Госпожа же «певца» не слушает и не смотрит на него, она тем временем присела, книгу с пола подняла и огорчилась: обложка кровью перемазана. Тут уже девушка не погнушалась свой платок достать, стала книгу вытирать, морщить носик. Ута хотела было помочь, чтобы она господские пальчики грязью этой не пачкала, но госпожа не дала, сказала:

— Сама я, лучше золы в печи найди, засыпь ею ему раны, а то он юшкой своей вонючей весь пол уже залил и книгу мне.

Книготорговец уже перестал рот разевать, лежал в луже крови, штаны от нее мокры, дышал тяжело и с ненавистью смотрел на девушку, так ненавидел он ее, что судороги лицо его издергали. Но ей на его ненависть плевать было. Как и на былое бахвальство его. Ее сейчас только книга интересовала. Агнес, подобрав юбки, чтобы их не запачкать, присела в двух шагах от торговца и листала страницы, одну за другой. Остановиться не могла.

И когда пришла Ута, принесла совок золы из печи и стала засыпать Люббелю рану на ляжках этой золой, сказала ему как ни в чем не бывало:

— Что ж, и правду книга сия для меня интересна.

Она поднялась, залезла в кошель, достала серебро, отсчитала десять монет и кинула их небрежно на пол рядом с книготорговцем.

— Больше не дам, не проси, ибо знаю, что вы все, книготорговцы, воры, которые честную цену в десять раз задирают.

— До конца улицы не дойдешь… Не дойдешь, ведьма косоглазая, — тяжело прохрипел Уддо Люббель. — У меня тут все стражники в друзьях. — Он погрозил ей окровавленным пальцем. — Все, слышишь… Все… У меня сам глава гильдии ткачей в друзьях. И сержант стражи Брумель тоже. Через две недели гореть тебе на костре, косоглазая.

— Глава гильдии? Сержант стражи? Никак вы все вместе детей пользуете? — поинтересовалась Агнес, заворачивая книгу в дерюгу. — Может, расскажешь про то?

А он лежал и только глаза на нее таращил в дьявольской злобе. Да руками раны свои зажимал.

Агнес отдала книгу служанке, снова присела на корточки рядом с Люббелем и заговорила насмешливо:

— Будь у тебя, дурака, зубы, так заскрипел бы, кажется. Да? — Она засмеялась. — Не пойму, как ты при подлости своей таким дураком до седин дожил! Не пойму, хоть убей. Будь кто другой на моем месте, вор какой-нибудь, так распорол бы тебе брюхо, как мясник свинье, за одни угрозы твои. И никого ты и позвать бы не успел. Я же убивать тебя не стану лишь потому, что нужен ты мне.

— На костер пойдешь, — прохрипел книготорговец.

— На костер? — переспросила Агнесс, начиная злиться и наклоняясь к нему. — Я? Безмозглый ты дурак! Я Агнес Фолькоф, племянница кавалера Фолькофа, рыцаря Божьего, Хранителя веры и любимца архиепископа, который всех попов в Ланне знает, которого инквизиторы в охрану себе берут, и думаешь ты, что его племянница на костер пойдет?! И ты считаешь, что меня сожгут? Даже если тебе, псу, поверят, так я раскаянием отделаюсь и епитимьей да в монастырь пойду.

Книготорговец смотрел на нее теперь удивленно.

— А вот что с тобой будет, — продолжала девушка, — если я стражу позову? А? Что с тобой станется? С тобой, с похитителем детей, с детоубийцей, у тебя вон кольца в стену вбиты, ты и тут детей воруешь, не так ли?

Она склонялась еще ниже, чтобы заглянуть в его мерзкие глаза. Смотрела пристально, словно в душу ему заглядывала, и шептала что-то. Он попытался от ее страшных глаз свои глаза отвести, а она за подбородок схватила и не давала ему это сделать:

— Смотри на меня, пес! Смотри, не смей глаз отводить! — И дальше смотрела, глубже заглядывала, как будто увидала там что-то: — О-о, да ты и здесь уже отличился, и здесь кого-то убил, — проговорила Агнес, брезгливо убирая свою руку с его физиономии. — Ребенка убил, что ли? Говори, душегуб! Ну! Где он? Наверное, там, в темном проулке, что за твоим домом, бросил труп или до речки отволок.

— Уйди, уйди, ведьма, — сипел в ужасе книготорговец, пытаясь лягнуть Агнес слабой ногой. — Никого я не убивал, врешь все, язык у тебя лживый, ведьмин язык.

Агнес поднялась, встала над ним, и на лице ее засияла улыбка высокомерная:

— Теперь подумай, Игнаас ван Боттерен из Бреды, кто из нас с тобой на костер попадет? Я, девица Агнес Фолькоф, чей дядя рыцарь Божий и господин Эшбахта, или ты, детоубийца, насильник и чернокнижник. Да! Чуть не забыла, еще и еретик, что принял ересь реформации! — Она засмеялась. — Ну, так кто?

Книготорговец смотрел на нее с ужасом. А она спрашивала, хохоча ему в лицо:

— Что таращишься, душегуб? Отчего замолчал? Страшно тебе, Игнаас ван Боттерен из Бреды? Страшно уже тебе, душегуб? Или все еще хочешь стражу позвать? Крикнуть что-то хочешь? Дозволяю, кричи всем горлом. Ну! Кричи! Молчишь, пес? Говори! Хочешь еще "сто талеров и зад мой в придачу"?

