Сыч уже утром был в зале, ждал его с письмом от графини. Сразу, не повелев нести завтрак, он схватил письмо. Нет, он не тешил себя надеждами, что Брунхильда раскроет ему тайны и расскажет, отчего молодой граф затеял дело против него. Кавалер прекрасно понимал, что графиня будет последней, кто узнает о тайнах молодого графа, но, как он и ожидал, кое-что в письме ее стало для него интересным.

Кроме все тех же жалоб на обиды и притеснения, в письме она писала про мужа — и писала, что тот стал хвор, что нужду ему стало справлять тяжко, что легкая нужда вызывает у него боль и кровь, что ночью он на спине спать не может, что худеет (это Волков и сам видел), и что в пояснице у него часты прострелы такие, что он от них плачет, и что глаза графа совсем стали плохи. В общем, со слов доктора, графу до Божьего суда оставался год, не более.

Волков отложил письмо. Ему не стало ясно, почему граф затеял дело, но стало ясно, что в замке графа, да и во всем графстве всеми делами заправляет уже молодой граф Теодор Иоганн. И с этим в дальнейшем придется мириться. И еще кое-что писала графиня, то, что поначалу не показалось кавалеру важным. Она писала, что уже два месяца в замке все только и говорят о раздоре с домом Фейлингов из Малена. Сути она не ведала, но писала, что раздор тот крепок и все в замке говорят, что если суд курфюрста не даст нужного решения, то, может, дело станет и кровопролитным.

«Фейлинги, Фейлинги, а ведь при мне состоят двое из этой фамилии».

— Максимилиан, — позвал он.

— Да, кавалер, — отозвался юноша.

— После завтрака просите господ Курта и Эрнста Фейлингов ко мне.

— Как пожелаете, кавалер, — ответил молодой человек и вышел.

Волков взглянул на Сыча.

— С Брунхильдой ты не виделся?

— Нет, экселенц, в замок мне соваться опасно, я же бывал там с вами, узнает еще кто.

Волков понимающе кивал. А Фриц Ламме продолжал:

— Я познакомился в трактире с конюхом из графской конюшни, он вхож в замок и в покои господ. Мужичонка жаден, будет нам помогать за мелкое серебро. А еще я поговорил с пажом нашей Брунхильды. Он приносил ответ.

— Ну и?..

— Кажется, сопляк ей верен. Волнуется за нее.

Волков опять кивнул.

— И сдается мне, что он ее имеет, — продолжал Сыч.

Кавалер удивленно уставился на него.

— А что, муж у нее совсем никуда не годен, а она молода, еще и хороша собой. Кто же не соблазнится?

— Она же беременная, — сомневался Волков.

— И что? Мой папаша брал мою мамашу до дня родов, и ничего, все мои братья и сестры были один к одному, как огурцы. А ежели вам не нравится брюхо беременной бабы, так поставьте ее на колени, зад-то ее от беременности не поменяется.

Волкову все это слушать не хотелось, он махнул на Сыча рукой: ступай. Сыч пошел к двери, а кавалер его окликнул:

— Фриц.

— Да, экселенц.

— Спасибо тебе.

— Я потратил талер, экселенц, — только и ответил пройдоха.

Волков знал, что он врет, но спорить не стал.

✥ ✥ ✥ ✥

А госпожа Ланге просто сияла. Она и раньше была красива, а нынче утром и вовсе расцвела. Она стала ослепительна! И мила, и добра со всеми слугами, даже с Элеонорой Августой, которую недолюбливала, в это утро Бригитт была ласкова и спрашивала, как та спала. Проходя мимо кавалера, если была возможность, она касалась его рукой или — стоя рядом — бедром. Или вовсе, когда никто не видел, запускала свои тонкие пальцы ему в волосы. Когда пришли братья Фейлинги, так ему даже пришлось просить ее оставить их, так как она, встав рядом с его креслом, собиралась слушать их разговор.

