олков стал разглядывать то, что было на седле коня, первым делом взял плащ фон Шауберга, плащ оказался хорош.

— Вилли, — кавалер полуобернулся к своим людям, — тебе нужен новый плащ, отличный плащ?

— Конечно, господин, — отвечал сержант.

Подойдя к Волкову, он взял у него прекрасный теплый плащ, стал его с удовольствием рассматривать. Подарок явно пришелся ему по вкусу.

— Хилли, — продолжал кавалер, беря с седла музыкальный инструмент шута, — на, может, научишься играть! А нет, так продашь. Вещь, видно, недешевая. И берет. Возьми берет у любителя чужих жен, тоже недешевый. Вон какой бархат.

Хилли чуть не бегом бросился к кавалеру за подарками.

Все это Волков делал на глазах у господ, это зрелище им было явно не по вкусу, но это ему и нравилось.

К Волкову подъехал Роха и сказал:

— Постой чуток.

Он достал из-за пояса кинжал, наклонил голову кавалера и что-то сделал. Это было Волкову явно неприятно:

— Что там?

— Вот. — Роха протянул ему окровавленный кусочек.

— Что это? — поморщился кавалер и взял кусочек в руки.

— Твое ухо, — пожал плечами Роха, — болталось на коже.

— Выброси его, болван, на кой черт ты мне это суешь?

— Ну мало ли… Вдруг твой волшебный умник монах тебе его пришьет. — Роха выбросил кусок уха. — Да и голова за ухом у тебя разрублена так, что костяшка видна, тебе и впрямь нужно к монаху, само не зарастет. Зашить рану нужно.

— Ну хорошо, едем домой, — сказал кавалер.

— Фон Эшбахт, — окликнул его Гюнтер Дирк фон Гебенбург, — а что будет с телом?

— Не волнуйтесь, у меня телега, — сообщил кавалер. — Я заберу эту тушу.

— Тогда до свидания, — произнес молодой сын графа с заметной неприязнью.

— Храни вас Бог, господа.

Волков даже помахал им рукой, ведь у него, в отличие от Гюнтера Дирка Малена фон Гебенбурга и его спутника, сейчас было прекрасное настроение. Пусть и впредь у него будет хорошее настроение, а не у них. Когда господа развернули коней и поехали обратно, он крикнул:

— Эй, Хилли, скажи людям, чтобы мертвяка закинули в телегу и куски от него не забыли, главное — меч, меч его не забудьте.

— Ты бы умылся, ты весь в кровище, — заметил Роха и достал флягу со своим отвратительным портвейном. — Подойди сюда.

Волков приблизился к нему, и тот залил рану крепким вином. А кавалер осторожно попытался смыть засохшую кровь. Потом омыл вином и руки. Затем один из солдат принес из телеги воду, Волков умылся и смыл вино.

— Вот, так будет получше. — Скарафаджо оглядел господина и допил остатки портвейна. — И насчет плаща…

— Что еще? Насчет какого плаща? — спросил кавалер, просовывая руки в рукава шубы, которую держал солдат.

— Жирно будет сопляку Вилли такой плащ таскать, угробит он его. Станет в нем на земле у костра валяться. Лучше бы мне отдал.

— Оставь плащ Вилли, — проговорил Волков, садясь в седло, — коня себе возьми.

— Коня? — переспросил Роха и повернулся, чтобы взглянуть на коня фон Шауберга. — Коня этого ублюдка? Мне?

Он, кажется, не верил, что ему может достаться конь стоимостью в пятьдесят талеров.

— Бери, — усмехнулся Волков. — Только дашь своим солдатам, что были с нами, по талеру из своего кармана.

— Дам, — сразу согласился Роха. — Тогда и поеду на этом коне прямо сейчас.

— Поехали уже, мне к монаху надо, — сказал кавалер, — а то ухо горит.

Нет, не только из-за уха торопился он домой, была у него еще одна причина.

Кавалер выслал человека в Эшбахт заранее, чтобы тот нашел брата Ипполита и монах успел приготовиться. Иной раз лекарь бродил по домам простых мужиков или солдат, не сразу его разыщешь, а тут он ждал хозяина уже на въезде.

— Покажите, — потребовал монах, когда Волков подъехал.

Тот склонился к нему с коня, показывая рану.

— Матерь Божья, заступница наша, да когда вы уже перестанете драться? У вас еще шея до конца не зажила, а вы…

— Ну хватит тебе причитать! — Волков выпрямился в седле. — Приготовил все, что нужно?

— Дома у вас все уже готово.

Они поехали к дому, а следом за ними бежали деревенские мальчишки и кричали:

— Господин мертвяка привез! В телеге у господина мертвяк! Весь порубленный!

