Они торопились, проезд по городу был непрост, люди гуляли, весь город вышел на улицу, но к дому графа приехали как раз к обеду. И на церкви, что рядом была, колокол пробил полдень. Волков Брунхильду во дворе в телеге хотел оставить, а потом ей найти гостиницу, но вышло все иначе. Во дворе сам граф оказался, гостей каких-то провожал. Богатых купцов по виду. А как Волкова и его людей увидал, так со своим человеком к нему пошел. Мельком взглянул на телегу с красавицей и взгляд свой на ней задержал. А уж когда разглядел Брунхильду, так и на Волкова смотреть перестал, глаз от девушки не отводил.

— Ах бог ты мой. Что же за нимфа, что за наяда посетила дом мой? — говорил он, протягивая ей руки.

И был он так галантен, что Брунхильда растерялась, но обе руки ему протянула. И на одной ее руке болталось распятие на четках.

— Еще и набожны вы? — восхитился граф, беря ее руки со всей возможной куртуазностью. Сам же он повернулся к Волкову и спросил: — Кто же этот ангел?

Волков молчал, вот теперь он уже уже наверняка знал, что зря взял Брунхильду с собой в город. Так она сама стала говорить, уже на него не оглядываясь:

— Имя мое Брунхильда Фолькоф. Я сестра господина Эшбахта.

— Сестра! — вскричал барон. Он отвел от нее глаза, посмотрел на Волкова, потом опять на девушку и снова на Волкова. — Ах, ну конечно же, тут и слепой родство увидит. Так отчего же вы, Эшбахт, не сказали, что у вас ангел в сестрах имеется? Отчего ангела такого в свет не выводили?

Где там граф между ним и Брунхильдой сходство увидел, Волков не знал, опять промолчал, а Брунхильда обнаглела, косилась на него и продолжала говорить за них двоих:

— Это все от нелюдимости его солдатской. Всю жизнь при солдатах да при других грубых людях, при конях. Как с дамами себя вести — не знает, учить его надобно, но некому. Папенька помер давно.

Говорила она с ехидством, не столько графу, сколько Волкову.

— А меня зовут Фердинанд фон Мален. — Граф поклонился и поцеловал ей руку. — Я хозяин дома этого. Прошу вас, разрешите мне быть вашим слугой, дозвольте показать вам мой замок. — Граф помог девушке выбраться из перин и вылезти из телеги: — Отчего же, Эшбахт, вы не сказали, что приедете с сестрой, мы и не подумали приготовить еще одни покои.

— Ничего, — буркнул Волков, слезая с коня и морщась от боли в ноге. — Нам одних будет довольно.

— Мы издавна к одной постели привыкли, — невинно сказала Брунхильда. — Ничего, поспим опять вместе.

«Дура», — подумал Волков, разозлился на нее, но вида старался не показывать.

— Нет же, не быть такому, — возразил граф. — Сейчас же распоряжусь приготовить покои для молодой госпожи. К чему ютиться? Лучшие будут вам покои, какие в доме найдутся.

Он взял девушку за руку и повел в дом, что-то говоря ей. А она в другой руке несла Библию, слушала графа и улыбалась, но скромно, так, чтобы отсутствия зуба не показать. А на гостя граф больше и не глянул даже. Волков и Бертье пошли следом. Максимилиан, брат Ипполит и Сыч остались во дворе разбираться с лошадями и сундуками.

— Ах, прекрасный ангел, — заговорил граф, когда они остановились в большой зале, — прошу прощения, забыл совсем, старый глупец, но вынужден покинуть вас, дела ждут меня и вашего брата. Мой мажордом проводит вас в ваши покои. — Он, не отрывая взгляда от Брунхильды, велел: — Генрих, госпожа будет жить в правом крыле, в тех покоях, что с балконом. Пусть вещи ее туда несут.

Мажордом поклонился графу и рукой указал девушке куда идти.

Граф поманил Волкова за собой в ближайшую дверь, говоря при том:

— Думаю, догадываетесь, Эшбахт, зачем я звал вас?

И в тоне, и голосе его уже не было и сотой доли той любезности, с которой говорил он с Брунхильдой.

— Неужто опять жалобщики вам докучают? — не стал притворяться Волков.

