Как хорошо приехать домой! Во дворе стоят запылившиеся пушки, что господин приволок откуда-то. Давно стоят, кажется, и не нужны ему больше. Кучер Игнатий уже распрягал лошадей. Агнес пошла в дом, а в нем сыро. Расплатилась со сторожем, что дом хранил, пока ее не было. Села за стол, стала смотреть, как горбатая кухарка Зельда разводит в очаге огонь. Ута принесла перины, подушки и простыни к огню сушить. Зельда огонь развела и сразу поспешила к мяснику, булочнику, молочнику и бакалейщику. Об ужине уже думает. А Агнес сама разделась и сама подвинула кресло к огню.

Хорошо дома. Вытащила кошелек. Снова стала считать деньги. Дорога ест деньги. Было сто семнадцать. Пока ехали четыре дня, потратили два талера. Сто пятнадцать. Еще золотой гульден, что дал господин. Если ничего не покупать, этих деньжищ, с учетом платы за дом, и на полгода хватит. Игнатию и горбунье на жалованье, Уте и без денег при ней хорошо. Еды себе, слугам и лошадям. Но разве может молодая девушка ничего себе не покупать, когда вокруг столько всего нужного?! Когда столько книг интересных, платьев красивых, туфель и шарфов, нижних рубах и головных уборов!

Но пока Агнес решила экономить, ничего лишнего, тем более что она нашла себе очень интересное занятие. Девушка всю дорогу забавлялась тем, что на глазах изумленных служанок, что ехали в карете напротив нее, то и дело меняла свое лицо. Сначала только губы и рот, потом щеки и лоб, а потом и нос с подбородком. Горбунья молчала и таращилась поначалу, потом же нехотя восхищаться начинала. А Ута так глядела с испугом и шептала что-то, никак молитву. Дура скудоумная. Агнес она только веселила своим испугом. Девушка смеялась, глядя на служанку, и потом смотрела в зеркало. Да, кажется, ей удавалось себя менять. Не так, конечно, чтобы совсем не узнать, но и не так, чтобы не замечать перемен во внешности. Служанки никак не могли понять, как ей это удается. А Ута один раз даже прошептала так, что и Агнес, и горбунья услыхали:

— Колдовство.

Да, толстомясая, колдовство. Агнес опять смотрела на себя в зеркало, на себя новую, на себя необычную, потом на испуганную служанку и смеялась от души. Этот страх служанки лишний раз говорил ей, что она не такая, как они все. Что она сильная, и сила ее растет.

Девушка училась все дольше и дольше «держать» новое лицо и менять его все сильнее и сильнее. За четыре дня, что они ехали, Агнес по щелчку пальцев могла сотворить себе новое лицо, почти непохожее на ее лицо настоящее. Ах, как ее это радовало!

И сейчас, думая об этом, она вдруг поняла, что ей еще не все ясно. Девушке захотелось знать, а сможет ли она изменять не только лицо, но и руки? А ноги? А грудь? А зад? Агнес встала, взяла со стола кошелек и пошла к двери, где столкнулась с горбуньей: Зельда тащила домой большую корзину со съестным.

— Куда вы, госпожа? — спросила Зельда.

— В доме зеркала нет, хочу большое зеркало, — задумчиво говорила Агнес. — Чтобы всю себя видеть можно было. Пойду в Крысиный переулок, там иноземец большие зеркала продает. Погляжу.

— Большие зеркала денег стоят, — причитала Зельда, ставя корзину на стол. — Да и дождь собирается, может, вы завтра пойдете? — Агнес ее слушать не стала. — Так хоть Уту с собой возьмите.

Агнес не слышала, уже выходила со двора под удивленным взглядом конюха.

Думала она деньги экономить, да где же это видано, чтобы девица молодая и способная умела деньги экономить?!

Торговец зеркалами тут же ей большое зеркало продал. Запросил двенадцать талеров, и Агнес сразу заплатила. Зеркала денег больших всегда стоили. Можно, конечно, было и не платить, торговца одурачить. Но решила Агнес еще раньше: в Ланне больше дар свой не пробовать. А торговаться девушка не любила. Вот и выложила двенадцать монет, хоть и жалко было.

