Время урожая — самое жаркое время в любом поместье. Работы и суеты много, даже господину праздному и то хватает. А уж непраздный трудится не меньше своего холопа. Нет, конечно, не косит он и снопы не вяжет, не обмолачивает их, солому не собирает и на ветру зерно не веет, а веять его нужно — за непровеянное от мякины и мелких гадов зерно купчишки цену совсем не ту дают, что хочет господин. Так что Ёган эту неделю почти не спал, но все равно не успевал везде. И Волкову пришлось мотаться между полем Эшбахта и новыми амбарами: то там пригляд нужен, то здесь. Мужики и нанятые на уборку солдаты не хотят стараться лишний раз для господина, работают спустя рукава. Если к ним сержанта не приставить, то будут лодырничать. Вот пригляд и нужен. Пригляд и подсчет. А как же в хозяйстве без счета? Никак нельзя.

Но за неделю до этого, вернувшись из Малена, решил кавалер исполнить задумку хитроумного своего монаха брата Семиона и из врага сделать друга.

Вечером того же дня он собрал к себе господ офицеров на ужин. Все пришли, кроме Брюнхвальда, тот еще был нездоров. Разговор вышел хороший, в основном говорили о том, сколько всего будет денег от добычи. Рене сказал, что одних мехов они продали на три тысячи талеров. Солдаты, прознав про это, приходили просить авансы, но офицеры и корпоралы не давали им денег. Зная, что те спустят всё в новом, едва построенном кабаке, где жадные девки и ушлые кабатчики уже ждут этих простофиль. Говорили солдатам, что надо дождаться, пока вся добыча будет распродана, тянули время, и в том имелся резон: не хотели командиры, чтобы солдаты пропили все деньги до зимы, а в зиму остались без хлеба.

А еще выяснялось, что денег с добычи получат достаточно: еще пряностей были ящики немалые. Волков и Рене, поглядывая на них, сошлись во мнении, что две тысячи непременно выручат. А если учесть ткани, вино, масло, лошадей отличных и еще много чего… В общем, решили купить хороший сундук и от имени солдатских старшин просили Волкова хранить все серебро у себя, более надежного места в Эшбахте не сыскать.

Все эти приятные разговоры за пивом и вином шли до самой темени, и жена кавалера Элеонора Августа, всю эту скуку слушать не пожелав, попрощалась со всеми, позвала служанку и пошла наверх спать. Это было как раз то, на что кавалер и рассчитывал. Господа офицеры, проводив госпожу Эшбахт, снова сели пить, раз кавалер ко сну идти не собирался. Пить и продолжать приятные разговоры о хорошей добыче. И сестра его Тереза с госпожой Ланге спать не ложились, сидели после ужина в конце стола и говорили негромко о чем-то женском.

Этого Волков и добивался. Не было иного способа оторвать Бригитт Ланге от Элеоноры Августы. Лишь посидев еще немного, кавалер сказал офицерам, что и ему уже пора спать. Те сразу засобирались, а как они ушли, дворовые стали отодвигать стол и сдвигать лавки, стелить постели. Кавалер же, поймав взгляд госпожи Ланге, сделал ей знак, чтобы вышла она из дома на улицу.

Женщина сразу взволновалась. Начала суетиться. Платок достала, спрятала. Снова достала, руки не знала, куда деть, волосы принялась поправлять. Немудрено, после последней ночной ее встречи с Волковым и Сычом на ее месте любой бы заволновался. Наконец, она встала, взяла лампу и пошла на двор. Кавалер уже ждал ее у угла конюшни. Он поймал ее за руку, и девушка чуть лампу не уронила, даже вскрикнула тихо.

— Не бойтесь, — произнес он.

— Напугали вы меня, — выдохнула она, поглядывая вокруг, видно, Сыча искала в темноте.

Недолго раздумывая, он достал из кошеля браслетку, что купил вместе с хитрым колетом и перчатками. Поднес золото к лампе, чтобы дама разглядела браслет, и сказал:

— Это вам.

— Мне? — не поверила она.

— Вам.

— Но за что? — говорила Бригитт удивленно и даже, кажется, испуганно.

И к украшению не прикасалась, словно боялась его.

