Конечно, капитан гильдии стражи Тайленрих видел висевший на заборе труп. Не мог не видеть, ведь мимо в обед проезжал. Поглядел — подивился. Но речи об этом не заводил. Поднаторевший в переговорах и политике человек считал, что у всех свои обычаи, и ежели нравится какому-то сеньору вешать на заборе своем изувеченных мертвяков в дорогих сапогах, то пусть вешает сколько заблагорассудится.

И рассеченную голову сеньора он тоже предпочитал не замечать. Ну, порубили ему голову и порубили, дело обычное для человека со стремлениями. Всем известно, что сеньор Эшбахта воинственен. Был бы тих, и голова осталась бы цела. Сеньоры разные бывают: бывают тихие, бывают воинственные и буйные, что или из войн, или из турниров не вылезают. Вот этот — так в войнах и сварах живет. Отчего же его голове целой оставаться?

И вообще, не для того капитан сюда приехал, чтобы мертвяками на заборе и ранами сеньора интересоваться. У господина Тайленриха имелось и свое дело.

В доме пахло кофе. Тайленрих к запаху такому был непривычен, этот аромат показался ему хоть и не противным, но резким. Волков сидел с утра, накинув на плечи теплое одеяло, хотя в доме тепло было. Перед ним стояла чашка с кофе, в которой таял большой кусок самых густых сливок. Кавалера знобило, и от этого монах был неспокоен. Не отходил брат Ипполит от хозяина Эшбахта, отирался тут же, все мешая и мешая снадобья в глиняной миске.

Обедать было еще рано, а от предложенного кофе капитан отказался, согласившись на хорошую кружку пива: с дороги хорошо выпить пива.

А господин Эшбахта начал было гадать о цели визита капитана из Фринланда, разумно полагая, что купчишки прислали его с новостями о затеянном недавно торговом деле.

Нет, не угадал он. Капитан был по другому делу, по очень приятному для кавалера делу.

— Недавно вышел меж вами и капитаном фон Финком раздор, — заговорил Тайленрих после того, как Волков предложил ему сесть.

Волков кивнул: да было такое.

— Капитан обдумал все на досуге и согласился с тем, что правы были вы, а не он.

Обдумал на досуге? Ничего он не обдумывал. Видно, что письмо кавалера дошло до архиепископа, и тот в свою очередь написал фон Финку. Так ласково написал, что уже и гонец от фон Финка у Волкова сидит.

— Что ж, лучше поздно, чем никогда, — согласился кавалер.

— И помня, что раздор вышел из-за пустяка…

«Богатый вы, видимо, человек, Тайленрих, если для вас пятьдесят талеров — это пустяк».

Тайленрих полез под плащ и достал оттуда увесистый кошелек.

— Капитан фон Финк просит принять эти пятьдесят монет вместе с глубочайшими сожалениями о раздоре и с извинениями за несдержанные слова.

Он положил деньги на край стола.

— Рад, очень я рад, что капитан нашел в себе мужество признать свою ошибку, — заговорил Волков. — Вот только одно меня удручает.

— Видимо, то, что он сам к вам не приехал, — сразу догадался Тайленрих.

— Именно, именно. Поэтому денег я этих от вас не приму, жду капитана ко мне в гости.

— Вот как, — без всяких эмоций проговорил капитан.

— Да, так и передайте господину фон Финку, скажите, что я жду его в гости. — Волков чуть подумал и добавил: — И был бы я рад, если бы пожаловал он ко мне без промедления.

Заносчивый тон, которым кавалер это сказал, немного обескуражил приезжего капитана. Но кавалер знал, что делал. У него не оставалось никаких сомнений, что не доброй волею капитан фон Финк ищет примирения. Никак тут не обошлось без писем архиепископа, и поэтому он продолжал:

— Скажите, что жду я его к себе в гости и буду рад ему как другу. Только пусть поторопится.

— Я передам господину капитану ваши пожелания, — не без удивления отвечал капитан наемной стражи.

В этот день это был не последний гость, что посетил имение Эшбахт. Не успел Тайленрих уехать, как пожаловали еще трое господ.

