Канцлер его Высокопреосвященства, викарий брат Родерик давно не получал писем от епископа Вильбургского. Тот, видно, все еще дулся на архиепископа, брата своего единоутробного за то, что архиепископ присвоил себе прекрасную раку из Ференбурна. Он давно перестал писать канцлеру, и тот имел мало сведений о том, что происходит в верхах земли Ребенрее, чем дышат нобили той земли.

Поэтому оказался рад, что Иероним Фолькоф, рыцарь Божий, хранитель веры, господин фон Эшбахт по прозвищу Инквизитор привез ему письмо от епископа Маленского. Письмо то было объемно, и писалось в нем о многом и о многих. Но суть была тревожна. Вот что рассказывал канцлеру старый епископ:

«Купцы и гильдии мастеровые изнуряют курфюрста постоянными просьбами о разрешениях торговать с севером, с землями, в коих проживают еретики. И городские нобили, и банки их в таких просьбах поддерживают. А земельные нобили, опора трона, такому совсем не противятся, так как тоже ищут сбыта своих богатств в землях, что стоят по реке Марте севернее, в землях еретиков. Поддавшись просьбам, герцог фон Ребенрее уже дозволил вернуться еретикам в дома свои в городе Фёренбурге. А их там и так без малого четверть было. Значит, дозволил им свои святилища богомерзкие поставить в те места, что им раньше принадлежали. (Как без этого?)

А еще курфюрст Ребенрее всячески ищет сближения и с еретиками на юге, считая те земли богатыми, и не без основания. Хочет с кантонами мир заключить, себе в корысть, назло Церкви и императору.

Святая Матерь Церковь на сие пренебрежение безмолвно глядеть не может. Думаю, что надобно противиться тому. И для этого употребить человека того, что письмо вам привезет, он верен Матери Церкви и ловок, и умен при том. Делами своими он в Фёренбурге и в Хоккенхайме себя проявил. А еще курфюрст ему жаловал лен как раз в самом юге земли своей, на границе с кантонами. И то Церкви на руку будет. Если просить человека этого, то он устроит так, что мир между кантонами и землей Ребенрее возможным быть перестанет. И в том я вижу большую радость для Престола Господня».

И много другого удручающего оказалось в том письме. И было печально канцлеру оттого, что самый старый из всех епископов прав в каждом слове своем. Канцлер давно видел, что в Ребенрее все меньше праведного огня. И что герцог все чаще с благосклонностью глядит на еретиков, которые готовы пополнить его казну.

Письмо было столь важным, что брат Родерик застыл над ним, только потирая ладонями лицо. Секретари монахи не решались тревожить канцлера и напоминать, что у него полная приемная важных людей. Наконец он решил, что послание епископа важно настолько, что надобно о нем знать самому архиепископу. И сказал секретарям:

— Сообщите посетителям, что сегодня приема более не будет. Надобно мне у архиепископа быть.

Монахи возражать не посмели, хотя и думали об этом неодобрительно.

➴ ➴ ➴

Август Вильгельм герцог фон Руперталь граф фон Филенбруг, курфюрст и архиепископ Ланна был человеком сильным. Настолько сильным, что дух архиепископа не могла сломить истязающая его многие годы болезнь. Приступ этой болезни снова отравлял ему жизнь, курфюрст не мог ходить без помощи двух монахов, и доктор, и старая монахиня были при нем, но как только викарий принес важное письмо, архиепископ тут же принял его. Болезнь и боль — не повод отлынивать от дел.

Владыка вынужден был сидеть, так чтобы ноги, измученные подагрой, все время были в тазу с отваром лечебных трав.

— Читай, — велел он своему канцлеру.

И брат Родерик стал читать письмо от епископа Маленского в четвертый раз кряду.

— Кого он имеет в виду? — спросил архиепископ, когда викарий окончил чтение.

— Это тот головорез, что привез нам раку из Фёренбурга, — ответил канцлер.

— А, кажется, его звали кавалер Фолькоф! — стал припоминать курфюрст.

Брат Родерик был немало удивлен тем, что курфюрст помнит имя этого человека. Он улыбнулся и сказал:

— Восхищаюсь вашей памятью.

Архиепископ не любил лесть, он подвигал ногами в тазу, не очень-то, видимо, довольный этим лечением, махнул на викария рукой и, поморщившись от боли, сказал:

— А еще он устроил инквизицию в Хоккенхайме, и наш казначей говорит, что значительно помог нам в избавлении от надоедливого нунция Его Святейшества, да простит меня Господь.