— Третий день вижу их в доме своем, — чуть не сквозь зубы проговорил граф. Он остановился и повторил многозначительно: — Третий день. В городе праздник, а я по вашей милости должен лицезреть эти постные физиономии и слушать причитания этих… господ. — Последнее слово он произнес именно с тем выражением лица, с каким чистокровный аристократ и должен говорить о наглой черни, что вдруг решила зваться «господами». — Что там произошло у вас с ними? Отчего вы не пускаете плавать их по реке?

— Людишек со мной пришло немало, люди ратные, проверенные, господину герцогу всегда пригодны будут. Так вот решили они рыбу ловить, ловят только на своей стороне реки, на чужую не лезут. Так эти сплавщики леса им по сетям раз за разом ездят. Сети рвут. Я просил соседей только об одном — плавать по своей стороне реки. И более ничего.

— А деньги? Деньги с них брать намеревались.

— Так предложил им, предложил брать по самой скромности. Не от корысти, а на пропитание людишкам своим. Талер с плота, раз хотят по моей стороне реки плавать.

— Я так и знал! — Граф погрозил ему пальцем. — Я так и знал. Пойдемте, я как вас увидал, так сразу понял, что ждать мне хлопот от вас. Ждать хлопот. Не из тех вы, что смирно себя ведут, вы так и будете задирать соседей. На лице у вас то написано.

Волков молчал, а граф фон Мален продолжил:

— Помните, о чем вас канцлер просил?

— Помню. Блюсти мир.

— Я не напрасно вам про канцлера напомнил, скажу вам по секрету, что лучше разозлить самого нашего курфюрста, да продлит Господь его лета, чем его канцлера. Канцлер не спустит и не забудет, такой он человек. Еще раз спрашиваю вас, не устроите ли вы нам войну?

— Войны не будет, — заверил графа Волков. — Обещаю, коли яриться начнут, так я отступлю. Да и некому там сейчас воевать, тысяча человек из кантона на юг с королем ушли, воюют с нашим императором.

— Ах, вот как? Откуда сие известно?

— Известно сие наверняка. Люди были на том берегу. Знают.

— Хорошо, но не доводите до войны, — сказал граф фон Мален и открыл дверь.

Они вошли в кабинет, где уже было трое господ. Все люди достойные, одного из них Волков уже видел. Тот самый господин, на губе которого была бородавка. Теперь имя его Волков расслышал и запомнил. То был не кто иной, как выборный глава Гильдии торговцев лесом, древесным углем и дегтем города Рюмикона, также был он еще и членом консулата кантона Брегген от того же города Рюмикона. Человек, видно, не последний, имя его было Вехнер.

Господа были злы и, судя по их лицам, не собирались идти на уступки.

— Все, чего прошу я, так это не рвать мне сети. Дать людям моим пропитание, — примирительно говорил Волков.

— А кто просил талер за плот?! — воскликнул один из гостей.

— Так то, чтобы только примирение найти, — отвечал кавалер. — А нет, так плывите вокруг острова, по своей воде.

— То невозможно. Там камни, плоты рвутся, — говорил Вехнер, он, кажется, был самым умным из купцов.

Одни и те же речи звучали в зале несколько раз.

Волков повторял, что ему нужно рыбу ловить, и просил купцов гонять плоты по своей стороне реки. Купцы ярились и ругались, грозились войной и утверждали, что испокон веков гоняли плоты там, где им нужно, так и впредь такое будет. Граф не встревал в разговор, видно, ждал, пока купчишки устанут. Только кивал в ответ на их праведный гнев. Но Волков не уступал, был он вежлив и доброжелателен как мог, но тверд, на крик и угрозы отвечал одно: что людишки его к войнам привычны, а коли их хлеба лишат, так и воевать готовы.

Хоть и казалось, что разговор выходит пустой, но так на самом деле не было. И Волков уже понял, что двое младших — это крикуны, горлодеры. Пугают они войной, говорят, что не потерпят, но если бы силы у них были на войну, то уже развернулись бы да пошли. А раз не уходят и кричат, значит, нет у них сил воевать или не дали им права начинать войну. А когда пришло время, приумолкли эти двое, говорить начал Вехнер. Уж он точно был самым хладнокровным среди купцов, на крик не переходил, говорил мало, хоть и с жаром. Волков ждал этого и был рад, что граф все понимал, только ладонью крик понижал, мол, тише, господа, но не встревал в разговор, разве что упрашивал господ купцов не распаляться, чтобы те к ругани не перешли.

