Безобидное требование явиться на медицинской осмотр ежегодно появлялось на партийном сайте дружелюбным синим квадратом: «Ожидаем вас в клинике!». В моём детстве это называлось «диспансеризацией», в наше время на официальном уровне – «чекап». Он включал в себя визит ко всем врачам и, к сожалению, к гинекологу тоже. А я ненавидела (или боялась?) гинекологов.
Нас запугали последствиями радиации, и мне совсем не в новинку было сдавать все анализы по кругу, лишь бы предотвратить появление смертельных новообразований, способных тайком сожрать изнутри.
Первые пару лет после ликвидации бытовала легенда, что мертворожденные и мутанты – новая реальность, а потому мы строили карьеры и дома взамен старым, думая о семье в последнюю очередь. Ни одна из моих подружек не стала матерью, когда за рождение в эру становления Федерация платила большие деньги, и чем моложе ты была, тем на большее могла рассчитывать. Потом многие подружки вовсе уехали за пределы молодой обновлённой страны и рожали уже там, поэтому не застали и эру процветания, когда пропаганда деторождения достигла пика. Я всегда была здесь, поэтому в эру расширенного влияния партии на жизнь женщин спокойно шла на чекап. Всегда верила, что в который раз успокою тревогу отсутствием новообразований и получу справку, где будет указано, фертильна я до сих или нет.
Я любила свою жизнь и нынешнее время, даже по сравнению с другими историческими периодами. Женщины моего поколения изо всех сил старались сначала подготовить мир к детям, а не наоборот. Они возглавляли заводы, лидировали в научных проектах и писали бестселлеры по психологии. Некоторые становились помощницами в центре для пострадавших после ликвидаций – мужчин-волонтёров там почти не водилось. Затем женщины и сами возглавили ликвидаторские городские корпуса, выиграв по выносливости. Потому женщинам, в том числе мне, ещё с тридцатых было чем заняться. Мы, лишённые обязанности стать матерями – по медицинским показаниям и собственному желанию – взяли отсрочку и покоряли, властвовали и опережали, создавали и улучшали. В общем, воплощали то самое равенство, к которому наши мамы лишь стремились в кризисных нулевых.
Первые пару лет становления Федерации партийное собрание Урала возглавляла женщина. «Первого джентльмена страны» у неё не было, и тем самым она ввела моду на сестринство. В нем было легче делить быт и квартплату первое время. Тогда я отказывала мужчинам в браке и семье. Да, так проще было получить свой угол, но подобная сделка ради жилплощади меня не интересовала. Я вроде даже добилась человеческих условий сама, хоть и пошла наперекор недостижимой мечте о квартире в квартале с видом на Исеть.
Но я работала почти круглосуточно, чтобы обеспечивать себе жизнь на уровне, который требовал столичный мегаполис. Две недели назад мне исполнилось тридцать девять лет, это биологическая цифра-бомба и причина всех замечаний в мой адрес. Однако, я не интересовалась контактом с мужчинами даже через бесконтактные VR-приложения, а ещё позволила убедить себя, что давно ничего не стою на рынке репродуктивности со своей стареющей маткой.
Теперь я лежала в уязвимом положении, видела только свои колени, макушку гинеколога, часть компьютера-фиксатора и окно. Никогда я ещё не была так открыта миру. На меня в ответ словно смотрела реклама «Uralmachines» – в голубоватом свечении чередовались кофемашины и медицинские приборы. Это был последний этап чекапа, нужно просто потерпеть.
– Надо же! Шейка в тонусе! – воскликнула гинеколог, а затем вынырнула из процесса исследования, при этом оставив прибор внутри. Я ойкнула, но послаблений не заслужила: за почти сорок лет надо было уже привыкнуть к кровожадности врачей к внутреннему миру людей. – Очень хороший показатель для вашего возраста, Мира Ивановна. Вы не планируете беременность в ближайший год?
– Нет, – я спохватилась, и кое-как вынудила себя прозвучать нейтрально. – У меня стрессовая работа, сутками на связи и без выходных. Сами понимаете.