— Именно так, монсеньор.

— И вы с епископом из Малена готовите ему новое дело?

— То было бы разумно, нам нельзя допустить того, чтобы курфюрст Ребенрее сдружился с еретиками.

— А как ты собираешься заставить этого головореза устроить свару на границе? Это ведь дело опасное: либо еретики его убьют, либо сеньор в тюрьму кинет. Зачем ему это? Или ты дашь ему денег?

— В казне нет денег, — отвечал викарий, — думал я, что вам надобно этого человека просить, вам он отказать не посмеет. Тем более, что дела опасные ему привычны.

— То есть тебе нечего ему предложить, но ты собираешься просить его поссориться со своим сюзереном и повоевать за тебя? — Архиепископ смотрел на викария с усмешкой.

Викарий молчал, он не понимал, почему бы головорезу не повоевать за интересы Святой Матери Церкви.

— Кто наградил его за инквизицию в Хоккенхайме? — продолжал архиепископ.

— Наш казначей, брат Илларион говорил, что ему досталась часть денег из тех, что у ведьм взяты были.

— То есть мы дали ему немного денег из тех, что он нам добыл? — Курфюрст понимающе кивнул. — А почести? Ты поблагодарил его?

— Думаю, что его поблагодарил брат Илларион, — предположил викарий.

Архиепископ разочарованно махнул на него рукой:

— Нет, не был бы ты великим государем. Даже родись ты в семье государей, никто из великих мужей не стоял бы у твоего трона. — Он повернулся к одному из монахов: — Брат Александр, вели принести мне мои доспехи. Кажется, этот головорез, этот Фолькоф, моего роста?

Он немного льстил себе. Архиепископ был высок, но кавалер еще выше, однако об этом викарий говорить монсеньору не стал. Он только заметил:

— Если Ваше Высокопреосвященство думает подарить их головорезу, то я напомню, что за этот доспех мы заплатили мастеру шестьсот золотых эгемских крон.

— Безумная расточительность, — вздохнул епископ, — шестьсот крон, а надевал я его всего один раз, шесть лет назад, когда еретики стояли под стенами Ланна. Теперь я в него не влезу даже.

— Может, это исправить, нам нужно найти мастера и попросить расширить кирасу.

— Расширить придется все, — неожиданно зло сказал архиепископ. — А что ты прикажешь делать с моими ногами? Может, найдешь мастера, чтобы и их исправить? — Викарий благоразумно не стал развивать эту тему, только поклонился. — И продать его не удастся за хорошую цену, — продолжал курфюрст. — Так что подарим доспех головорезу. Какие цвета его герба?

— Лазурь с серебром, и черный ворон с факелом в когтях, — без запинки вспомнил канцлер.

— Вели найти шелка в моих кладовых: лазурь и серебро. Когда он явится за ответом?

— Завтра, монсеньор.

— Пусть к его приходу приготовят фальтрок в его цветах, который можно будет носить поверх доспеха. И новый штандарт с его гербом. А на штандарте пусть поместят крест, он ведь у нас еще и хранитель веры, кажется.

— Именно так, я распоряжусь немедля. — Викарий снова поклонился.

— Перстень присмотри какой-нибудь в кладовой, да не очень дешевый выбери, — продолжал архиепископ. — Попробую уговорить его завтра.

— Я все сделаю, монсеньор, — пообещал канцлер и пошел выполнять распоряжения.

➴ ➴ ➴

Аббата отца Иллариона в монастыре не было, наверное, отбыл по своим казначейским делам. А вот брата Семиона Волков отыскал, и тот был рад кавалеру неимоверно. Полез обниматься. Хоть Волков не разделял такой радости, но отстраняться не стал. И сказал после того, как монах уже успокоился и готов был слушать:

— Засиделся ты тут, я смотрю, салом оброс на монашеских харчах.

— А что, дело есть для меня? — сразу догадался брат Семион.

— Есть: епископ Маленский хочет тебя возвести на приход.

— Где? — обрадовался монах.

— В Эшбахте. У меня в поместье.

— А велик ваш Эшбахт? — спросил брат Семион.

— Глазом не обвесть, — отвечал ему Волков, усмехаясь.

— А где?

— В земле Ребенрее, в графстве Мален.

— И какова там церковь? Новая, старая? — Монах хотел знать буквально всё.