Поставила зеркало в своих покоях, прямо перед кроватью. С ним пару дней забавлялась, меняя себе лицо то так, то эдак. Выходила к столу каждый раз с новым лицом. Пугала Уту, удивляла Зельду и Игнатия. Тем себя и веселила.

Но стала ей эта забава надоедать. Нет, не надоедать, а обычным делом сделалась. Уже даже и Ута ее новых лиц пугаться перестала. И тогда подумала Агнес, что есть у нее дельце интересное. И имя у дельца того имелось — Уддо Люббель, он же Игнаас ван Боттерен из Бреды, книготорговец, что проживал в Ланне на улице Ткачей. Кажется, человек этот был плохой, если, конечно, все, что о нем говорили, являлось правдой. Но он мог найти то, что ей требуется. И поэтому как-то в хороший и нежаркий день Агнес, взяв с собой служанку, пошла поглядеть, что это за Уддо Люббель. Пошла познакомиться. Карету пришлось оставить: улица Ткачей, тянущаяся вдоль северной городской стены, узка, а повозок конных и тачек ручных много. Сутолока, крики, работники. Конные бочки с водой. Вонь мочи, плохого войлока и шерсти. Грязь под ногами даже летом в сушь. К тому же эту улицу в двух местах пересекал вонючий ручей. Суета, ругань с утра и до ночи. Богатство Ланна, пышность и блеск именно на таких улицах и делаются.

Кто видел Агнес и Уту, тот удивлялся: богатой госпоже со служанкой нечего тут было делать. Агнес шла, подобрав юбки и переступая через зловонные лужи, морщила носик, зло смотрела в глаза всяким дуракам на телегах, что мешали ей идти. Дураки как взгляд этой хрупкой девушки ловили, так старались убраться прочь, если, конечно, могли. Ничего доброго в ее глазах не было.

Наконец, они пришли туда, куда нужно. Агнес и спрашивать не пришлось: одного взгляда ей хватило, чтобы понять, что дом тот, которой она ищет, перед ней.

Везде суета — окна, двери нараспашку: люди, люди, люди, корзины с шерстью, рулоны материи, лошади и мулы… А тут никого. Ставни закрыты, двери заперты, дом кособокий, одной стороной на улице Ткачей, другой в темном и вонючем переулке, куда тухлятину со всей улицы сносят. Удобное местечко для подозрительного книготорговца, что торгует непозволительными книгами.

Агнес не сразу пошла к двери, постояла немного. Огляделась. Да, именно тут должен жить такой, как Игнаас ван Боттерен из Бреды. Лучшего места детоубийце вряд ли найти. Девушка уже думала постучать, как дверь сама отворилась.

На пороге, днем с лампой, стоял высокий и худой человек лет пятидесяти. Был он в поношенной засаленной шубе и в хороших, подбитых мехом, башмаках. А еще был плешив ото лба. И глаза у него оказались глубоко посажены, а нос хрящеват и длинен. Серая щетина покрывала низ его лица. Холодные глаза, выпяченная в презрении губа и весь остальной вид его говорили о том, что он человек недобрый. Уж точно никто бы, увидав такие глаза, не назвал бы этого человека добряком. А многие даже испугались бы, увидав этого типа в сумерках: не иначе за пазухой у него нож имеется.

А когда он заговорил, так и еще ухудшил впечатление о себе.

— Что вам угодно, молодая госпожа? — проговорил он с едва скрываемым раздражением и сильно шепелявя при этом. И вид, и голос его так и кричали, что ему эти гости совсем не в радость и он с удовольствием погонит визитеров палками.

Передних зубов у мужчины было мало и снизу, и сверху. А те, что еще торчали во рту, цвет имели и желтый, и коричневый, и черный. Губы его были слюнявы. Вроде и говорил он вежливые слова, но в голосе слышалась явная грубость.

— Я ищу книготорговца Уддо Люббеля, — сказала Агнес со всей добротой, что имела.

Человек сразу переменился, как будто ждал, чтобы сбросить маску вежливости. Он вмиг стал невежлив, принялся говорить ей «ты».

— Ты нашла его. — Он поглядел на девушку, а потом на Уту. — Эта с тобой?

— Со мной, — спокойно отвечала Агнес.

— Не стой на улице, нечего тешить зевак, заходи и эту свою… заводи.