Волков и Роха проезжали вперед, а люди, которые были на улице, подходили к телеге взглянуть на порубленного мертвяка. Охали, крестились, отходили. Шептались:

— Кто это его так?

— Это господин его порубал, они с ним на мечах дрались, — поясняли солдаты, что шли за телегой.

— Ишь ты, вон оно как!

— Крепко порубал бедолагу!

— А господин вроде цел весь.

— Не цел, — говорили солдаты, — мертвяк господину ухо отрубил.

— Ишь ты, ухо! — удивлялись люди и спешили догнать господина, чтобы увидеть, как ему с отрубленным ухом.

Когда к дому подъезжали, за телегой шло полтора десятка людей всех возрастов и всякого пола. А что же? Событие все-таки в скучной деревенской жизни.

Такого, кажется, не было никогда, но Элеонора Августа встречала супруга на пороге. То ли рукоделие ей осточертело, то ли… Он стал с коня слезать, а она смотрела на него, не отрываясь. А тут и телега с мертвяком во двор въехала. Въехала и встала у забора. А дворовые в телегу заглядывают и крестятся в ужасе. И сразу Элеонора про мужа позабыла, пошла к телеге быстрым шагом, юбки подобрав. Подошла и замерла. Смотрела-смотрела, а потом снова на Волкова взглянула, и взгляд был такой, словно не понимала она, что это и как подобное случиться могло. Волков смотрел на нее. Но взгляд у него другой был, с насмешкой был взгляд, а в нем вопрос: «Ну что, узнаешь своего любовничка, нравится он тебе такой? Залитый поганой своею юшкой и с разрубленной мордой, с отрубленной рукой, нравится? С ним ты хотела жить, когда меня со света сживете?»

Госпожа Эшбахта потрясла головой, словно наваждение отгоняла, а потом не выдержала, закрыла рот рукою, а другой рукой стала мертвеца касаться, гладить его.

При всех! При всех трогала мертвого мерзавца, стыд позабыв! При муже, при Рохе, при сержантах, при монахе, при дворовых людях. Даже при местных, что зашли на мертвеца поглазеть. А потом не выдержала и зарыдала в голос. Завыла! Не заплакала тихо, как положено дочери графа сокрушаться над мертвым, а завыла, как простая баба крестьянская воет, мужа своего потеряв. Так и стояла она, воя и не убирая руки от мертвеца.

Большего позора Волкову в жизни не приходилось испытывать. Но, на удивление, он легко это пережил. Пусть все знают, что она распутна. То ему упрек, пока был жив любовник, но любовничек за мерзость свою поплатился, теперь это позор только Элеоноры, пятно только на ее чести.

Но не мог кавалер этого оставить, выворачивало его от злобы, и, чтобы досадить супруге, он окликнул сержанта Хельмута:

— Хилли!

— Да, господин, — сразу подошел тот. У него за спиной болтался музыкальный инструмент.

— Возьми мертвяка, найди веревку и повесь его.

— Повесить? — удивился Хилли, но тут же спохватился и спросил: — А куда?

Волков на мгновение задумался, но, взглянув на рыдающую жену, ухмыльнулся и сказал:

— На забор его повесь со стороны улицы. И человека поставь, чтобы всем говорил, что это фон Шауберг — вор. За чужим добром ехал, да господин его поймал. И что со всеми иными ворами так же будет.

— Да, господин, — кивнул молодой сержант и отправился за веревкой.

Волков уже пошел в дом, когда раздались крики, он обернулся.

Кричала Элеонора Августа, она пыталась не позволить солдатам вытащить тело фон Шауберга из телеги:

— Вон пошли, не троньте его! Пошли прочь, псы!

Но тут во дворе появилась госпожа Ланге и чуть не силком оторвала Элеонору от телеги, потащила в дом, приговаривая:

— Госпожа, на вас все смотрят, утешьтесь. Госпожа, вы позорите свое имя.

Элеонора еще оборачивалась, тянула руку, словно прощалась с фон Шаубергом, и рыдала еще громче, видя, как солдаты бесцеремонно вытащили его труп из телеги и вяжут ему на шею веревку.

Она закричала, но Бригитт закрыла ладонью рот Элеоноры и, схватив за одежду, буквально волоком втянула ее в дом.

Оказывается, немало сил было у Бригитт, хотя не казалась она сильной, наоборот, даже хрупкой казалась.

На всю эту мерзость, что вытворяла его жена, когда на людях с воем и слезами прощалась со своим любовником, — на все это Волков смотрел молча, смотрел с холодным презрением, даже с брезгливостью. Но на Бригитт он взглянул с удовольствием и благодарностью.