— Церкви там нет, строить будешь.

— Строить? — Глаза монаха загорелись. — Сам?

— Не сам, рабочих наймешь. — Волков уже едва сдерживался от смеха, видя, как от алчности вращаются глаза брата Семиона. Как в голове его рождаются планы.

— А деньги на это богоугодное дело есть? — уточнил монах.

— Есть, четыреста монет. Да только забудь про них, я сам буду платить за все. — И не дожидаясь ответа разочарованного монаха, продолжил: — Ты лучше расскажи, как тут все без меня было. Как Роха?

— Ну, — начал брат Семион, — Роха с кузнецом сдружился, тот вам оружие делает, а Роха с ним пьет. Те деньги, что вы мне оставили, так почитай все ваш Роха и забрал, говорил, что на кузню. То железа купить, то угля, то еще чего. У меня все его расписки сохранились, вам покажу. А еще Брунхильда приходила, брала пару раз, но не мелочилась. Последний раз, так три талера, говорила, что к вам поедет. Расписки от нее тоже имеются.

— А Агнес?

— Госпожу Агнес как вы уехали, так я, кажется, и не видал. За деньгами она точно не приходила.

Волков, пока монах болтал обо всем другом, об этом стал думать, не мог он понять, откуда у девушки деньга заводилась. Может и вправду зельями да снадобьями стала торговать. А монах ему рассказывал всякие сплетни, что доходили до него от дворца архиепископа или из города. Но то все были пустые новости, неинтересные. А монах говорил, пока кавалер его не прервал:

— Ладно, с аббатом попрощайся и ко мне в дом ступай. Как канцлер меня отпустит, так мы назад. В Эшбахт поедем.

— Не терпится уже, — отвечал брат Семион.

— А Роха где обычно бывает?

— Либо у кузни вашей с кузнецом, либо дома, на кабаки у него денег давно уже нет.

➴ ➴ ➴

Раньше коридор между заборов, что вел к его кузнеце, был завален всякой дрянью и гнилью, а теперь весь до середины заборов оказался засыпан золой. Так что ехали они по совсем узкой тропинке. Кавалер думал, что услышит молотки кузнечные, но стояла тишина, и никто не встретил их за воротами.

— Никого, что ли? — оглядывался Максимилиан.

— Вон, бродит одна, — сказал Сыч, спрыгивая с лошади.

Волков увидал у стены молоденькую бабенку, она, видно, по нужде ходила и не ждала тут гостей, была в нижней рубахе, голова ее оказалась не покрыта, а руки голы. Заметив нежданных гостей, она заголосила:

— Яков, Яков, тут люди какие-то!

Кузнец Яков Рудермаер, высокий, раздетый по пояс, тут же появился на пороге кузни с молотком на длинной рукояти. Но узнал Волкова и стал кланяться. Баба это увидела, побежала в хибары одеваться.

— Здравы будьте, господин, — сказал кузнец и тоже вынес рубаху из кузницы.

— Здравствуй, Яков, — отвечал кавалер. — Я смотрю, золы вокруг много, вижу, что без дела ты не сидел.

— Уж не волнуйтесь, пока уголь был, не сидел, — заверил его кузнец. — А как деньги кончились, так уже две недели бездельничаю.

— Сделал мне мушкетов?

— Сделал, — сказал Яков с гордостью и даже с упреком: чего, мол, сомневаетесь.

— И сколько?

— Двадцать восемь! — и опять в голосе кузнеца гордость.

— Хороши?

— Роха все проверял, те, что с изъянами были, так мне на перековку приносил обратно.

— И где они?

— Роха говорил, что вам в дом все носит. Там ищите. Или у него спросите.

— Спрошу.

— Господин… — произнес кузнец.

— Да.

— Думаю, что пришло время расплатиться вам со мной. Жениться я надумал, деньга нужна.

— И чего ты просишь?

— Лишнего просить не стану, думаю, три талера с мушкета за работу будет довольно.

— Немало ты просишь, — отвечал Волков, прикидывая, что это большие деньги.

— Так немало и работал я, — сказал Яков Рудермаер, кузнец-оружейник.

— Найди Роху, приходи вечером ко мне, посчитаемся.

— Приду, господин, — сказал кузнец и оглянулся на подошедшую к нему женщину.

— И женщину свою тоже приводи к ужину.

— Спасибо, господин! — поклонился кузнец.

— Спасибо, господин! — поклонилась его женщина.

⠀⠀