Ута в другой раз испугалась бы такого человека и его мрачного дома, но, пожив с Агнес, стала уже не так пуглива и, когда госпожа сделала ей знак идти первой, ничуть не смутившись, вошла в дом. Агнес шагнула через порог за служанкой, на всякий случай нащупав в рукаве платья свой великолепный кинжал.

Дверь крепкая закрылась, звякнул замок, затем ударил засов. Ключ книготорговец спрятал в одежде и ухмыльнулся, думая, что его ухмылку в темноте Агнес не увидит. Теперь ни выйти, ни войти. Было темно. Лампу Уддо Люббель прикрыл рукой.

— Сюда, за мной идите, к лестнице, тут я, — шепелявил он.

Неспроста лампу прикрывал. Прятал от глаз гостей что-то. Но девушке лампы не нужны, как и кошке: она все видела. Вокруг, вдоль стен, на столах, лежали горы хлама: тряпье, бочки, ведра, ломаная мебель и дрова. В свободную же стену вбиты были два железных кольца. Агнес совсем не удивилась бы, если бы здесь, в этом мусоре, нашлись цепи и кандалы. А еще тут воняло отхожим местом, словно хозяин прямо в коридоре нужник устроил. Хорошо, что он не задержал посетителей тут, а повел наверх. Там было значительно уютнее и не так сыро. Печь оказалась еще теплой. На ней кастрюля с каким-то варевом. Да и не воняло испражнениями.

Здесь книготорговец подошел к девушке и встал так близко, как будто собирался ее обнюхать, осматривал ее с интересом, смотрел на ее волосы и говорил при этом с вызовом и грубостью:

— Ну? И кто ты?

На мгновение Агнес растерялась, давно с ней так никто не разговаривал, а после ответила чуть сбивчиво:

— Я Вильма фон Резенротт.

Глаза книготорговца были холодными, он скривился и произнес:

— Резенротт, Резенкротт, хватит мне врать! Я брехню за милю чувствую. Коли не хочешь называться, так совсем не называйся, но не ври мне. Однако имей в виду, я знаю, кто ты и зачем пришла.

Тут уж Агнес окончательно пришла в себя от первой растерянности. Лицо ее стало холодным, под стать лицу Люббеля. Хоть и был он на голову выше нее, хоть и смотрела она на него снизу вверх, это ничего не значило.

— Знаешь, зачем я здесь? — не спеша спросила она, отходя от него на шаг и осматриваясь. — А ну-ка расскажи, зачем же мне приходить в такую помойку? Мне даже самой интересно.

Наглый тон и уверенное поведение девушки чуть смутили книготорговца, никак не ожидал он, что столь юное создание будет себя так вести, пусть даже в присутствии служанки.

— Если ты привела ко мне эту корову, — сказал он, кивнув на Уту, — то, значит, ей нужно вычистить брюхо от плода, а если пришла сама, то, видно, решила избавиться от сатанинского отростка, что растет у тебя из задницы.

Агнес стояла к нему боком, рассматривала книги и странные предметы на полках и столах, а тут сразу обернулась, зло уставилась на мужчину, словно он тайну ее заветную открыл. А так оно и было, никто не знал про то, что росло у нее из крестца, кроме Уты и господина. Больше ни перед кем она не осмеливалась раздеваться.

Книготорговец оскалил остатки своих зубов и еще больше зашепелявил, видимо от радости, что угадал:

— Что, думала, я тебя не распознаю? Ты ведь из сестер. Да-да, ты из этих злобных бабенок, которых попы ловят и жгут. От тебя колдовством за милю воняет. — Он так радовался, что изо рта вылетали капли слюны. — Ну что, я прав? — продолжал скалиться Уддо Люббель.

Он снова подошел к ней вплотную. Девушка даже чувствовала вонь из его рта.

— Вообще-то я пришла, чтобы ты для меня кое-что нашел, — отвечала Агнес, снова отходя от него.

— И что же это? — спросил он.

— Мне нужны тайные книги, набор алхимической посуды, если нет такого, так и аптекарская подойдет, кое-какие снадобья и… — Она замолчала.

— И? Что еще?

— И хрустальный шар, — закончила Агнес.