Все шло как нужно, и когда уже мысли и желания всеми были высказаны трижды, когда доводы прозвучали четырежды, Волков и вымолвил:

— Так готов я уступить вам. Из любви к миру и чтобы прослыть добрым соседом, прошу от вас людям своим на прокорм восемьдесят крейцеров с плота проходящего.

Он начал торговаться, это была его главная надежда. Для купчишки торговля за цену — главное ремесло, многие в нем преуспевают. И он очень надеялся, что они торговаться начнут, сдвинутся с неприступной своей позиции. Если стронутся хоть на самую малость, то он победит. И теперь он, кинув им слова свои, с замиранием сердца ждал, начнут они торг или так и будут твердить про то, что плавали они там испокон веков и плавать будут, а иначе война. Того же ждал и граф.

Один из младших купцов продолжил речи о том, что лучше война, что им честь дороже, что ни перед кем они не склонялись и уж тем более сейчас не склонятся. А Волков говорил новые слова:

— Так ради мира я готов и семьдесят крейцеров с плота брать. Лишь бы свару не длить. Лишь бы вы, господа, зла обо мне не думали. Лишь о хлебе прошу для людей своих несчастных. Не более.

А глава Гильдии лесоторговцев господин Вехнер и говорит:

— Лишь из любви к миру, лишь для того, чтобы не плодить раздоров меж соседями, дадим мы с плота оного двадцать крейцеров.

Вот началось то, чего ждал кавалер. И тут он принялся делать то, что делать на таких встречах не принято: он встал, не говоря ни слова, а сам за лицами купцов наблюдал и видел в них обескураженность, удивление. То, что надо ему. А он стол обошел, подошел к господину Вехнеру и за руку его взял как друга:

— Так позвольте мне вас обнять.

Купец встал, и Волков его обнял, как бы от стола в сторону повел. Вехнер не понял, даже поначалу идти не хотел, кавалер его все-таки отвел к окну и там говорил так тихо, что другим в зале и не расслышать:

— Так прошу вас дать мне шестьдесят крейцеров с плота, а ваш один плот и вовсе бесплатно проходить будет раз в месяц.

Купец посмотрел на него, затем покосился на своих товарищей и так же тихо отвечал Волкову:

— Так в месяц я не меньше двух плотов отправляю.

— Хорошо, два ваших плота бесплатно, остальные по шестьдесят крейцеров.

— По пятьдесят, — прошептал Вехнер.

— Не жадничайте, — улыбнулся Волков.

— Иначе не могу, иначе думать на меня начнут, места выборного лишусь.

— Хорошо. — Кавалер опять обнял его и добавил уже громко: — Раз вы не можете уступить, то я приму вашу цену — пятьдесят так пятьдесят.

Товарищи Вехнера переглянулись, но ничего не сказали. Видно, и впрямь он являлся у них старшим. И старшинство его было беспрекословно.

— Господин граф, — произнес Волков, — со мной монах был ученый, велите его разыскать, пусть договор напишет, чтобы потом не возникло кривотолков и расхождений.

— Хорошо, — сказал граф, довольный, что все разрешилось без войны, — и еще велю вина принести, а то жарко было мне от баталий ваших, господа.

Все уже не злились, все улыбались шутке графа. Так все и разрешилось. А когда бумага была подписана, вино выпито, а купцы ушли, граф вдруг стал строг и сказал:

— А вам говорили, кавалер, что вы ловкач?

— Нет, не каждый мне такое сказать осмелился бы, — отвечал Волков, хотя такое он о себе слыхал.

— Да, по краю ходили, в шаге от распри, но все полюбовно сгладили. Ах да, я и забыл, вы же рыцарь Божий. Молодец вы, хитростям у попов научились?

— Жизнь учила, — скромно поклонился кавалер.

— Но больше прошу вас не связываться с кантоном. От греха подальше, как говорится. На этот раз обошлось. И все пошло по-вашему, но имейте в виду, что на войну горцы очень скоры. И воюют со всей злобой, беспощадно.

— Об этом я знаю, не раз с ними встречался, — сказал Волков.

— Ну, пойдемте. — Граф фон Мален взял его под руку. — Обед уже поспел.

⠀⠀