на пороге кавалера встречала Бригитт, вся цветущая в своей молодой красоте. Так свежа она была сегодня, что никто бы не дал ей ее двадцати шести лет. Госпожа Ланге брала сама его шубу и берет, не давая дворовой девке помочь, той достались всего лишь перчатки, а Бригитт что-то щебетала, счастливая и красивая необыкновенно, а он был хмур, глядел на нее и в первый раз подумал о том, что уж слишком она прихорашивается. К чему быть такой пригожей, когда вокруг столько молодых красавцев, как фон Клаузевиц, и Максимилиан, и даже Гренер-младший? Зачем бередить им сердца и распалять кровь? Но ничего ей говорить не стал. Разве скажешь, если она так хороша сегодня и в таком хорошем расположении духа.

Госпоже Ланге он ничего не сказал бы, но почему-то еще перед домом попрощался с фон Клаузевицем, вопреки своему обычаю, не звав ни его, ни Максимилиана, ни Увальня на ужин.

Хмурый и задумчивый, Волков велел поставить свое кресло к камину, сел и положил меч и просил дворовую девку снять с него сапоги и принести туфли. Госпожа Ланге на кухне хлопотала с ужином, уже спустилась сверху и жена с неизменным рукоделием. А он все думал и думал о том, что никак не может повидать барона, и это казалось ему странным. И повидать барона он очень хотел, хоть раненого, хоть мертвого. А тут жена отрывает глаза от шитья и говорит ему:

— Отчего вы сестру в гости никогда не зовете?

Вот уж чего не ожидал кавалер от жены, так это подобных вопросов. Никогда за ней не водилось особой любви к его сестре и ее детям. Поначалу он даже и не поверил, что правильно понял сказанное.

— Ну так что, позовете сестру на обед? Пусть будет к нам в гости, и пусть дети ее придут, — продолжала Элеонора Августа, видя, что муж не отвечает.

— Зачем вам это? — удивленно спросил Волков.

— От скуки. Мне даже и поговорить в доме не с кем, с одной Марией говорю, у госпожи Ланге все хлопоты и хлопоты, поп наш, и тот заходит только раз в неделю, вы в делах да войнах нескончаемых, так пусть, что ли, ваша сестра приходит.

— Так сами и позовите, — сказал кавалер, все еще удивляясь поведению жены.

— Позову, — кивнула Элеонора Августа. — А еще хочу знать, когда наш архитектор достроит церковь?

И опять Волков смотрел на жену удивленно: уж не затевает ли чего?

— Хочу к обедням ходить, — продолжала жена, снова берясь за рукоделие, — и причащаться как положено, исповедоваться в исповедальне, а не впопыхах, на скорую руку, как делает наш отец Семион, и не за нашим столом.

У церкви уже стояли стены, а те деньги, что кавалер дал на крышу, они с монахом решили потратить на часовню, что построили в честь невинно убиенного зверем брата Бенедикта. Как водится, собранных на часовню денег не хватило, и деньги церкви пошли на окончание строительства часовни. Кавалер ничего, совсем ничего не взял себе после победы над горцами, все отдал солдатам и офицерам. И сейчас, чтобы закончить церковь, ему нужно было тратить свое золото, которого и так оставалось немного, или залезть в то золото, что он взял у купцов. И то и другое было совсем не хорошо. Но он прекрасно понимал, что церковь нужно было достраивать, поэтому обещал:

— После Рождества Святого возьмусь за церковь.

— Да уж постарайтесь, а то мало того что живу в захолустье, живу в крестьянском доме, так еще и церкви рядом нет, помолиться негде, — говорила жена, продолжая рукоделие.

Опять, опять эта дочь графа упрекала его, что не такова у нее жизнь, как она хотела. Что ни балов, ни пиров, ни приемов у нее нет, что с любовником ее так круто обошелся, что другие соискатели расположения замужних дам не скоро подумают о ней. Кавалер искоса посмотрел на жену: мало было ему боли в ноге, так еще и это. Он снова отвернулся к огню и велел звать к себе Сыча.

Сыч явился на удивление скоро. Был трезв и серьезен. Он после тюрьмы был все время серьезен и почти всегда трезв.

— Что, экселенц?

— Не дает мне покоя этот барон, — негромко начал Волков.

— Я слыхал, вы ездили к нему сегодня.

— Ездил, и опять впустую. Этот чертов его родственник даже на двор замка меня не пустил. Говорит, болен барон, без памяти лежит который день.

— Думаете, врет? Скрывает что-то?

— Думаю, — кивнул кавалер, — но думами сыт не будешь. Ты займись-ка этим. Выясни, что с бароном.