— Тебе нужен хрустальный шар, который зовется ведьминым оком? — Он засмеялся. — Глупая, кем ты себя возомнила? Думаешь, совладаешь с ведьминым оком? Да шар выжрет тебя изнутри сразу, как ты в него заглянешь. Все знают, кроме тебя, что только самые сильные сестры могут заглядывать в шар. А ты уж о себе подумала, что тебе это под силу? Или хочешь попробовать?

— Так есть у тебя книги какие-нибудь? — не обращая внимания на насмешки книготорговца, спокойно спросила девушка. И ей было очень лестно слышать, что с хрустальным шаром могут управляться только самые искусные сестры. Значит, она из них. Но хвастаться этим пред таким уродом она не собиралась. — Или что другое, что мне требуется?

— У меня кое-что есть, а чего нет, так я могу найти, — не без гордости заявил Уддо Люббель и добавил: — Если монета будет, то я тебе все найду. Ну так что насчет отростка?

— Странные вы все, господа книготорговцы! — Она опять стала рассматривать те интересные и даже страшные вещи, что были разложены на полках вокруг. — Какого книготорговца ни встречу, тот упрям как осел, груб и дерзок. А ты еще, кажется, и туп. В вашу гильдию других не берут, что ли?

А он словно не слышит ее, продолжает про хвост говорить:

— Я уберу его. Я не раз это делал. Отрежу и прижгу. Останется белое пятно, и пару лет хвост тебя беспокоить не будет. Всего за пять монет и… Еще я поимею тебя. — Он опять противно оскалился. — В зад. И это я возьму авансом. И тебе будет больно, и когда буду резать хвост, и когда буду брать аванс.

Он засмеялся. Все его черные зубы стали видны.

— В зад? — спокойно переспросила Агнес. — Меня?

— Ну, не твою же служанку. — Он взглянул на Уту. — Я толстозадых не люблю.

— Я знаю об этом, — все так же спокойно продолжала девушка. — Толстозадые не для тебя. Тебе нравятся зады маленькие, такие, как у детей, да? — Она повернулась и пристально посмотрела на него.

Ухмылка его исчезла вмиг. Лицо книготорговца вытянулось, стало длинным, худым, мрачным.

— Кто ты такая, а? — спросил он, и в голосе его слышалась явная угроза.

— Я та, с кем тебе надо быть повежливее, — спокойно произнесла Агнес. Она достала кошель и потрясла его. В нем звякали монеты. — Во-первых, я покупатель, что приносит тебе серебро, а во-вторых… — она стала холодной и резкой, — а во-вторых, очень неумно грубить людям, которых совсем не знаешь.

— С чего это я тебя не знаю, я тебя знаю, — снова оскалился книготорговец, на сей раз еще и прищуриваясь. Он опять подошел к ней и почти ткнул пальцем ей в лицо, совсем немного не достал. — Ты — вонючая ведьма. Я тебя, косоглазая, сразу раскусил, как только увидал. И ты спесь свою убавь, не то выгоню, и не вздумай на мне свои колдовские уловки пробовать, они на меня не действуют, ты меня ими не проймешь! А осмелишься, так сразу стражу позову.

— Хорошо, не буду, — спокойно отвечала девушка. — Ну так что, есть у тебя для меня что-нибудь?

— Сначала ты скажешь мне, кто ты такая и откуда про меня знаешь.

— Скажу, скажу, — пообещала она, — но после того, как ты покажешь мне что-нибудь интересное. Покажешь — скажу.

Он молча, как бы нехотя подошел к полке, взял оттуда сверток рогожи, развернул его и достал оттуда фолиант.

— Вот что ищет каждая молодая сестра и каждый молодой чернокнижник, но только из тех, что знают язык мудрости, на котором говорили наши предки, — сказал он, протягивая Агнес толстый том. — За эту книгу вы, ведьмы, душу продадите. Держу как раз для таких, как ты.

Словно голодный маленький зверек, девушка вцепилась ручками в тяжелую книгу.

«Корнелиус Крон. Метаморфозы», — прочитала про себя Агнес, открыв книгу, и тут же перелистнула страницу, дальше-дальше. За два-три мгновения прочла предисловие от автора. Ах, как стало ей интересно! Тут бы села читать. Беззубый выродок оказался прав. Это именно то, что ей нужно. Она стала листать страницы еще дальше, там были картинки. Картинки с описаниями…

— Но-но, хватит, ишь, понравилось ей, — стал вырывать книгу у нее из рук Уддо Люббель. И делал он это с видимым злорадством. — Сначала заплати.