Лет двадцать назад там, за горными хребтами, далеко на юге, когда Волков уже вовсю брился, он стал замечать, что некоторые женщины в городах и деревнях стали к нему добры и благосклонны. Может, оттого это было, что он ростом и широкими плечами превосходил многих других. А может, оттого, что он был грамотен и легко произносил слова, которые другие выговорить не могли. А может, оттого, что был он близок к офицерам и, имея кое-какую деньгу, тратил ее на одежду такую же, как носят офицеры. Но, скорее всего, что все это было вместе. Да к тому же не имел он ни сала лишнего, ни брюха вислого.

В общем, денег Волков уже тогда женщинам не платил, и горячие южанки иной раз сами его звали. Чаще то были девы солдатские, молодые и не очень: маркитантки, швеи, поварихи. Все те, что обычно в обозе солдатском идут. Но и местные дамы им интересовались: и девки крестьянские, и девки городские. Вдовы особенно ласки его искали и даже предлагали себя замуж. Одна из претенденток, зажиточная вдова, имела бакалею, но уж больно тучна была и стара для него, перевалило ей тогда уже за тридцать. Всякие были у него женщины. И еще бы! Прочтя много романов, к своим годам Волков выучил и стиль, и слова, и целые фразы, что говорили кавалеры прекрасным дамам, и часто этим пользовался, чтобы получить постой и постель.

Вот и теперь ему приходилось вспоминать старое.

— Госпожа, провидение жестоко, оно выбрало мне жену, а не я, — произнес кавалер негромко. — Если бы выбирало мое сердце, то жена моя была бы другой.

— Что? — переспросила госпожа Ланге, как будто не расслышав. — Господин, что вы такое говорите? — При этом голос ее чуть срывался, стала она дышать так, словно бежала перед этим. — Я даже не понимаю, о чем вы говорите. — А Волков тем временем поймал ее руку и стал надевать на нее браслет. — Это очень дорого для меня, — повторяла госпожа Ланге. Она даже предприняла слабую попытку высвободить руку, но кавалер не позволил и застегнул застежку.

Тяжелый браслет красиво смотрелся на изящной ее руке. Плетение было великолепно. Ну, золото есть золото. Женщина смотрела на свою руку едва ли не с ужасом. У Волкова не было сомнений, что никто и никогда не дарил ей и десятой доли от этого браслета. Да, хорошо, что торговец предложил эту дорогую безделицу, а еще лучше, что епископ за нее заплатил.

— Такие браслетки в давние времена великие кондотьеры дарили тем своим возлюбленным, на которых не могли жениться. Это символ оков, что сковывали их порой крепче, чем таинство венчания.

Бригитт Ланге смотрела на браслет как завороженная. Даже в скудном свете лампы Волков видел, как ее шея и ее ушки стали буквально алыми.

— Нет, я не могу принять такой подарок! — наконец произнесла она.

— Так бросьте его в колодец, я не возьму его обратно, — спокойно отвечал кавалер. — Дарить мне его больше некому.

Она взглянула на него едва ли не с мольбой:

— Но что же я скажу Элеоноре? Или мне прятать браслет от нее?

— Зачем же! Носите его открыто, а если она спросит, то скажите, что его вам подарил Увалень.

— Увалень? — Дама удивилась. — Вот этот вот молодой человек, что…

— Да, его зовут Александр, я его обо всем предупредил. Если его спросят, то он скажет, что браслетку эту отнял у торговца на ярмарке, когда мы были в набеге.

— Но за что же он мне ее подарил? — удивлялась Бригитт.

— За что? — Волков тоже удивился. — Ну, например, за красивые волосы, что ярче самой дорогой меди, за удивительные веснушки на носике, за зеленые глаза… Может, за это за все. Разве этого мало?

— Неужели это он вам такое сказал? — спросила она, разглядывая браслет на своей руке в свете лампы.

— Я его об этом и не спрашивал, — ответил Волков.

Кажется, она собиралась что-то еще спросить, но он не дал. Нежно взял ее головку, притянул к себе и поцеловал в губы. Тоже нежно. Она на поцелуй почти не ответила, но и не отстранилась, совсем уже холодна не была.