Красивая, холодная, беспощадная Бригитт знала, что делать. И все выполнила быстро, как надо. Он был благодарен этой красивой рыжей женщине. Волков был благодарен ей за то, что она прекратила весь этот балаган, этот позор. И готов был опять награждать ее. Ведь это она все так хорошо устроила с фон Шаубергом.

— Господин, надо уже заняться вашим ухом, — напомнил ему брат Ипполит.

— Да-да, — сказал Волков и крикнул: — Роха, захвати меч мерзавца, он в телеге.

Прежде чем зайти в дом, он все же остановился и посмотрел, как солдаты вынесли со двора труп фон Шауберга, а потом перекинули через забор веревку, подтянули и привязали ее со стороны двора. Вскоре в воротах появился Хилли и доложил:

— Господин, все сделано. Висит, как вы и приказали.

Вот теперь можно было заняться ухом.

Пока монах брил ему правую сторону головы, чтобы наложить на рану швы, Роха кричал на кухню:

— Мария, твой господин, думается мне, голоден, у него выдался нелегкий денек, неси что-нибудь нам уже.

Волков всегда молча переносил лечение, но тут спросил:

— Что там? Чего так долго возишься?

Монах взял щипцы и вытащил из раны что-то маленькое, в ноготь длиной, розовое.

— Что это? — спросил кавалер.

— Кость вашего черепа. Хорошо, что такая маленькая. Вам не только пол-уха обрубили, череп едва цел остался.

— Чертов ублюдок, следовало его просто пристрелить! — прорычал Роха и, помолчав, добавил: — Слушай, Фолькоф, заканчивай ты с этими дуэлями. Не ровен час, и не повезти тебе может.

Кавалер промолчал, ему было не до того, монах шил ему ухо, это оказалось неприятно. Он буквально слышал, как толстая игла с хрустом проходит сквозь твердый хрящ.

А тем временем дворовая баба стала быстро носить еду. Мария сама принесла и поставила на стол сковороду с жареной свининой с луком.

— О! — вдохнул аромат Роха. — Хвала всем святым, удачный денек: и коня получил, и свинину. А пиво? Мария, где пиво?

Он не стал ждать хозяина дома, не такой уж Игнасио Роха был галантный человек, чтобы знать всякие тонкости, а с удовольствием принялся есть свинину и запивать ее пивом. И вовсе его не смущали окровавленные тряпки на столе возле него и медицинское шитье, что происходило рядом. А кавалеру еще пришлось посидеть пока и помучиться. Лечение — дело не из приятных.

Наконец, когда монах закончил, они уселись за стол.

— Надеюсь, у тебя поста нет? — спросил Волков у монаха.

— Шесть дней еще до Рождественского поста, — сообщил монах.

— Слава богу, — сказал Роха и перекрестился, — а то я уже думал, что нарушил пост.

— А я что-то не припомню, чтобы ты постился, — заметил Волков, накладывая себе в тарелку мясо.

Он не успел приступить к еде, как появилась дворовая баба и сказала, что пришел к нему господин.

— Господин? Какой еще господин? — не понимал кавалер.

— Из ваших, — сообщила баба.

— Ну, зови.

Это был Георг фон Клаузевиц. Рыцарь остановился в трех шагах от стола и поклонился.

— Прошу вас, кавалер! — Волков указал ему на стул за столом.

— Благодарю вас кавалер, я сыт, — сказал молодой рыцарь. — Я по делу… Вернее…

— Говорите, — разрешил хозяин Эшбахта.

— Я видел, что на вашем заборе висит человек.

— Висит, — согласился Волков.

— Лица я его не разобрал, оно разрублено сильно, но солдат сказал, что это фон Шауберг. Я хотел бы знать, что это за фон Шауберг. Это Леопольд фон Шауберг?

— Кажется, да, имени я его в точности не помню, но, кажется, его так звали, — согласился кавалер. — Лучше вам справиться у моей жены.

— У жены? — удивился фон Клаузевиц. — Она его родственница?

— Ну, наверно, можно и так сказать. А что вы хотели, кавалер?

— Просто я его знал.

— Я тоже, но больше по письмам.

— Просто я не понимаю, вы повесили его тело на заборе…

— Да, и что, у вас от этого аппетит пропал?

— Я не понимаю, неужто он заслуживает такого обращения? Почему вы так с ним обходитесь, он был благородным человеком.

— Думаю, либо вы не все знаете, либо у нас разные представления о благородстве.

— Вот поэтому я и здесь, я хотел бы разъяснений.