– Не понимаю, моя хорошая, не понимаю, – она покачала головой, нахмурив светлые брови. – Тратите свой потенциал впустую. У вас, по сути, последний год, пора думать головой.
– Ну а я чем думаю? – теперь я не сдержалась. – Наверное, это моё дело? Не вам решать.
Гинеколог нахмурилась и заелозила датчиком как-то грубее обычного, а затем отстранилась вовсе. Я облегчённо вздохнула и попыталась сомкнуть ноги, но она смерила меня суровым взглядом сквозь очки дополненной реальности, через которые искала патологии.
– Ещё кое-что требуется сделать, подождите меня здесь.
Чекап для взрослых женщин включал в себя осмотр и УЗИ. Из года в год эта процедура была неприятной, и всё же относительно быстрой. Теперь же я осталась в кабинете наедине с собой и пикающем компьютером, который автоматически заносил информацию о моём здоровье в общую партийную систему. Неприятно знать, что случайный депутат может выгрузить список женщин со здоровыми яичниками.
Врач вернулась с небольшим контейнером в руках. Я постеснялась спросить, что она намерена делать: меня сковал тот самый страх неуместности, когда в целом всё равно, что с тобой будут делать, лишь бы побыстрее закончили. Из контейнера вынули непрозрачные пробирки, похожие на те, в которые собирали анализы. Я вздохнула, успокоившись. Хотят что-то проверить – пусть. Мне же будет спокойнее знать, что никаких наследственных болячек или новообразований во мне не появилось.
– Я проведу ряд манипуляций, чтобы убедиться в том, что вы здоровы, – сухо, как будто машинным голосом, произнесла врач и протянула мне профилактическую брошюру об управлении фертильностью. Я из вежливости натянуто улыбнулась и демонстративно бросила брошюру на подлокотник, а затем скрестила руки на груди.
– Ладно.
– Это внутриматочный соскоб. Приложите вот сюда свой пальчик, – она протянула мне сканер отпечатка биометрии, чтобы подтвердить процедуру. В клинике его требовали перед каждой манипуляцией, и я спокойно выполнила просьбу. – Отлично. Пара минут, и вы будете свободны.
Ранее осмотр проводился открыто, а теперь врач накрыла мои бёдра пеленкой и нырнула под него, прихватив пробирки и жало-датчик подручного компьютера.
Я постукивала ногтями по папке с результатами анализов, которую мне вручили. От бесчисленных заборов крови сгиб локтя ныл; повязка из эластичного бинта слишком давила, и мне следовало бы её уже снять, но волнение лишало меня остатков адекватности. Очередь тянулась бесконечно, а времени оставалось всё меньше. Мне казалось, что все отведённые мне недели протекали в минутах ожидания, как на другой планете.
Обычно подобные новости говорили серьёзно, спокойно и обнадеживающе – использовали безэмоциональный тон, мол, да, ваша жизнь изменится, придётся адаптироваться к новым условиям, однако ничего страшного, это поддаётся… не лечению. Они как-то по-другому формулировали мысль, но разве я слушала? В ушах теперь был только гул, голова шла кругом, и в глазах темнело. У меня бывало такое от падения сахара, а я ничего не ела с утра. Внутри всё темнело, дрожало, мелькало пятнами. Сдала все анализы на голодный желудок и врачам сдалась сама тоже.
– Мира Ивановна, вас примут через пять минут, – осведомил меня механический голос из-за ресепшена. В партийной клинике требовательным тоном вызывали по фамилии, как в университете на экзамене. Тут, в платной, окликали очень вежливо, осторожно и обходительно, лишь бы не передумала половину зарплаты оставить. Они искусно поймали меня в ловушку – это последнее медицинское учреждение во всём Урале, куда я могла бы податься со своим приговором.
Чернила на прайс-листе в руках расплылись, сероватая целлюлозная переработка местами размокала от пота. Это не самая современная клиника, с минимумом техники и максимумом старых врачей – бумага тому доказательство. Зато они пустили меня к себе без вопросов.