Когда кавалер отпустил ее, Бригитт, кажется, была в ужасе, она покраснела вся и стала махать на себя свободной от лампы рукой так, как словно ей не хватало воздуха, хотя ночь уже не была жаркой, и приговаривала при этом:

— Господи, прости меня. Господи… Я сейчас сгорю… Элеонора меня убьет.

На руке ее золотом поблескивал браслет. Волков даже засмеялся, наблюдая за ней:

— Она не убьет вас. Вы не сгорите, прекрасная Бригитт. У вас нет вины перед Богом, и перед ней вы ни в чем не виноваты. Вы ничего не сделали, вы даже не ответили на мой поцелуй.

— Не виновата? — Она с наивной надеждой взглянула на него.

— Не виноваты. Успокойтесь, Бригитт, это все моя вина, — заверил кавалер, обнял ее и провел рукой по волосам. — Успокойтесь и идите спать.

— Вы меня… отпускаете? — удивилась она.

— Отпускаю, ступайте.

— Спасибо вам, господин! — Она быстро присела в поклоне, поклонилась и пошла к дому.

— Бригитт! — окликнул он, когда девушка дошла уже до угла конюшни.

— Да, господин, — остановилась она.

— Когда я застал госпожу Эшбахт в бальном зале ночью, она была с этим… с Шаубергом?

Бригитт помолчала немного, словно собиралась с духом, и потом сказала:

— Все три дня, что мы жили в замке, господин Шауберг ночевал в ее покоях. А когда она услышала ваши шаги, вернее то, как ваш меч бьется о ступеньки, так тогда она сидела у него на коленях.

— Спасибо, Бригитт, — сказал он. — Ступайте спать.

Она еще раз присела, поклонилась и скрылась за углом конюшни, оставив его в темноте.

Волков казался спокойным, но спокойствие это было лишь видимым. Если бы кто прикоснулся к нему, так почувствовал, что дрожит он всем телом.

Ему пришлось постоять еще немало, чтобы хоть чуть унять дрожь и ярость. Не желал он ничего большего сейчас, как встретить этого господина Шауберга. Встретить и непременно убить.

Когда кавалер вернулся в дом, все уже улеглись. Он запер дверь и поднялся к себе наверх, в спальню. Там в его кровати безмятежно похрапывала та женщина, которую он так сейчас ненавидел. Волков сел на кровать, скинул туфли, стал раздеваться. Комната была освещена совсем скудно, но он прекрасно видел длинный ящик у стены. Ящик тот стоял как раз между его сундуком с деньгами и бумагами и дорогим ящиком, в котором хранился его драгоценный доспех с роскошными штандартами и фальтроком. В этом ящике он хранил…

Как он был бос и почти раздет, кавалер встал и подошел к ящику. Откинул крышку его, запустил руку внутрь, в темноту, и оттуда потащил первое, что ему попалось.

То был пехотный клевец доброй ламбрийской работы, или как его еще называли на юге — вороний клюв. Он был с длинным древком, Волкову до плеча, крепок и удобно лежал в руке. Железо темное, закалено так, что крепче не бывает. Таким оружием при удачном попадании кавалер легко пробил бы самый крепкий и тяжелый кавалерийский шлем. А уж глупую голову блудной бабы так размозжил бы по подушке в кашу, даже и препятствия не заметив.

А блудная баба опять всхрапнула, спала себе, ни о чем не волновалась. Не знала дура, что в трех шагах от ее кровати стоит ее обманутый муж, что Богом ей дан. Стоит со страшным оружием в руках, что по лицу его катаются желваки от ненависти и злости.

Баба спит и не знает, что темнеет у него в глазах, когда думает он, что в чреве этой распутной твари растет чадо, что сядет на его поместье вместо законного ребенка. Что ублюдок какого-то шута может занять место, которое по рождению, по праву салического первородства, должно принадлежать его первенцу. Его сыну! И все из-за ее бабьей похоти. Потому что ей так захотелось, потому что бесы ее бередили? Неужели Бог такое допустит? В чем же тогда справедливость?

И что же тогда получается? Что всю свою жизнь, всю жизнь, сколько Волков себя помнил, он воевал, воевал и воевал. Он терпел невзгоды и изнуряющий голод в долгих осадах, получал тяжкие раны, от которых спать не мог, которые потом лечил месяцами, хромцом на всю жизнь остался, заглядывал в глаза лютым и кровавым ведьмам — в общем, ходил всю жизнь по острию ножа. И все для того, чтобы ублюдок поганого шута стал хозяином Эшбахта?!

