— Хилли и Вилли просили у меня мушкет, когда с нашими ходили воевать. Ты же знаешь, что наших опять мужичье побило? — радостно говорил Игнасио Роха, скалясь непонятно чему. Он вонял перегаром и чесноком и был, кажется, в самом деле рад, что Волков приехал. Поначалу даже целоваться полез.

— Знаю, — отвечал кавалер. — И что?

— Я не дал им мушкет, — говорил Роха. — Я сказал им, что это твой мушкет.

Волков мог вспомнить только двух людей, что обращались к нему на «ты». Один из них был сам архиепископ, а второй — вот этот заросший черной щетиной, вонючий одноногий тип по прозвищу Скарафаджо — таракан.

— Ты бы их видел, когда они вернулись, — смеялся Роха. — Мужичье неплохо им бока намяло. Мальчишки совсем другие пришли, уже не те, что уходили.

— А где все мушкеты? — спросил Волков.

— Так здесь, у тебя. В чулане, я туда их складывал.

Сыч, кучер Игнатий, Максимилиан и кузнец Рудермаер принялись выносить мушкеты и класть их на стол. Также притащили аркебузы и арбалеты, про которые Волков уже и позабыл.

— Вы что, сделали другой приклад? — заметил кавалер, беря один из мушкетов в руки.

— Роха сказал, что так ему удобнее целиться, — отвечал кузнец. — Я делал, как он просил.

— Да, так и вправду легче целиться.

Волков осмотрел новый мушкет. Сделан он был хорошо, крепок, железо плотно прилегало к дереву. Само железо прекрасно ковано и ствол ровно просверлен. А под запальным отверстием приделана была удобная полка под затравочный порох. К мушкету шел еще и крепкий шомпол.

— Ну? — не мог уже ждать похвалы Роха. — Как тебе?

Волков приставил приклад к плечу:

— Удобно, но надо бы проверить.

— Хилли и Вилли со своим сбродом все до единого проверили, мы весь порох, что у тебя был в чулане, на проверки извели, — поспешил сообщить Скарафаджо. — У мальчишек теперь своя банда, всем им нравятся наши мушкеты, иногда пострелять из них по двадцать человек собиралось.

— И что, хорошая у них банда? — поинтересовался Волков.

— Сопляки, бродяги — сброд, — отвечал Роха. — Хилли и Вилли среди них кажутся матерыми.

Он поглаживал один из мушкетов, кузнец Рудермаер и его женщина сидели молча. Волков знал, чего они ждут.

— Что ж, кузнец, — начал он, — значит, ты хочешь за свою работу три талера с мушкета?

— Именно так, господин, я работал от рассвета и до заката. Господин Роха подтвердит.

Волков еще раз взял оружие в руки. Да, оно было сделано на совесть. Он согласно покачал головой, отставил мушкет и выложил на стол перед кузнецом четыре золотых.

Это было на шесть талеров меньше, чем просил Рудермаер. Но золото произвело на кузнеца, на его женщину да и на Роху такое впечатление, что поначалу они не смели даже пошевелиться. Только смотрели на желтые кружочки. И уже потом кузнец, осмелев, стал брать гульдены в руки и дал подержать их своей бабе. Та чуть не целовала монеты, так рада была.

Роха тут подвинулся к Волкову, навалился на стол и заговорил заискивающе, дыша чесноком:

— Слушай, Фолькоф. Я тоже вложил в дело немало денег.

— Немало денег? — удивился тот. — И сколько же?

— Да какая разница? — поморщился Скарафаджо. — Это же наше дело, не забывай, это я тебе его предложил.

— Да, я это помню, но мы еще не продали мушкеты. Ни одного не продали. А с кузнецом я расплатился, потому что он свою работу выполнил. А ты будешь ждать, когда у нас пойдет с них прибыль. И тогда только мы посчитаемся и поделим деньги.