Я трижды провела ладонью по шерстяному пальто, чтобы очистить, но лишь испачкалась. Выбросы хоть и уменьшились, но все мы всё равно продолжили существовать в лёгком налёте пыли. Пыль эта совсем не волшебная, а наоборот, отягощающая, загрязняющая: проведи пальцем по любой поверхности, и даже внутри станет противно и липко. Клиники были переполнены, но не больными, а выздоравливающими – нормальную работу не найти, если не признают полностью дееспособным, поэтому все старались не болеть. А меня тут сломило впервые за много лет – боли, рвота, головокружения. Больничный я еле-еле выпросила, потому что работать было некому. Вдруг без меня искусственный интеллект свихнётся?
Задержав дыхание, я попыталась сдержать тошноту. В коридоре стояла духота. Индекс загрязнения воздуха в этом году зашкаливал, и поэтому ручки окон заблокировали.
Передо мной с громким скрипом открылась дешёвая дверь. Платные клиники всегда производили однозначное впечатление – дорого и чисто. Но здесь и без бахил наследили у ресепшена, и петли на картонном полотне расшатались. Вот куда привела меня настырность партии: все современные пути мне закрыли, и пришлось обивать другие пороги в поисках устаревших методов борьбы с моей болезнью.
Спустя десять минут унижений под пожелтевшим от времени аппаратом и сухих восторгов врача – она старалась быть дружелюбной и живой на фоне всевидящей безропотной машины – мне дали полотенце, чтобы вытереть живот, и предложили ромашковый чай, потому что я затряслась. Я неловко поблагодарила и почувствовала себя девочкой-подростком на допросе у старушки в белом халате за дверью с табличкой «Врач-гинеколог».
– Можно водички? – осмелилась попросить я.
Медицинская сестра – это почти исчезнувшая профессия – закончила отчёт, а затем подала мне пластиковый стаканчик с водой из кулера. Я поразилась, насколько дохло они соблюдали закон об эко-френдли стиле жизни.
– Это у вас не первый визит же, да?
– Не первый.
– Ого, вы из столицы, – врач хмыкнула. – Далековато забрались.
– У меня мама тут недалеко живёт, – я солгала на ходу, потому что заготовила эту ложь. Я пересекла много КПП, чтобы пробраться сюда тайком от клиники, к которой прикреплена.
Не могла вспомнить, давала ли им информацию о месте работы. Я напряженно смотрела в бумажную карту, которую вынужденно завела для таких мест, чтобы кое-что на всякий случай скрыть. Узистка, сглотнув, громко продолжила.
– В целом, противопоказаний я не вижу… – её голос звучал задумчиво. Я уловила знакомый тон: куча врачей и до неё пытались найти во мне хоть какой-то изъян, который «ставит жизнь под угрозу», и «отменяет всё то, что вы, Мира, от нас просите». – И всё же… Вы сами всё понимаете.
Я ничего уже не понимала. Только бы не провалиться в истерику, только не сейчас, только не в кабинете… Допив махом воду и вздохнув, я постаралась улыбнуться повежливее.
– Я тоже староверка, – я опять с готовностью солгала. Я обожала прогресс, тащила в дом новые гаджеты, даже на собачьи умные устройства тратила уйму денег. Я работала онлайн, я работала с искусственным интеллектом. Мне было далеко до тех, кто живёт в хижинах в старом центре или в области, лечится в таких местах, как эта районная больница. – В двадцатых женщины имели право распоряжаться своим телом. Я очень это ценила.
– Я вас полностью поддерживаю, – женщина напротив меня кивнула и продолжала писать, словно чернила в её ручке не заканчивались. – Не буду скрывать – в вашем возрасте это просто опасно.
Она пыталась мягко подготовить меня к плохим новостями, конечно. Я уже не раз получала отказ и в более жёстких формулировках, в городских клиниках.
– Меня предупреждали. Как и том, что для подобных процедур требуется отдельная лицензия, и я знаю, что она в районных больницах есть. – Я бегло посмотрела на бейджик и снова отвела взгляд. – Юлия Романовна, выдайте мне направление, и я пойду.