Нет. Не допустит Господь такого. Такому не бывать. Никогда, пока он жив, не бывать такому!

Только вот поганить благородное оружие кровью распутной бабы — недостойно. Не заслужило оно такого. Волков чуть подумал и положил великолепный клевец обратно в оружейный ящик. Закрыл крышку. Постоял еще, глядя на Элеонору Августу фон Эшбахт, которая все еще беззаботно храпела на перинах. И потом лег рядом с ней, с ненавистной, и стал думать, как быть. Заснуть он не мог до самых петухов.

♥ ♠

Жатва была в разгаре, и на его поле уродилось все, кроме гороха. Особенно хорош получился овес. Ёган молодец, что построил амбары на реке, иначе все, что выросло, пришлось бы возить в три раза дальше до Эшбахта — лошадей да телеги ломать. А тут все рядом. В одном только он просчитался: трех больших амбаров на такой урожай не хватило.

За время сбора урожая Волков устал, словно войну вел. Мужики его, Ёган, лошади и солдаты, которых он нанял, тоже уставали, но все, кроме лошадей, конечно, понимали, что все им окупится.

Но усталость — ладно бы, ничего, не привыкать ему, другие его заботы тяготили. И первая из них — горцы! Горцы злы, не может быть такого, чтобы они за ярмарку ему не ответили.

Если не пришли в течение двух первых недель, так, значит, пытаются с графом да герцогом поговорить, выяснить, чья в грабеже вина. Большие сеньоры к ней подстрекали или то личная дерзость новоприбывшего рыцаря.

— Сыч! — позвал Волков помощника своего. — Собирайся на тот берег проверить дружков своих.

— Не рано ли? — сомневался тот. — Мало что они узнать успели. Времени немного прошло.

— Нет. Собирайся, Фриц! — велел Волков. — Ни спать, ни есть не могу. Все время о них, о еретиках, думаю. Надо мне хоть что-то знать, не могут они не собираться к нам в гости.

— Как пожелаете, экселенц, — отозвался Сыч нехотя.

— Чего ты морщишься? — спрашивал кавалер, видя его нежелание.

— Не любо мне это, — отвечал Сыч. — Чужое там все, враги все, дерзкие, наглые. Бога не боятся, над святыми надсмехаются. Одно слово — еретики. Даже пиво у них не такое.

— Надо, Сыч, — настаивал Волков. — Проспим их приход — всем нам смерть настанет, кроме мужиков. Пленных они не берут. Все здесь пожгут, все заберут.

— Да ясно, экселенц, ясно, — кивал Фриц Ламме.

Так кавалер об этом деле волновался, что поехал с Сычом до рыбацкой деревни, хоть туда и обратно день пути был. Там у сержанта Жанзуана и заночевал. Сыч ночью реку переплыл. Только утром Волков забрал деньги у сержанта, что тот за проход плотов собрал, и отправился в Эшбахт. Кстати, денег оказалось не так и мало: семнадцать талеров чистыми. А перед тем как уехать, Волков сержанту сказал:

— Живешь праздно, в лени. У тебя четыре человека, целыми днями лежите на песке, плоты ждете.

— А что же делать, господин? — спросил сержант Жанзуан. — Другого дела у нас нет.

— Заставу ставьте вот здесь, на этом холме. — Волков указал сержанту на холм. — Жалованье вам из денег, что вы собираете, платится, так делайте.

— Есть! — сказал сержант. — Будем по возможности делать.

— По возможности? — зло спросил кавалер. — Я бы на вашем месте поторопился. Горцы из кантона придут, а лошадь у вас одна. Все не убежите. Так что ломайте лачуги, ищите любое дерево, ставьте частокол на холме. Бараки на двадцать человек, склады, колодец копайте. Готовьтесь.

— Значит, воевать будем? — спросил со вздохом старый солдат, что слышал их разговор.

— А что, у тебя когда-то по-другому было?

— Никогда, — отвечал тот. — Думал, может, хоть сейчас, под старость, тихонько поживу.

— Забудь. Не привыкай, — строго велел кавалер и крикнул: — Максимилиан, коня!

⠀⠀