То были люди графа. Начали было возмущаться тем, что тело господина фон Шауберга висит на заборе, словно это какой-то подлый человек или холоп, провинившийся перед господином. На что Волков им ответил:

— Может, по рождению он и был благороден, но по сути души своей ничем от подлого люда он не отличался. Был он любовником моей жены и кичился этим, и воздалось ему по заслугам.

— Все равно нельзя вешать благородного человека на заборе как вора, — говорили ему приехавшие господа.

И Волков им отвечал:

— Я хочу, чтобы знали все! Чтобы все те, кто думает, что залезать под юбку жены хозяина Эшбахта — дело приятное и забавное, понимали еще, что дело это и опасное.

— Всей округе, всему графству о том уже известно, хотя молодой граф желает узнать причину дуэли доподлинно, — говорили ему господа. — И мы просим вас отдать нам тело Леопольда фон Шауберга для погребения по закону Божьему.

— Тело забирайте, — отвечал Волков. — А причину я уже сообщил вам.

Господа раскланялись и ушли, но по их тону и взглядам Волков понял, что дело совсем не закончено и впредь ему без охраны в имение графа лучше не ездить. Убить одного из придворных — верный способ обозлить всех остальных. Те господа, что состоят при дворах и не имеют своих уделов, всегда недолюбливают тех, у кого удел есть. А тут еще и повод для нелюбви такой замечательный.

Труп фон Шауберга сняли и, уложив его в телегу, которую, кстати, дал Волков, уехали. А госпожа Эшбахта, стоя в своих покоях у окна, смотрела вслед и опять рыдала, она по глупости бабьей даже порывалась бежать вниз и прощаться с фон Шаубергом, но умная Бригитт не пустила.

☩ ☩ ☩

На следующее утро Роха позвал десяток своих людей и сержанта Вилли, взял денег у кавалера, который чуть не плакал, отдавая золото, и еще затемно отправился в Мален, чтобы купить недостающие в роте аркебузы, а заодно пороха, пуль и болтов для арбалетов.

Может, Волков и сам бы поехал, не доверив Рохе столь важного дела, как покупка новых аркебуз, но с утра его стал бить озноб. И, кажется, начался жар. Монах снова осмотрел раны и покачал головой.

— Что? — спросил у него кавалер.

— Швы в состоянии хорошем. Не воспалены. — Монах внешней стороной ладони прикоснулся к щеке Волкова. — Значит, дело не в них. Сейчас принесу вам отвар из шиповника с медом, будете пить по большой кружке три раза в день. И есть толченый шиповник с медом, это еще полезнее, чем отвар, а шиповник тут лучший, что я встречал.

Волков морщился, слушая монаха, он не любил этот шиповник, но у брата Ипполита с недавних пор появился союзник, то была госпожа Ланге.

— Господину болеть нельзя, хворый господин — хворый дом, — говорила она. — И коли ученый человек говорит, что надобно для выздоровления, так и слушайте его.

После обеда Волков даже решил прилечь, но тут вернулся из города Роха.

«Быстро он управился, а ведь с ним пешие были. Видно, люди готовы к таким переходам», — отметил про себя Волков.

А Роха сказал:

— Слушай, там, в городе, прохлаждались людишки, по виду хорошие людишки, слышу их говор — ламбрийцы. Дай, думаю, спрошу, кто и откуда. Оказалось, арбалетчики. Ищут работу на зиму, говорят, что совсем без денег остались. Сказали, что нет средств даже на дорогу домой.

— Сколько их? — сразу заинтересовался Волков.

— Сказывали, пять дюжин, — отвечал Роха. — По виду очень хорошие людишки.

И Волков, и Роха знали, что арбалетчики из Ламбрии — лучшие арбалетчики, что известны в мире, который чтит истинного Бога. Только вот и ценник у этих господ наивысший.

Волков поморщился теперь вовсе не от шиповника, что был у него в кружке.

— Они обдерут меня, обглодают, как волки — труп лошади. У меня нет денег, чтобы нанимать ламбрийцев.