«Я знаю, – этого я уже не сказала, только подумала, – я знаю, что здесь, в районах, можно что угодно, потому что нужных сгоняли в города, а ненужных оставляли жить тут».
– Мира… э… Ивановна, – одумалась Юлия Романовна, на вид всё ещё безумно сухая и уставшая. Теперь, когда она намеревалась сказать мне своё неприятное решение, я только и думала о том, какое же у неё противное лицо. – Мне очень не хочется это говорить, вы меня поймите. Но я головой за такое отвечаю теперь. Повторюсь: решение точно не моё лично, – она настолько занервничала, что оглянулась на коллегу в маске, шапке, халате. Та и вовсе от меня спряталась и отстранилась. – К сожалению, такую процедуру мы не сможем сделать.
– В каком смысле? Я за неё заплатила, – подскочила я, поняв главное: мне придётся спорить твёрдо и чётко, хамить и топать ногой. Последние мои накопления ушли на поездку на этот край Урала.
– Конечно-конечно, – зачем-то вступилась безымянная медсестра, – но я вижу в системе, что это было неделю назад.
– Да, – угрюмо подтвердила я. У меня каждая минута была на счету, пока они здесь очереди тянули. – И возможность записаться была только с оплатой. Прямо на сайте. Как вы можете мне отказать?
– Вы уже упомянули лицензию… но есть нюанс. Наше разрешение от партии на оказание подобного рода услуг… просрочено. Это не страшно, однако сейчас партия склонна поддерживать таких, как вы, людей, – Юлия Романовна указала на постер-пропаганду. – В двадцатых годах о таком мы и не мечтали. А что касаемо оплаты… тут уж обстоятельства, что поделать. Давайте перезапишем вас на другую услугу, чтобы не сгорели деньги?
Она так сконцентрировалась на своих документах, смутилась и побелела, как полотно, что я не поверила ни единому лишь на первое впечатление уверенному слову. Удавка вокруг женского горла сжималась и сжималась много лет после ядерного кризиса, поторапливаемая демографическим кризисом, и вот наконец сжалась до упора, да так, что стоило один шаг сделать в сторону – повиснешь. В животе закололо, словно я была близка к естественному плохому исходу, но мой организм оказался куда крепче.
– Вы шутите? Или за дуру меня держите? – хрипло воскликнула я из последних сил.
– Послушайте, это ведь такое важное решение… Оно повлияет на всю вашу жизнь.
Теперь они переубеждали меня в два голоса.
– Взгляните на себя! Вы ведь красивая, успешная, здоровая. Разве не радость, что такое чудо с вами случилось?
Я вздрогнула.
Возможно, это и правда чудо, но я боялась, что не заслужила его. Я могла дать полезные вещества для формирования, но чтобы сотворить новую жизнь, наверняка требовалось много усилий. А я на нуле. – Это не ваше дело, какая я. Ваше дело – лечить, Юлия Романовна.
Я наконец-то посмотрела этой женщине в лицо, и она откинулась на стуле от неожиданности, встретившись с моей настойчивостью. – Я обила пороги всех консультаций в городе, потом перешла на районные, и вот я у вас. Платно или бесплатно – все вы находите какие-то оправдания, чтобы отказать мне. То врачей нужных нет, то сначала к психиатру сходите. Я везде была – разрешения есть, а направления нет. Процедуры нет, понимаете? А ведь это пока даже не щипцы, не вскрытие, просто таблетки, ну таблетки, ну что вам стоит?
– Мира Ивановна, давайте успокоимся… Во-первых, для таблеток уже поздно…
– А кто волнуется? Вам, что ли, всю жизнь с этим жить?
– Поверьте, я проходила через подобное…
– О нет! Мы с вами ровесницы – я права? Вы проскочили во времена получше, когда было право на выбор, право на ошибку!
– Я знаю, что вы боитесь. Мне очень жаль, что вы так сопротивляетесь… – она даже протянула ко мне руку, но я отшатнулась. – Но вы это переживёте, справитесь с этим. В конце концов, это не приговор. Есть специалисты, которые помогут вам в адаптации. Ещё и от партии будет много стимулирующих выплат и мероприятий. Вы только не делайте глупостей.