Роха тяжко вздохнул, тут ему сказать было нечего, но он не унывал:

— Послушай, Фолькоф, тут дело такое… Надобно мне немного денег. — Он посмотрел, как кузнец и его женщина играются золотыми монетами, как детей их лелеют. И продолжил: — Понимаешь, опять долги, опять кредиторы…

— Ты что, пропил все деньги? У тебя же, когда мы из Фёренбурга вернулись, целая куча серебра была.

— Понимаешь, брат-солдат, то да се… Как вода сквозь пальцы.

— Ты пропил все деньги, — сурово повторил Волков.

— Тебе легко говорить, — принялся объяснять Роха, — а у меня уже четверо спиногрызов и жена злобная. С ними разве посидишь дома?! С ними с ума можно сойти!

— Ты, болван, даже шляпу новую купить не смог!

— Ты говоришь, как моя жена! — кривился Роха.

— Ты потратил кучу денег!

— Да, и прошу у тебя хотя бы двадцать монет в долг. Иначе меня из дома хозяин выгонит, я уже три месяца ему задолжал.

— Максимилиан! — не отрывая глаз от Рохи, позвал Волков.

— Да, кавалер, — отозвался оруженосец.

— Поедешь к госпоже Рохе, к жене вот этого вот господина, спросишь, сколько она задолжала хозяину, сколько булочнику и мяснику. Столько ей денег и дашь.

— Да, кавалер.

Роха, слыша это, опять покривился:

— Ну а мне? Хоть пять монет?

— На выпивку? — спросил Волков.

Роха не ответил. Тогда кавалер вытащил один талер и кинул его товарищу. Тот поймал монету, повертел ее в пальцах. Вид его был не очень радостен.

— Завтра с утра меня будет ждать канцлер. А после, как освобожусь, хочу посмотреть, как стреляют новые мушкеты, — сказал Волков, не заботясь настроением Рохи.

— Ладно, — кисло согласился Скарафаджо, все еще вертя в пальцах единственную монету, — найду Хилли и Вилли. Они всегда рады пострелять.

Тут пришла Агнес, села по правую руку от господина и была приветлива со всеми. Особенно улыбалась Максимилиану. Но тот ей не улыбался и встречаться взглядом с девушкой избегал. Зельда с Утой стали подавать на стол. И утку, жаренную в вине, и зайца, печенного в кувшине, и говяжью печень с горохом, и жирные пироги с капустой и свиным салом, и сыры, и вина, и пиво, и хлеба́. И все вкус имело отменный. Горбунья, что ни говори, готовила отлично. Так хорошо, что Волков, наевшись, позвал ее к себе и при всех хвалил. Зельда цвела от счастья, да и Агнес улыбалась.

А когда гости разошлись, Максимилиан, Сыч, Игнатий ушли в людскую спать, а Зельда с Утой убирали со стола и мыли посуду. Волков спросил у Агнес, что скромно сидела рядом:

— Так значит, в деньгах ты теперь не нуждаешься?

— Нет, господин, уже не буду я денег просить. У меня теперь свое ремесло.

Смотрела Агнес на кавалера взором таким чистым, что и не подумаешь о ней, будто промышляет она чем-то недобрым.

— Варить зелья — ремесло дурное, — не очень-то уверенно сказал кавалер.

— Не во зло его делаю, и не привораживает оно, только желание в мужьях пробуждает. Для жен, что мужей вниманием обделены, то радость большая, — спокойно и убежденно заявила девушка.

Так убежденно, что Волков и сомневаться в ее словах не мог.

— Все одно, осторожна будь. Смотри, чтобы не донесли.

— О том не печальтесь, никто не донесет, — улыбалась Агнес и сама в том была уверена. Она прекрасно знала, что никто на нее не донесет.

— И слава богу, — вздохнул кавалер, успокоившись, и встал. — Спать пойду, завтра важный день.