Сыч поглядел в огонь, подумал и заговорил:

— Шубу вы мне хорошую подарили, не по росту, конечно, но теплую. Думаю, возьму с собой Ежа, возьму у вас телегу, крытую и с хорошим мерином, поеду в Мален, куплю тесьмы, лент, платков да пряников. А оттуда поеду в земли барона, поторгую, послушаю, что говорят мужики. Может, в замок меня пустят, может, доктора увижу. Думаю, что мое лицо в тех местах никто не знает.

Волкову эта идея очень понравилась.

— Хорошо придумал. Так и делай.

— На товары да нам с Ежом на прокорм понадобится серебришко… — добавил Фриц Ламме.

Волков смотрел на него, ждал, пока тот назовет сумму.

— На товары, думаю, десять монет надобно, да нам с Ежом еще пяток.

— Десяти будет довольно, — сухо ответил Волков.

— Маловато, — покачал головой Сыч.

— Довольно будет! — начал злиться кавалер. — Мне церковь достраивать не на что. Все деньги, что мошенник Семион взял у епископа на церковь, уже потрачены. Теперь мне из своих ее заканчивать.

— Хорошо, экселенц, десять так десять, — согласился Сыч. — Авось не пропадем.

Ужин уже подали, и нога, согревшись, уже не так болела, и жена была не зла, как обычно, а Бригитт так и вовсе весела и за столом не умолкала:

— Ленты сегодня лучшим вашим сержантам меряла.

— Ленты девицы носят, — поправил ее Волков. — Сержанты носят нарукавные банды, чтобы в бою и в строю сразу сержанта было видно.

— Да-да, банды примеряла, и они хороши, краски ярки, материи прочны, но вот у сержантов ваших одежда грязна очень, видно, они ее не стирают совсем.

— И в походе не до чистоты, а уж в бою так и вовсе, — пояснил кавалер.

— Так то в войне, а мы на ход собираемся, весь город придет на нас смотреть, — заметила Бригитт и с аппетитом принялась за куриный бок, жаренный с чесноком.

И вот в этом она права.

— Велю одежду стирать и мыть, доспех всем велю чистить, — кивнул Волков, тоже с удовольствием поедая курицу.

Ни он, ни Бригитт не видели, как к их разговору вдруг стала прислушиваться госпожа Эшбахт. Обычно ко всему безучастная, за столом молчаливая, а тут вдруг заинтересовалась.

— Велите, велите, а то шествие уже через два дня, — заметила госпожа Ланге.

Элеонора Августа оторвалась от трапезы, посмотрела на мужа, но спросила у Бригитт:

— И что это за шествие вы устраиваете?

— То не мы устраиваем, — ответила Бригитт довольно, словно хвастаясь. — То город в честь победы нашего господина над горцами просит его быть с шествием на Рождество. Город сам оплатит нам барабанщиков и трубачей, а мы будем шествовать от южных ворот до кафедрала, где епископ станет читать рождественскую мессу.

Волков вздохнул, понимая, что зря Бригитт болтает так много. И как в воду глядел, жена вдруг положила кусочек курицы, что держала в пальчиках, в тарелку, посмотрела на Волкова, и во взгляде ее читались удивление и даже обида.

— Господин мой, отчего же вы не говорили мне, что город просил вас провести шествие? Почему же я ничего не знаю о вашем шествии?

Волков сам удивляется, в свою очередь. И он, и его господа офицеры, и Бригитт неоднократно говорили об этом, тут же, в этой зале, за этим столом, в присутствии госпожи Эшбахт. Как она могла не слышать их разговор? И пока он удивлялся и думал, что ему ответить, встряла Бригитт:

— Так это оттого, что вам славные дела господина нашего неинтересны.

О господи, уж лучше бы она молчала. Элеонора Августа напряглась, вытянулась, выпрямила спину и стала нервно вытирать полотенцем жирные пальчики, не отводя ледяного взгляда от госпожи Ланге. А потом, все еще глядя на Бригитт, проговорила твердо, явно адресуя слова только Волкову:

— Желаю на шествии при вас быть и на мессе праздничной у епископа при вас быть, как жене положено.

— Хорошо, — поспешно согласился Волков, пока Бригитт еще чего не сказала.

Но Бригитт и не думала замолкать:

— Да к чему вам это? Хочется вам таскаться по холоду? Сидели бы уж дома.

Тут Элеонора Августа вытерла руки, отбросила полотенце, встала и, так же глядя на Бригитт, обратилась к Волкову:

— На шествие я поеду, хочу мессу епископа слушать и при муже своем сидеть. — Она помолчала и добавила победно: — Господин мой, прошу вас нынче ночью спать в моих покоях. Устала я одна спать, словно незамужняя какая. — И, выйдя из-за стола, направилась к лестнице, что вела на второй этаж.

Волков молчал, знать не знал он, как ему быть в этой ситуации. Что сделать? Что сказать? Бригитт же покраснела от злобы, так была зла, что стала не так хороша, как обычно, так зла, что ногти на пальчиках, что стакан сжимали, побелели.

⠀⠀