На молодых господах бархат уже пообтрепался, да и сами они уже не те, что были прежде. Возраст их вряд ли изменился, все те же шестнадцать и четырнадцать лет им было, но выглядели они уже старше. И походы, и войны, и жизнь среди людей рыцарского и воинского звания уже наложили отпечаток на юношей — стали они серьезны и основательны.

Вина в доме кавалера после вчерашнего пира не осталось совсем, и Бригитт с утра посылала к трактирщику. Вино у того было мерзко, и драл за него он втридорога, а вот пиво его было сносно, и теперь перед братьями стояли большие тяжелые кружки, прилипающие к столу, в кружках было крепкое липкое пиво.

— И что же, господа, нравится вам ваша жизнь среди воинского сословия? — спросил кавалер у молодых людей. — Не тяжка ли, не скучна ли?

— Жизнь воинская вполне себе весела, кавалер, — важно отвечал Эрнст, старший из братьев.

— Вполне себе весела, — подтвердил совсем еще юный четырнадцатилетний Курт Фейлинг.

Мальчишки врали, Волков помнил, как они выглядели, когда он гонял свое войско по глине и кустам туда и обратно, заманивая горцев в нужное ему место. Он случайно видел их — на братьях лиц не было от усталости и уныния. Тогда все были уставшие, а эти так из седел едва не падали. Но ничего, не упали, не отстали. И теперь сидят хорохорятся.

— Как живется вам в доме с другими господами?

— Хорошо живется, хорошо, — заверил Эрнст Фейлинг. — Господа, что живут с нами, добры и благородны.

— Благородны? — спросил Волков для поддержания беседы.

— Благородны и веселы, — добавил молодой Фейлинг.

— И кто же из них самый веселый?

Братья переглянулись, и младший сказал:

— Так господин Гренер самый веселый.

— Да-да, — согласился с ним старший, — самый веселый среди нас господин Гренер, всегда всех смешит.

— И господин Максимилиан тоже весел?

— О нет. — Тут братья засмеялись. — Весел может быть кто угодно, даже кавалер фон Клаузевиц, но только не господин Максимилиан.

— Да, господин Максимилиан весьма строг, всегда следит за порядком и даже не дает нам спать, если мы забыли коней после езды почистить или напоить, — говорил Эрнст.

— Да-да, весьма строг, бывало, что он и с постели нас поднимал, когда мы забывали до ночи про коней, — подтвердил Курт.

— Это правильно, господа, за конем должно следить больше, чем за своей одеждой и своей красотой. И не всегда нужно полагаться на конюхов своих, в том подлости нет, что ты за своим конем сам смотришь. Лично я во множестве коней своих командиров чистил, — нравоучительно говорил кавалер. — Ибо от коня часто будет зависеть ваша жизнь в бою. Я рад, что господин Максимилиан с вами строг.

Юноши все понимали, они соглашались, кивая головами.

— Вы пейте пиво, господа, — продолжал разговор Волков.

Братья Фейлинги брали большие кружки, младшему, Курту, так пришлось поднимать свою двумя руками, чтобы сделать глоток.

— А господин Увалень вам не докучает?

— Нет-нет, мы его любим, он добр и очень могуч, — сказал Эрнст.

— Да. Добр, но много ест и сильно храпит, но все равно мы его любим, — говорил младший. — И еще мы любим кавалера фон Клаузевица.

— Да, его тоже любим, он учит нас фехтовать.

— Господин Георг — лучший фехтовальщик. И не жалеет времени на то, чтобы учить нас, — добавлял Эрнст воодушевленно.

После того как вчера на встрече весь пыл слетел с тех храбрых господ, когда Клаузевиц сказал, что примет вызов вместо Волкова, слова молодых братьев вовсе не казались ему пустым детским восхищением. Волков, кстати, еще собирался поговорить об этом его поступке с молодым рыцарем, вчера от радости ему было не до того.