Мы уже сами в каком-то смысле были будущим, только бессмысленным, нерабочим, глупо фантасмагоричным. Никаких колоний на Марсе, разве что жалкие шаттлы к Луне для добычи Гелия-3 и обратно. И то, до туристических далеко, обычно это билеты в один конец. Наверняка светлые умы на Земле уже заканчиваются.
Голос мой задрожал, а я намеренно давила на жалость и пыталась манипулировать.
– Но это нарушение моих прав. Я на вас заяву напишу!
Какая же я жалкая.
Остальную часть тирады я держала лишь в голове.
Буду ли я ссылаться на законы? Вам плевать. Буду ли я требовать, угрожать и предлагать взятки? Тоже. Что-то куда более влиятельное и сильное запретило вам помогать мне, запретило вам понимать меня. И теперь вам неловко, да, Юлия Романовна? Я брызжу слюной, и вы не хотите, чтобы я заплакала, как другие. Первая ли я, десятая ли я сегодня? Вам хоть немного стыдно? Вы ради этого столько лет учились?
Это всё остается внутри меня, плещется ядом где-то в глотке.
Было ты невыносимо тяжело, что даже на нормальные обвинения не хватает сил. Юлия Романовна ни в чём не провинилась сама по себе – я же не дура, и всё понимала. Приказы свыше или решение какого-то владельца частной клиники – мне уже не так было важно, что стряслось со всеми медицинскими центрами Урала, почему они так категоричны в отказах.
– Кто вас сопровождает?
– Я одна.
– Совсем?
Если бы кто-то был рядом – наверное, я бы не стала этого таить. Но к чему скрывать привычное, невынужденное одиночество? Не маскировать же брошенностью, если я на самом деле не несчастна.
– Меня дома ждёт собака, – угрюмо шмыгнула носом я.
– Давайте я вам пропишу вот такое лекарство… Оно приведёт в порядок нервную систему. Переживать вам сейчас вредно, – Юлия Романовна снова стала строгой, снова слилась с белым халатом. Начала прощаться: значит, готова выпроваживать меня. Юлия Романовна вдруг поймала мой взгляд. – А вы пообещайте мне, что не станете делать с собой никаких глупостей.
Народных методов и не отыщешь, давно почистили неугодные форумы и статьи.
– Я надеялась на помощь квалифицированных специалистов, – дежурно отчиталась, чтобы не упекли куда-нибудь, где мягкие стены.
– Что ж, не всегда нам удаётся что-то запланированное. К сожалению, перенаправить вас в какую-то другую клинику я не могу – вы не успеваете.
И вдруг она дала мне своеобразный ответ. Эта, казалось мне, прагматичная женщина, по рукам и ногам связанная, осторожно приподняла планшет и указала на какую-то информационную справку, по старинке лежащую под оргстеклом на столе.
Не двинувшись с места, я лишь осторожно перевела взгляд на то, к чему она привлекала внимание. Там лежала справка с электронной печатью, зачем-то распечатанная на бумаге. Буквы новые, но смысл тот же. Государственный русский язык, пусть и сложнее привычного разговорного, был придуман для того, чтобы разъяснять самое сложное элементарными словами. Когда большая часть населения утратила доступ к обучению с ранних лет, почти все документы стали устными. Информация перестала быть текстовой и воспроизводилась по большей части через передатчики, зачитывающие новости, как голосовые помощники.
Я уловила только цифру, она стала для меня крупнее и жирнее остальных оправданий. В моей юности это была адекватная цифра 11, потом, когда мне было тридцать, люди пару раз переложили врачебные рекомендации и вычли немного – стало 7, мол, экология-то ухудшается, а следом и человеческое здоровье (но ничего, всего через пару лет мы, К-3, изобретём машины-громовержцы, которые уничтожат опасности извне и южные ядовитые ветра).
