Как Волков и ждал, ему уже письмо привезли. От кого? Конечно же от графа. Говорил быть к нему по делу к четвергу, к обеду. Значит, купчишки уже до графа добрались — нажаловались.

— Собирайся, — сказал он Брунхильде, прочитав письмо, — едем в Мален.

— Епископа слушать? — обрадовалась та.

— И епископа тоже, — отвечал он, — завтра поутру выезжаем. А пока мне воды пусть нагреют, мыться буду.

— Велю чан нести и воду таскать, — обещала весело Брунхильда, — сама вас помою.

А девушка радовалась, позвала Марию смотреть, какое платье чистое, а какое стирать надобно, пока сама пела от радости.

В тот же день приехал Сыч, рассказывал долго о том, что творится на чужом берегу:

— Об этом только и говорят все в кабаках, мужики и купчишки вас ругают. По всему Рюмикону гул идет, так вас чихвостят. Купчишки кричат спьяну, что пора, дескать, и поучить вас.

— И что за купцы? Большие?

— Де нет, мелочь, — презрительно морщился Сыч. — Всякие кабацкие, что от меди едва на серебро перешли, но пыжатся, негодуют. Кричат, что деньгу на людей добрых дадут. Говорят, проучат вас.

— Значит, проучить собираются? — мрачно ухмылялся Волков.

— Ага, — кивал Сыч, — говорят, пора, мол, благородную кровь по реке пустить, чтобы плавалось по ней полегче. Но то все по пьяной лавочке шумят.

— А людей добрых собирают? — спросил кавалер, хотя знал, что это маловероятно, раз его на суд к графу зовут.

— Так некому там собираться. Король месяц как кинул клич, так с кантона почти тысячу человек собралось да на юг подалось с нашим императором воевать, — рассказывал Фриц Ламме. — Все лишние добрые люди ушли. Один одноглазый говорил, что король в кантоне две тысячи людей собрал, да думаю, врет.

— А ополчение с городов? Может, они собираются? Может, гильдии кого нанимают?

— Нет, об том и речи не было, а коли будут людишки с железом на том берегу собираться, так свинопас нам сразу весточку привезет. Он мальчишка смышленый. Я ж ему еще денег дал.

— Ну, а в городах друзей не заводишь?

— Сговорился с парочкой, выпивал с ними, да людишки больно ненадежные, игроки кабацкие, жулики. Продадут за кружку пива.

— Хорошо, ты молодец, Фриц Ламме.

— Спасибо, экселенц, — улыбался Сыч. И тут же корчил жалостливое лицо: — Экселенц…

— Знаю. — Волков достал три талера, дорого, конечно, все это давалось ему. — На, держи.

— Всего три? — Лицо Сыча не делалось счастливым.

— Ступай, и тому рад будь, нет у меня сейчас лишнего серебра.

Он еще домыться не успел. Сидел на лавке, Брунхильда ему голову полотенцем вытирала, когда пришел Рене и сказал:

— Вора вашего привели.

— Якова? — не поверил кавалер, освобождаясь от рук и полотенца Брунхильды и беря рубаху с лавки.

— Его, — подтвердил Рене.

— Кто же его поймал?

— Во Фринланде его поймали, сюда привели. Сержант на дворе стоит, ждет вашего дозволения войти.

— Зовите.

Сержант из Фринланда был высок и статен, как и положено настоящему сержанту. На цепи за собой он ввел в дом мальчишку Якова. Руки и шею его сковывали колодки. Может, колодки были тяжелы, может, просто стыдно ему было, но головы вор не поднимал.

— Господин Эшбахт, — важно начал сержант, — согласно договору, что есть межу землей Ребенрее и Фринландом, о возврате беглых крепостных и по решению судьи Кальнса, что судит милостью архиепископа Ланна и Фринланда, возвращаю вам вашего крепостного, что взят был у нас в городе Эвельратте без бумаг и имущества.

— Спасибо тебе, сержант, что поймали вора, — сказал кавалер, и в голосе его не было ничего хорошего для Якова. — А конь при нем нашелся?

— Мне о том не ведомо, — отвечал сержант, — пьян он был, валялся в кабаке два дня, пока кабатчик стражу не позвал. Сказал, что деньги за пиво не платит. Стража учинила розыск, он и сознался, что беглый от вас. По суду велено вернуть вам его.

— Где мой конь? — спросил Волков без всяких эмоций.