— Я рад, господа, что вам все нравится, а теперь я хотел бы побеседовать о другом.

— О чем же, кавалер? — спросил Эрнст, причем оба юноши сразу насторожились.

Волков помолчал, он понимал, что его дальнейшие вопросы, возможно, будут несколько бестактны, но он хотел знать как можно больше по делу, которое его интересовало.

— Господа, мне недавно стало известно, что дом Фейлингов ведет какую-то старую тяжбу с домом Маленов. Вам что-нибудь известно о том?

Братья в который раз переглянулись, и старший стал рассказывать:

— То старый раздор. Старая распря из-за Хлиденских холмов. Говорят, граф, дед нашего нынешнего графа, уступил большую землю на северо-востоке от Малена городу после проигранной войны. Наш дом те земли у города выкупил, а графы говорят, что те земли мы забрали бесправно, так как документов на передачу земли в мирном договоре между городом и графом нет, они утеряны. А герцог эту тяжбу судить не желает, ему и город дорог, и граф — родственник. Как ни рассуди — всё обиженные будут.

Волков удивлялся осведомленности юноши и, все запоминая, спрашивал:

— И что же, богаты те земли?

— Богаты, пахотной земли там мало, едва ли двенадцать десятин будет, но есть луга хорошие. Да и через всю землю идет большая дорога на северо-восток. У нас там две кузни, три постоялых двора и трактира, и все берут пиво с нашей пивоварни, и припасы все наши; мельницы две штуки, есть коровьи фермы и сыроварня, и конезавод, мы так за год прошлый тридцать коней и меринов для городской управы выставили. Всё с большой удачей в серебре.

— А мужики? Сколько у вас там мужиков?

— Дворов двести, но все вольные, крепостных нет.

Двести дворов, конезавод, фермы, кузницы вдоль дороги. Да, земля, кажется, та и вправду была хороша, да и не стал бы молодой граф заводить распрю ради земли бросовой. Хотя может…

Он еще спрашивал братьев Фейлингов, и те ему говорили без утайки то, что знали про эту старую распрю. И кавалер все отчетливее понимал, что в этой своей вражде с графом и местными сеньорами, что непременно станут на сторону графа, придется ему искать союзников среди знати городской. А вот как они его встретят? Он уже и так в немилости у герцога, нужен ли городу такой обремененный сварами и войнами союзник? Это был вопрос.

Вскоре, узнав все нужное, кавалер отпустил братьев от себя. И младший брат, выпивший всю кружку пива, из-за стола выходил на ногах нетвердых.

Волков же остался за столом в раздумьях. Эти тяжкие думы были не последними его тяжкими думами; помимо вдруг появившейся нелюбви молодого графа, еще ему не давала покоя смерть кавалера Рёдля в его земле. Чертов зверь. Он всё, всё портил. Разбей ты хоть десять раз свирепых горцев на своих границах, но если в твоих пределах гибнут столь известные турнирные бойцы, то какой же ты сеньор? Впрочем, известно какой — плохой. Который по скудоумию или по небрежению не может навести порядок в земле, данной ему в прокорм. Может, такому сеньору и земля не нужна, не по силам ему быть владетелем?

Чертов зверь! Одно дело разорванный бродяга. Бродяга? Да хоть целое небольшое кладбище бродяг, что было за хижиной монаха! Даже пропавшие дети, да и сам монах беспокоили всех меньше, чем всего один, но благородный и известный человек. Волкову уже один раз припомнили его, а сколько раз еще будут припоминать? В общем, со зверем надо было кончать.

— Максимилиан! — крикнул он.

— Да, кавалер.

— Седлайте коней, вы и Увалень едете со мной. И просите господина Клаузевица ехать со мной тоже.

— Далеко ли нам ехать? Брать ли с собой съестное?

— Нет, доедем до замка соседа, хочу знать, как там барон фон Дениц, жив ли, нет ли, к ужину будем дома.