Он молчал сначала, пока девица над ним потешалась. Ни от хамства его, ни от заносчивости и следа не осталось. Все, что ей в ответ смог сказать он, так это:

— Денег за такую книгу мало.

— Говори мне «госпожа», пес! — повелительно бросила девушка, с угрозой склоняясь к нему. — Не то… — она показала ему торчащую из рукава платья рукоять кинжала, — распорю тебе еще и рыло.

— Мало дали денег, госпожа, — поправился книготорговец.

Агнес достала одну монету и небрежно кинула ее. Талер упал на залитый кровью грязный пол.

— Позови лекаря, пусть зашьет тебе шкуру, не то начнешь гнить и сдохнешь. А ты мне пока нужен. И не забудь, первым делом мне надобна посуда для варки зелий, та, которая есть у любого аптекаря. Сыщи мне такую, найдешь — заплачу. Затем мне нужны книги, составь список тайных книг, что есть у других книготорговцев, и цены на них узнай. — Она сделала паузу. — И главное: ищи мне стекло. Слышишь? Шар — самое главное. Больше всего мне он нужен.

— Да, госпожа, — нехотя отвечал Уддо Люббель.

— Ну вот мы и познакомились, ты не бойся, душегуб, я не всегда зла. Я могу быть и доброй госпожой. И могу быть щедрой. Станешь псом хорошим, так и хрящи получишь, и кости мясные. А гавкать будешь или лениться — погублю пагубой лютой. Запомни это, душегуб из Бреды!

Она протянула к нему руку без всяких слов. И Игнаас ван Боттерен ее понял. Он полез своей рукой окровавленной под шубу свою мерзкую и достал оттуда ключ.

Девушка с презрением и брезгливостью взяла его двумя пальчиками, встала, подобрала юбки, чтобы не задеть подолом черные лужицы, и пошла к выходу. Ута последовала за ней, неся книгу.

Задерживая дыхание, чтобы не вдыхать вонь, прошли они первый этаж дома. Тут была темень, но Агнес уже давно научилась видеть в темноте. Даже успела поглядеть на кольца железные, что были вбиты в стену. Она дошла уже до двери, когда Ута споткнулась и чуть не упала, она-то в темноте не видела.

— Госпожа, куда идти мне? — хныкала служанка. В месте этом ей было не по себе. — Не вижу ничего.

Агнес глянула и увидала, что споткнулась та о цепи, что валялись у стены, точно книготорговец приковывал кого-то тут.

— Сюда иди! На голос мой иди, дурища, — сказала девушка и, подойдя к двери, отперла ее, отодвинула засов.

Как появился свет, так Ута почти бегом кинулась к нему. Да и немудрено, первый этаж дома книготорговца был премерзок и страшен.

Они вышли на улицу, и теперь даже грязная и вонючая улица Ткачей казалась им чистой и запах был терпим. И люди суетой своей уже не раздражали. Агнес шагала чуть впереди, следом шла Ута, прижимая к груди большую книгу, завернутую в дерюгу. Агнес оглянулась на служанку, поглядела на ее лицо и невольно улыбнулась, а потом спросила:

— Думаю замуж тебя отдать за книготорговца. Пойдешь?

Ута аж остановилась от такого вопроса, глаза от ужаса выпучила, рот открыла, да ничего сказать не смогла. Так и стояла посреди улицы с раскрытым ртом.

— Пошли, дурища, пошли, — говорила Агнес, смеясь. — Шучу я. Не нужна ты ему. Ему детишки потребны, те, что помладше.

Ей пришлось хватать служанку за рукав и тянуть, пока та пришла в себя и пошла сама.

— Что? Страшный он? — улыбалась девушка, глядя на служанку.

— Не приведи господи! — Ута даже перекрестилась, что делала нечасто. — И премерзок, и престрашен! Прямо такой, как описывал наш поп, когда говорил про сатану.

— Верно-верно, — соглашалась Агнес, думая о чем-то своем. — Зато служить будет верно, за страх служить будет, и не денется никуда, и не донесет.

Уж в этом она не сомневалась. Так дошли они до конца улицы, где ждала карета. Садясь в нее, Агнес думала даже не о книге интересной и не о том, что книготорговец теперь никуда от нее не денется. Она думала о его словах про то, что в стекло могут заглядывать лишь лучшие сестры. Лучшие! И значит, она была одной из лучших. Ах, как приятно это знать! Одно плохо, что никому об этом сказать нельзя. Ну не Уте же о том хвалиться, не Зельде, не Игнатию. Они и так ее силу знают, и так ее боготворят. Да и не поймут они. Господину бы о том сказать. Перед ним бы похвалиться. Похвала его была для Агнес сладка неимоверно. Мгновенная теплота его была желанна всем ее сердцем. А его поцелуй, пусть даже отцовский, в висок или лоб, сердце ее тревожил даже долгое время спустя воспоминаниями сладкими по ночам. Ну, а если не пред господином похвастаться, так перед другими… сестрами, чтобы поняли ее и оценили. Вот это тоже было бы хорошо.

С этими мыслями ехала девушка по Ланну, смотрела рассеянно из окна кареты на улицы и чуть заметно улыбалась.

⠀⠀