— Я их ротмистру так и сказал, — скалился Роха, — я сказал ему, что ты прижимист и даже жаден, но тот ответил, что все равно хочет с тобой поговорить.

— Ладно, — кавалер махнул рукой, — не до того мне, все равно я не поеду сейчас в город, завтра тоже. Мне монах не велит садиться в седло.

— А тебе и не придется, — улыбался Роха, — ротмистр их сам прибыл со мной.

— Он тут? — удивился кавалер.

— За дверью, — кивал Скарафаджо. — Ждет дозволения войти.

Но Волков вдруг разозлился. Он не собирался нанимать столь дорогих солдат, для него был дорог каждый золотой. Мало того что утром Роха взял уйму денег на аркебузы, так еще и это.

— Какого дьявола ты его сюда приволок?

— Поговори с ним, поговори, — уговорил кавалера ротмистр, — от тебя же не убудет.

— Ну, зови, — без всякой радости согласился кавалер. Ему бы сейчас прилечь, а не людей принимать.

Арбалетчик был невысок. Не стар, но крепок. Смугл, но сероглаз, как и многие выходцы из Ламбрии. Носил он маленькую бородку. Одежда его еще сохраняла некоторые приметы шика, но была уже весьма потрепана. Волков сразу взглянул на пальцы.

Нет, сам этот господин из арбалета не стрелял. Арбалетчиков всегда легко узнать по самым загрубелым в мире пальцам. Руки тех, кто всю жизнь натягивает тетиву арбалета, можно использовать как грабли или даже как заступы. Когда-то Волков удивлял девушек тем, что, немного покрутив в пальцах грецкий орех, расплющивал его скорлупу. У этого господина пальцы были совсем не такие.

— Стефано Джентиле, ротмистр Фарнийской сотни арбалетчиков, рад приветствовать вас, сеньор, — вежливо произнес вошедший с поклоном человек.

— Кавалер Фолькоф фон Эшбахт, — отвечал Волков, но вставать из кресла не стал, лишь кивнул. — Так вы из Фарно? — И он указал на стул возле себя.

— Да, — подтвердил ламбриец, — я и вся моя рота из Фарно.

— Я был там, — Волков перешел на ламбрийский язык, ему нравилось говорить на нем, — я осаждал это город.

— О! Как прекрасно! — восхитился Джентиле. Но не было понятно, восхищался ли он тем, что слышал родную речь, или тем, что Волков принимал участие в осаде его города. — А в какой из осад вы участвовали?

— А что, их было много? — в свою очередь удивился кавалер.

— На моей памяти четыре, — отвечал Джентиле.

— Я был в той, которую устроил Базил де Августа де ла Силва. Роха, ты ведь тоже там был?

— Да, нашу терцию как раз привезли тогда с Острова и высадили у Фарно, — сказал Роха на ламбрийском. Но его произношение оказалось намного хуже, чем у Волкова.

— Ах, так это была вторая осада, я в ней участия еще не принимал, — сообщил ламбриец. — Король тогда еще не поссорился с папой и не платил нам. Так что мы не находились с вами, господа, по разные стороны поля боя.

Но если бы даже им приходилось сходиться в сражении, это ничего не меняло: люди воинского сословия не испытывали неприязни к своим коллегам в случае, если когда-то и воевали за разные флаги. Ну, если не считать поганых безбожников горцев или других еретиков.

— Мария, подай вина! — крикнул Волков и продолжил: — Я слышал, вы ищете контракт, сеньор Джентиле?

— Да, мы оказались в бедственном положении. Его высочество не смог расплатиться с нами, и мы решили уйти, но в дороге поиздержались.

Мария поставила стаканы, разлила вино, и арбалетчик с видимым удовольствием взял свой стакан и отпил из него.

— Мне нечего вам предложить, — сразу сказал кавалер.

— Но я слышал, что вы воюете с соседним кантоном, — не собирался сдаваться ламбриец, — и война ваша не закончена. Или вы думаете, что до весны они не начнут?