Максимилиан поклонился и ушел исполнять приказание, а Волков звал дворового, чтобы помог одеться в дорогу.

Они ехали по известной дороге на запад, через брошенную хижину монаха к старому, но еще крепкому замку Баль. В этот день было не так холодно, как в прежний раз, но декабрь есть декабрь, ветер есть ветер, а горы, что за рекой в двух днях пути отсюда, есть горы. В общем, зимой даже несильный ветер с гор несет вовсе не свежесть, и уже вскоре ногу кавалеру крутило, как обычно. Казалось, давно нужно к тому привыкнуть, а оно все не привыкалось. Он остановил коня, пропуская вперед Увальня, а сам стал растирать ногу. Когда с ним поравнялся фон Клаузевиц, Волков заговорил с ним:

— Вам нравится мой вороной трехлеток?

— Это тот, которого вы редко ставите под седло? — в свою очередь спросил рыцарь.

— Да, тот, которого я берегу.

— Мало у кого есть такие кони, — отвечал фон Клаузевиц. — Любому такой конь будет по душе, даже пусть то граф.

Кусты тут были нечасты, место шло чуть в гору, и они поехали бок о бок.

— Теперь тот конь ваш, — сказал Волков.

Георг фон Клаузевиц удивленно уставился на кавалера.

— Кавалер, в том совсем нет нужды, я и своим конем доволен. Он у меня не так быстр, но весьма вынослив, характер имеет не трусливый и при этом покладист.

А Волков, словно не слышав этого, продолжал:

— Я его берег, на войну никогда не брал, думал оставить его на племя и приглядывал хороших кобыл. Но раз уж вы вызвались быть моим чемпионом, придется мне с ним расстаться.

— Да нет же в том нужды, — повторял молодой рыцарь, — я вызвался драться за вас вовсе не за подарки.

— Мне о том известно. Но раз уж взялись быть моим чемпионом, мне придется быть вашим патроном. Я читал о том. И читал, что первым подарком от патрона должен быть конь. Вороной ваш.

— Кавалер, я вовсе не потому ввязался в это дело, что искал подарков.

— Обычай есть обычай, конь ваш. И раз уж мы с вами так все решили, скажите мне, что побудило вас влезть в столь опасный раздор?

Фон Клаузевиц помолчал некоторое время и сказал:

— То дело не в вас, уж простите вы меня, кавалер.

— Так в чем же?

— В клятве.

— В клятве? После такого интереса у меня еще больше стало. Говорите же.

— Хорошо, раз вы просите. Отец мой и два брата мои одиннадцать лет назад, когда горцы из четырех союзных кантонов осадили Мален, были в ополчении у герцога. И герцог в сражении у замка Грезебург, что северо-западнее Малена, оказался сильно горцами побит. Отец мой погиб еще на поле, а брата ранили и схватили псы подлые. И когда герцог просил их отдать пленных и сулил сволочам за благородных людей серебро, изверги эти отказались, всех пленных, что не были ранены, они прирезали, а раненых бросили в сухой ров у замка, где те умирали от ран и жажды. Умирали долго и мучительно. Там мы и разыскали нашего брата.

— Сие печально, но это обычай горцев, правил доброй войны они не знают, ибо как звери растут в своих горах без чести и человеколюбия божеского, подобно скотам. Оттого они сразу всякую ересь себе берут, что истинного Бога не ведали никогда, — произнес кавалер, сочувствуя молодому рыцарю.