Юноша буркнул что-то, не поднимая глаз от пола. Никто не понял, что он ответил.

Тогда Сыч подошел и дал ему в ребра:

— Говори, паскуда, громко, когда господин спрашивает.

— Украли, — срываясь на рыдания, уже громко отвечал Яков. — В постоялом дворе.

— А деньги мои где?

— Нету, — Яков стал рыдать, — все украли.

— Врет, — вдруг сказал сержант. — Не крали у него деньги, проиграл он их. Трактирщик говорил, что он два дня в кости пьяный играл.

— Двадцать талеров тебе всего на два дня хватило? — возмутился Сыч. — Ах, ты, вошь поганая, мне за пять талеров приходится иной раз жизнью рисковать, а ты… Вошь поганая… — Он опять ударил кулаком в ребра мальчишки.

Тот стал рыдать, а сержант стал снимать с него колодки и говорить:

— Я тогда пойду, надо до ночи хоть реку переплыть.

Волков встал, достал из кошеля ему серебра на пол талера, вложил в руку:

— Спасибо, сержант.

— Вам спасибо, господин, — отвечал тот кланяясь. И, кивая на юношу, спросил: — А с этим что сделаете?

— То, что положено делать с ворами. Он увел у меня племенного коня в сто талеров стоимостью. Он вытащил серебра монет двадцать и все это растратил. А мне такие деньги давались нелегко, почти всю жизнь меня за них резали, рубили и кололи. И мне скопить удалось сто монет… А он такие деньжищи… за четыре дня промотал все, вор. Как господин твой и судья осуждаю тебя на смерть, так как вор ты. Ты будешь повешен.

Мальчишка по его голосу вдруг понял, что пощады ему не будет, и завыл тоскливо.

— Справедливо, — сказал Рене.

— Правильно, экселенц, — согласился Сыч, хватая мальчишку за шиворот. — На заре его и повешу.

— Нет, — спокойно возразил кавалер. — Завтра утром мы уезжаем, ты со мной едешь, ты мне понадобишься. Сейчас с делом покончи.

— Сейчас так сейчас. — Фриц Ламме потащил Якова на улицу.

— Раз так, и я задержусь, — сказал сержант, — погляжу, как вора вешают.

— Максимилиан!

— Да, кавалер.

— Соберите народ, а Сычу скажите, чтобы вора сначала к попу отвел исповедоваться.

— Господин, — заговорила тут Брунхильда, беря его за руку.

— Ну, — Волков уже по глазам ее знал, о чем она сейчас говорить будет.

Глаза девушки были мокры от слез:

— Он совсем молод, не знал, что творит. Может…

— Простить его? — закончил Волков.

— Нет, не простить, а кару другую выбрать, такую, что жизнь не отнимает. Может его клеймить или в работы тяжкие отдать?

И тут Рене, который еще не вышел на улицу и слышал их разговор, сказал:

— Прекраснейшая из добрейших, госпожа Брунхильда, дозвольте отвечу вам я вместо господина кавалера: люди, — что мужики, что солдаты, знать должны твердо, что за такой проступок, как воровство, кара будет жестокой. Иначе не быть дисциплине, не быть закону. И уж поверьте, в солдатском обществе вор еще порадуется такой мягкой участи, как повешенье. И господин кавалер наш не жестокосерден. Я бы того вора, что нанес мне столь тяжкий ущерб, не повесил, я бы его сжег.

Брунхильда смотрела на офицера удивленно, а потом повернулась к Волкову, молча вопрошая его.

— Нет, дорогая моя, — сказал тот как можно мягче. — Уж больно тяжек проступок. Иди собирай платья свои.

Когда все разошлись, он вдруг увидал бабу. Простую. Может, по дому приходила помогать Брунхильде. Обычная баба из местных крепостных. Худа, лицо костисто, глаза серы, блеклы. Платок простой, юбка ветхая, ноги сбиты все, оттого что обуви давно не знали. Она просто стояла в углу незаметная. Ждала, пока он освободится. Щеки впалые от слез мокры. Стояла и смотрела на него, руки свои от волнения на животе тискала.

— Чего? — зло спросил у нее Волков.

А она, дура, стояла и ничего не отвечала ему. Только губы поджала, чтобы не закричать, рыдала беззвучно.

Он подошел к ней и сказал все так же зло:

— Нельзя, не могу я, понимаешь, не могу! — Полез в кошель, достал целый талер, стал ей в заскорузлую от тяжкой работы руку его совать и повторял: — Нельзя, не могу. Он вор. Нельзя прощать.