— Думаю, что начнут, — признался кавалер, — но какая разница, что я думаю, главное — что я знаю. И знаю я, что у меня нет денег на таких солдат, как ваши. А обманывать своих братьев-солдат я еще не научился. В общем, кроме хорошего ужина, мне нечего вам предложить, ротмистр.

— Ах, какая досада, — вздохнул Джентиле. — Мы согласились бы послужить вам даже за двенадцать флоринов в месяц.

— Нет, это невозможно, — твердо отвечал Волков. — Я трачу только на еду и содержание коней своих людей четыре талера в день, и, если отдам вам двенадцать флоринов, мне придется распустить всех остальных моих солдат уже к весне.

— Дьявол, — задумчиво пробормотал ламбриец, — нам бы только найти денег на дорогу. Сами понимаете, через земли горцев мы пойти не можем, а двигаться через земли императора — немалый крюк. Идти придется месяц.

— Да, именно так, — подтвердил кавалер.

— Тут не пограбишь, вот и ищу я хоть немного денег. — Он замолчал и, посмотрев на Волкова, продолжил: — Если хотите, мы возьмемся поработать и за шесть флоринов. У нас четыре телеги в обозе, двадцать щитов, две тысячи болтов с разными наконечниками. И всего попросим за месяц шесть флоринов, стол, кров, овса и сена.

Волков только покачал головой:

— Будь у меня эти шесть лишних флоринов, так согласился бы, не задумываясь.

Он опять покачал головой. Нет.

Джентиле поужинал, и Волков предложил ему остаться ночевать в старом доме с господами кавалеристами, не гнать же человека на ночь глядя.

А когда все разошлись, пришла госпожа Ланге, без объяснений поставила перед Волковым на стол странную вещицу из темного стекла и положила красивый небольшой кошелек из красного шелка. Встала рядом, ожидая, что скажет господин, стояла и молчала. Как по виду ее, так была она собою довольна.

Кавалер подумал, что это шахматная фигура, но пригляделся — нет. Гадать ему не хотелось, раньше он сидел крепился, а тут болезнь начинала его донимать, во рту все пересохло, он спросил, чтобы не тянуть:

— Что это?

— То людишки ваши у фон Шауберга нашли, а я их порасспросила. Хоть и запирались они поначалу, но потом сознались, я у них эти вещи забрала, но думается мне, что деньги они не все вернули, а это… — Бригитт взяла в руки вещицу и потрясла ее перед носом Волкова. — Не видите разве, это яд. Этот флакон фон Шауберг мне вез. — Она помолчала и добавила многозначительно: — Это для вас.

Волков взял кошелек, на флакон с ядом не взглянул. Кошель был тяжел.

— Правильно вы подлеца убили, — сказала Бригитт, — подлый он человек был. — И тут ее лицо переменилось, она вдруг заметила, что Волкову нехорошо: — Что это, господин? Дурно вам?

Она позволила себе то, что до сих пор не позволяла. Прямо при монахе приложила руку ко лбу кавалера.

— Бог мой, господин, да у вас жар! — Она уставилась на монаха. — Брат Ипполит, что же это? Отчего так?

— То от раны, — сказал монах, заметно удивляясь фривольному поведению госпожи Ланге. — Я уже даю господину лекарство.

Волков бросил на стол кошелек с деньгами, а флакон с ядом у Бригитт забрал. А она вдруг стала ласково гладить кавалера по голове и что-то шептать, совсем при этом не стесняясь монаха.

А как идти ко сну, кавалер расхворался совсем, жар у него стал столь высок, что брат Ипполит остался ночевать при нем в доме, а кавалеру потребовал отдельную кровать, чтобы спал тот отдельно от жены. Бригитт отдала ему свою, сказав, что место себе найдет, но спать она не собиралась, велела принести стул, села рядом с больным. Жар не давал Волкову уснуть, и он просил у Бригитт пить. И все пил и пил отвар из шиповника, ворочался, откидывая перины. Так и не заснул бы, наверное, до утра, не разбуди Бригитт монаха и не накапай монах кавалеру сонных капель.

⠀⠀