Он поцеловал ее в лоб, она поцеловала ему руку. Он пошел к себе, а Агнес велела принести себе еще вина и свою любимую книгу. Еще посидеть чуть-чуть хотела.

➴ ➴ ➴

Волков сразу узнал банкира Ренальди из дома Ренальди и Кальяри. И тот его тоже признал сразу. Банкир выходил из приемной канцлера, а Волков как раз стоял и ждал, когда его позовут. Банкир раскинул руки для объятий. Он улыбался и был заметно рад Волкову. Волков ему обрадовался. Банкир не стал говорить о том, что совсем недавно он поднял плату за дом, который кавалер у него арендовал, к чему обсуждать эти мелочи? Как и положено, Кальяри спросил про здоровье, про ногу Волкова. Покивал с сочувствием и вниманием, восхитился его подвигом в Хоккенхайме, о котором до сих пор еще в городе судачили, порадовался его статусу помещика, спросил, хорош ли лен, а потом как будто вспомнил и заговорил о другом:

— Друг мой, помните, вы просили меня разузнать, что сталось с вашими родственниками, с вашей матерью и сестрами?

— Помню, вы разузнали? — Еще бы он не помнил, он даже денег на то банкиру давал. Хоть и немного, но давал.

И банкир начал говорить:

— Два дня назад получил корреспонденцию. Видимо, я огорчу вас и обрадую, друг мой. Наш представитель в Лютцофе нашел ваших родных, но матушки вашей, да примет ее душу Господь, среди живых уже нет. И одной сестры нет, старшей. Она с мужем и двумя дочерями померла от чумы. Но от нее остался сын двенадцати лет. Мальчик живет с теткой, она ваша младшая сестра, Тереза Видль, урожденная Фолькоф. У нее две дочери. А муж ее тоже помер, не от чумы, а от чахотки. Живут — бедствуют.

Держать все в уме, оперировать десятками страниц текста и цифр было для банкиров обычным делом. Имена, цифры, города — всё это в голове. Только в голове, не всё можно доверить бумагам. Ренальди, хоть был и немолод, не заглядывал в бумажку, когда рассказывал кавалеру о его семье. Он словно выучил это. И Волков удивился бы такой памяти, но ему сейчас было не до того. Он немного опешил от всего, что слышал.

Банкир говорил ему о каких-то людях, которых кавалер даже не помнил, по сути, и не знал, ну, кроме матери. Разве можно немолодую женщину, которой уже тридцать лет, считать своей сестрой, если ты помнишь ее совсем маленькой девочкой, причем, вспоминаешь с трудом? Можно ли считать родственниками каких-то детей, о существовании которых ты только что узнал? Близкими людьми? Оказывается можно. Хоть и чувствовал Волков себя сейчас странно. Оказывается, он очень хотел их всех увидеть. И единственную сестру, и племянников. Тем более, если они бедствуют.

— Кавалер, вас ожидает Его Высокопреосвященство.

Волков обернулся: рядом с ним стоял немолодой монах.

Полная приемная людей, важные господа ждут, но монах приглашает именно его.

— Да-да, — сказал Волков монаху рассеянно и тут же снова повернулся к банкиру: — Друг мой, прошу вас немедля писать своему человеку, чтобы передал им денег и чтобы сестру мою и племянников отправил ко мне, в землю Ребенрее, графство Мален, в пределы мои, в поместье Эшбахт.

Он достал из кошеля пять талеров и протянул их банкиру. Тот сразу взял деньги и ответил:

— Ни минуты не волнуйтесь, сегодня же, с вечерней почтой, письмо пойдет в Лютцоф. Через пять дней ваша сестра получит деньги и наказ ехать в ваше поместье.

Волков пожал банкиру руку, поблагодарил его и пошел за монахом. Сейчас кавалера мало заботило то, что его зачем-то ждал сам архиепископ, сейчас он думал только о сестре и племянниках.

⠀⠀