— Он не со зла, — вдруг заговорила баба. — Всю жизнь в бедности жил, он добрый. Досыта не ел. А тут вы, тут деньги на виду, вот только руку протяни. Да еще конь какой, разве ж тут устоишь, не устоять ему было, молод он больно, молод, всё оттого…

И от этих слов Валков еще больше злился, словно его она обвиняла. Словно он виноват в том, что мальчишка покусился на его добро. Стал он ее выталкивать в дверь:

— Ступай, говорю, серебро на похороны и на отпевание, иди.

Она ушла, а через час собрался народ, и Якова повесили. Вешал его Сыч, и два солдата ему помогали. Волков на казнь идти не хотел, не желал той бабы видеть больше, но не пойти не мог: раз уж осудил, так присутствуй. А еще пришлось Сычу и помощникам его два талера дать. Недешево ему обходилась жизнь в поместье. Ох, недешево.

➴ ➴ ➴

Выехали рано, еще не рассвело. К городу подъехали, а там телеги на всех дорогах, мужичье окрестное на праздник в город уже съезжается. В городе улицы тоже забиты, барабаны бьют, до празднований еще день, а люди нарядны и праздны. Пиво на улицах продают. Музыканты бродят. А как же иначе? Завтра праздник, большой день, день Первоверховных апостолов Петра и Павла. И конец длинного летнего поста. Тут уж даже женщины пьют. Так положено.

Брунхильда едет в телеге, телега в подушках и перинах накрыта добрым сукном.

— Госпожа, госпожа, — бежит рядом с ней молодой торговец, несет полную кружку тягучего и темного напитка с пеной, — отведайте пива.

— А ну пошел! — орет Максимилиан, он едет сразу за телегой госпожи и замахивается на торговца плетью. — Пошел, говорю!

— Нет в том нужды, господин Максимилиан, — улыбается Брунхильда. — Давай свое пиво, человек. — Она достает деньги, отдает торговцу, берет у него тяжелую кружку, а зеваки со всех сторон смотрят, как она отпивает глоток, и радостно кричат, когда она отрывается от кружки и, вытерев коричневую пену с прекрасных губ, говорит: — Ах как крепко пиво, не для дев оно, а для мужей.

Все смеются, а она отдает кружку торговцу, тот едва успел взять ее, как из его рук ловко вырывает кружку Сыч:

— Чего уж, давай допью, раз уплочено.

Торговец глядит на него изумленно. А Сыч выпивает жадно, разом и до дна, с коня не слезая. Все опять смеются — от ловкости и жадности Сыча.

Волков коня остановил, смотрит, чуть улыбаясь. Не лезет.

А тут один из богатых людей города, что стоял у дверей лавки, кажется, с женой под руку, и кричит Брунхильде:

— А кто же вы, прекрасная госпожа? Отчего мы не видали вас в нашем городе раньше?

Брунхильда смутилась от его вопроса. Смотрит на мужчину, ресницами хлопает, слова для ответа ищет. И Максимилиан молчит, и Сыч, и как назло, на улице музыка смолкла. Кажется, вся улица на нее смотрит и ответа ждет. Да, всем интересно, кто же эта красавица. И молодой торговец с кружкой стоит тут же, рот раскрыв. И другие люди. И даже Бертье, что увязался за ними в город, и тот, кажется, ждал, что она ответит. И видя, что все этого ждут, Волков и заговорил. Ему надо было сказать: «Поехали». На том бы все и закончилось, а он на всю улицу заявил:

— Это Брунхильда Фолькоф, сестра кавалера Фолькофа, господина Эшбахата.

Кто-то закричал: «Ах, что за красота эта Брунхильда Фолькоф!»

И люди на улице загалдели, соглашаясь с этим. Снова забил где-то рядом барабан. Запиликала музыка. Сыч поехал вперед. Брат Ипполит потянул вожжи, и телега Брунхильды двинулась за ним, а девушка повернулась и поглядела на Волкова. И во взгляде этом не было уж той Брунхильды, что видел он все последнее время, взгляд ее был холоден, что лед в декабре.

Волков понял, что зря он сестрой ее назвал. Думал, что ей это честь будет. Да видно ошибался он. Вообще зря он взял ее в город. Сидела бы в Эшбахте.

⠀⠀