— Именно, — соглашался тот. — Человеколюбие им не присуще, и уважения к благородству они не знают. А мать моя после смерти отца и брата была безутешна, траура более не снимала. Старший мой брат, который остался жив в том сражении, вступил во владение поместьем, а меня отдали в учение к славному рыцарю Сриберу. И я учился как мог. Это был добрый человек и большой мастер, он и просил герцога по прошествии лет даровать мне рыцарское достоинство. И как я его получил, мать звала меня к себе и на иконе Божьей Матери просила меня клясться, что отомщу я горцам за отца и брата. Я клялся, а брат мой взял в долг большие деньги и купил мне коня, доспехи и оружие. И с тех пор я искал любых людей, что осмелятся бросить вызов горцам. Две кампании воевал за герцога, но на севере, с еретиками. Но война кончилась. Уже думал, что пойду в войско императора и поеду в южные земли, а тут как раз слух прошел, что какой-то помещик побил горцев на их берегу и разграбил их ярмарку. Я решил подождать и посмотреть, может, это был просто приграничный набег, а далее вы будете прятаться да бегать от врага. Вы же возьми и побей их на реке. Тут уже я понял, что провидение мне вас подвело. И решил, что с вами-то и выполню клятву, данную матушке. Уж как она радовалась в письме, когда я написал, что враг во множестве бит у холмов и что я в этом деле был участником. Писала, что молится за вас не меньше, чем за меня.

— Что ж, передавайте вашей матушке поклон, — произнес Волков.

— Передам обязательно, — говорил Георг фон Клаузевиц и продолжал: — И уже когда на встрече с сеньорами графства вас стали задирать всякие нелепые люди, что ни под какими знаменами стоять не захотят, если сражаться придется против горцев, понял я, что не допущу того, чтобы человека, который бьет свирепых горных псов без боязни, ранили или, не дай бог, убили люди не славные и не храбрые, а только лишь умелые во владении мечом.

Для Волкова это стало неожиданностью, вот, оказывается, как к нему пришел его ангел-хранитель.

— Что ж, — сказал кавалер, — теперь вы все мне разъяснили, и еще раз говорю вам спасибо, что были смелы и вразумили дерзких в нужный час.

— Не стоит, кавалер, рад был услужить, — поклонился Георг фон Клаузевиц.

Но в словах молодого рыцаря не было законченности, и Волков это заметил.

— Что вас гнетет, Георг? Кажется, вы не всем довольны.

— Гнетет? Нет-нет, ничего меня не гнетет, я всем доволен при вас. А теперь еще и конь у меня будет на зависть всем другим. Просто…

— Ну, говорите же.

— У меня есть вопрос. Боюсь, что он будет не совсем уместен.

— Задавайте. У честных людей, а вы, как я вижу, именно такой, не должно быть вопросов, что другим людям задать их непозволительно.

— Вы правы, кавалер, в моем вопросе нет ничего предосудительного. Значит, и спрошу вас: при доме вашем состоит молодая госпожа.

Волков сразу покосился на него: о чем это он?

— Госпожа Ланге, — продолжал фон Клаузевиц.

— Состоит. И что?

— Хотел бы знать ее статус при вашем доме, она, кажется, домоправительница, но за столом она сидит с нами, то есть она не служанка вам, а женщина благородная. Я слышал, что она родственница вашей жене.

— Да, она ей родственница, а что у вас за дело до нее?

— Я думал, что она, быть может, свободна, ведь мужа у нее нет, и раз она благородна… — Он замолчал, не договорив.

Волков понял, к чему клонит этот молодой человек. Мальчишка был молод и, конечно же, не мог не заметить, как красива Бригитт. Все видели, как она расцвела за последнее время. Из той рыжей замухрышки в старом платье, что приехала с его женой, выросла и распустилась прекрасная роза. Но это была его роза, роза господина Эшбахта, и он сказал так, чтобы у рыцаря не осталось никаких сомнений:

— Ее мать, кажется, была сестрою старого графа, а отец был из холопов, то ли лакей, то ли конюх. А теперь она не только домоправительница, но еще и моя женщина, в чьих покоях я провожу ночей больше, чем в покоях госпожи Эшбахт.

Ответ был исчерпывающий. Молодой рыцарь приложил руку к груди и поклонился, показывая тем, что разговор о госпоже Ланге закончен.

⠀⠀