— Разъяснений? — переспросил Волков.

Лицо его изменилось. Вот именно этого кавалер терпеть не мог. Именно из-за этого он и не хотел брать слишком благородных молодых людей к себе в учение и в оруженосцы. Теперь каждый благородный из его выезда станет требовать объяснений его действий, потому что его действия, видите ли, могут не соответствовать их пониманию чести или еще какой-нибудь чепухе. Но на сей раз он решил объясниться.

— Ну что ж, — начал Волков, — значит, по-вашему, фон Шауберг был человеком благородным?

— Безусловно, иначе я бы не пришел сюда и не начал бы этот разговор, — отвечал молодой рыцарь.

— В таком случае у нас разные представления о благородстве, так как ваш фон Шауберг был любовником моей жены, и на сей раз он ехал к ней в надежде, что меня не окажется дома.

— Этого не может быть, — спокойно отвечал фон Клаузевиц.

Волков вытащил из сапога стилет и положил его на стол:

— Прежде чем я воткнул этот стилет ему в сердце, он улыбался и говорил мне, что с радостью думает о том, что я до конца жизни буду вспоминать, что он задирал подол и раздвигал ноги моей жене.

Фон Клаузевиц не ответил, вероятно, по-прежнему не верил услышанному.

— Может, желаете прочитать письма, что он писал моей жене? — вдруг с улыбкой предложил молодому человеку Волков.

— Нет-нет, — поспешно отвечал рыцарь, — не желаю.

Он молчал, глядел то на хозяина Эшбахта, то на Роху, а потом сказал:

— Если так, то вы имели полное право его убить, но вывешивать его на заборе как конокрада излишне.

А Волков вдруг обозлился:

— Он ничем не лучше конокрада или какого-то другого вора. Он вор, который ехал брать мое, и он будет висеть на моем заборе.

— Что ж, вы тут хозяин, вам решать, — ответил фон Клаузевиц.

Он поклонился и вышел.

А Волкову даже есть расхотелось после этого разговора. Видя это, монах налил в стакан воды, добавил туда капель и поднес кавалеру стакан:

— Выпейте?

— Что тут?

— Успокоительное.

Волков выпил.

— Может, и вправду снимем этого хлыща, — предложил Роха. — А то еще граф разобидится за него.

— Пусть висит, — велел кавалер таким тоном, что просить дальше у Рохи желание отпало.

Кавалер хотел, чтобы жена знала, что ее фон Шауберг еще висит на заборе. Да, пусть еще повисит. Волков встал и пошел к лестнице, что вела в спальные покои.

— Спокойной ночи, кавалер, — сказал ему Роха.

— Храни вас Бог, — напутствовал его монах.

А он ничего не ответил, словно не слышал. Дошел до покоев, открыл дверь. Там на кровати валялась в слезах госпожа Эшбахта, рядом, как и положено лучшей подруге, сидела госпожа Ланге и гладила госпожу по голове.

Бригитт, увидав кавалера, сразу встала, сделала книксен и быстро вышла из комнаты. А Элеонора подняла заплаканное лицо:

— Да как вы смеете? Убирайтесь!

— Убираться? — притворно удивился кавалер. — Отчего же я должен убираться из своей спальни?

— Убирайтесь, я прошу вас, — всхлипывала она.

— Черта с два, — холодно ответил он. — Кажется, ваш любовничек не сможет сегодня присутствовать, я попытаюсь его заменить.

— Вы никогда не сможете его заменить, — рыдала женщина.

— Но, уверяю вас, я буду стараться, — пообещал кавалер насмешливо, подходя к кровати и снимая пояс.

— Неужели даже в такой день вы не оставите меня в покое?

— Для меня это счастливый день, — отвечал кавалер, садясь на кровать и снимая сапоги.

— Я ненавижу вас! — воскликнула госпожа Эшбахта, продолжая рыдать. — Ненавижу! Понимаете?

— Ну, я вас тоже не обожаю, ничего страшного, не всем удается вступить в брак по любви. Такие обычно только у холопов выходят. — Он откровенно смеялся над ее слезами: — Ну, идите сюда, моя дорогая, ваш фон Шауберг перед смертью рассказывал, как раздвигал вам ноги, мне самому даже захотелось.

— Я не хочу вас видеть! Не хочу вас видеть! — выла Элеонора Августа.

Но Волков тянул ее к себе:

— Это легко устроить, повернитесь ко мне… спиной.

— Вы просто вонючее животное, просто животное! — кричала госпожа.

— Мы отличная пара: вонючее животное и распутная бабенка-отравительница, — со смехом отвечал он. — Не зря Господь свел нас.

⠀⠀