Но девушка книгу не выпускала:

— Сколько хочешь за это?

— Сто монет, — радостно сообщил он. — И еще поиметь тебя в зад.

Агнес молча держала книгу, пристально смотря ему в глаза.

— Сто монет! И никак иначе! — продолжал Уддо Люббель. — Что, нет у тебя таких денег? Ничего, я найду тебе работу…

Ута, стоявшая в стороне, смотрела на них, не вслушиваясь в слова. Ей совсем не нравился этот Уддо Люббель: слюнявый, беззубый, вонючий, наглый старик. Он был очень груб с ее госпожой, и Уте было интересно, чем это все закончится. Что случится вскоре с этим дураком. Как госпожа его покарает.

И служанка с удовольствием увидала, как госпожа ее, не прячась, словно дразня, прямо на глазах у книготорговца достала из рукава платья кинжал, оставив ножны в рукаве. Сталь блестит. Кинжал у госпожи был нешуточный, хоть и считался дамским. Это только на вид он выглядел как игрушка. А на самом деле кучер наточил оружие и, попробовав ногтем, сказал: «Острее, чем у брадобреев, уж полоснет так полоснет».

Госпожа достала кинжал и держала его так, что Люббель непременно должен был оружие увидеть, а этот дурак зачем-то теребил большую книгу, вертел ею перед носом Агнес. К чему он это делал, непонятно. Смех один на него глядеть. Стоял, вытворял нелепости, бубнил что-то негромко, но хамским тоном и совсем не обращая внимания на опасное оружие в руках девушки. Как будто пренебрегал.

— Сто талеров и мой зад за эту книгу? — переспросила Агнес и потянула книгу на себя. — Такова твоя цена?

— Да, дай сюда! — Уддо Люббель сопел носом от натуги, силился вырвать книгу из слабеньких девичьих пальцев, но девчонка держала ее словно клещами. — Ишь ты, как вцепилась, ведьмища, видно, понравилась она тебе.

Тут Агнес одним движением, одним взмахом провела кинжалом так, что острие распороло одежду и кожу на обеих ляжках книготорговца, чуть ниже причинного места. Может, это было не самое красивое и ловкое движение, но взмах оказался быстр, словно девушка муху на лету ловила, а кинжал остр неимоверно. Из дыр в панталонах сразу полилась кровь, да с брызгами. Побежали струйки по чулкам на башмаки и на грязный пол.

— А-а-а-а! — заорал книготорговец и выгнулся зачем-то, словно его в спину ударили, голову запрокинул и плашмя упал навзничь между старым столом и кособоким стулом. С грохотом, так, что стул рухнул тоже, а стол хоть и был велик, и тот сдвинулся. И книгу торговец уронил. Стал между стулом и столом барахтаться, перекатываться. Встать пытался, а сам руками раны свои на ляжках зажимал.

Агнес рогожу с пола подняла и не спеша протерла кинжал, потом присела напротив стонущего уже наполовину под столом книготорговца, заглянула ему в лицо, чтобы глаза его увидеть, и спросила, улыбаясь:

— Ну что, пес, говоришь, не подействуют на тебя мои уловки? Даже и пытаться мне не следует?

Уддо Люббель заливался кровью и в ответ ей орал благим матом так, что на глотке его жилы вылезли:

— Стража! Стража! Убивают! Люди, кликните стражу, зовите сержанта и старшину улицы! Убила, убила косоглазая меня! В доме моем ведьма! Ведьма!

Уте сначала страшно было глядеть на это, а потом вдруг стало смешно. Бьется человек под столом, кровью заливается, стулом упавшим гремит и рот свой мерзкий с половиной зубов разевает, разевает, разевает. Как будто песню какую-то поет изо всех сил, а звуков издать не может, словно рыба на берегу. А он глазки пучит, тужится, поет с надрывом, на шее вены вздулись от старания. А только сипение слышно да дыхание старика уморившегося, и все. Смешно, честное слово. А сколько спеси в нем было совсем недавно… Сколько грубости…

⠀⠀