Следом за цифрой шли наглядные доказательства, которые обязывали меня дрогнуть – сердцебиение, 3D проекции, список факультативов и книг для тех, кто попал в трудную жизненную ситуацию, упоминание телефонов доверия и адресов религиозных общин для помощи. Моя бабушка всегда была верующей, и очень радовалась, когда на месте сквера построили новый храм Богородицы. «К Матронушке сходить, приложиться к иконе» рекомендовалось каждый четверг перед пятничной ночью с мужем. Тяжело стало сейчас с этим. Только у меня-то мужа не было. И веры истинной – тоже. Как так случилось?
Юлия Романовна указывала на совершенно другую цифру – не на 11, и не на терпимую 7, и даже не критически малую 5. Сейчас на меня глубокой чернотой чернил смотрела жирная, ненормальная и противоестественная 3. Не запрет, но и не возможность.
Документ содержал в себе: / на сроке больше трёх недель нельзя прерывать … из-за прямой угрозы жизни матери /. Там написано было проще, я украсила в голове, как будто хотела превратить эту новость в продающую идею материнства. Это привычный алгоритмовый маркетинг.
Я хотела бы верить, что дело и правда во мне, что я не готова терять свою жизнь и идти на риск, искать бабку-шептунью, отвары из каменного века или металлическую проволоку и что я трусиха, поэтому решила выносить. Я решительно прижала руку к ещё пока плоскому животу. – Это не вы запретили мне, – я сказала это партии, глядя на Юлию Романовну. – Я сама передумала. Решение всегда останется за мной.
Тогда же я встала и вышла в новую жизнь.
Мне казалось, что я совсем не изменилась с юности. Они показали мне нейрогенерацию девочки, ужасно не похожей на меня, и в сравнение – мою собственную фотографию с улучшенным качеством, которая тоже совсем на меня не походила. Так проходили современные «гендер-пати»: слайд-шоу с возможными вариациями настройки внешности и параметров детей, присланное ссылкой через партийный портал.
Я вывела изображение через проектор на белую стену и села на холодный пол. Карие глаза и тёмные волосы. Она – как будто имитация меня самой, в точности спроектированный генный прототип, просчитанный анализ и рядом – опции безграничного выбора с ползунками, шкалами, вариациями.
Мне предложили немыслимую возможность – вмешаться в природу и настроить будущего ребёнка под себя. Ветка нашего рода оказалась в тупике: я – посередине, рядом безликая иконка со знаком вопроса на месте второго родителя, стрелочка влево – сестра с синдромом физической мутации после новой лучевой болезни и мать, которая меня ненавидит из-за жизни в большом городе. Стрелочка вниз – дочь.
Следующий слайд – психологические, физические, наследственные особенности с возможностью корректировки. Я старалась верить каждому бредовому предположению системы генетического анализа. Мутация в гене CHRM2, отвечающем за плотность синаптических связей в префронтальной коре, обеспечила ей вероятное будущее в роли успешной учёной. Партия даже выдала девочке призвание – астрофизика! – и просчитала индекс успешности и нужности в будущем. Всего 0,03 % людей в 2059 году смогут осваивать вселенную. А учитывая медленную гибель нашей планеты – я, по сути, вынашивала будущую спасительницу человечества.
Истерично засмеявшись, я пнула ноутбук, транслирующий этот бред, уронила его и сломала кард-ридер, а потому не смогла поменять цвет волос и глаз у этого ребёнка так, чтобы она никогда не была похожа на меня.
Моё тело менялось быстрее, чем я успевала это замечать. Я сильно потолстела, а низ живота, растянувшегося до фиолетовых отметин по бокам, зарос тёмными жёсткими волосами. За двадцать пять недель я не свыклась со своей новой формой, но самолюбие утешали новые возможности – теперь я даже нравилась людям больше, чем раньше. Некоторые даже меня хвалили и просили потрогать живот. По мнению врачей я не справлялась: не соблюдала режим, не пила нужные лекарства и всячески саботировала осмотры. В конце концов, партия прислала мне красное предупреждение – плод внутри меня считался отдельным человеком, права которого я нарушала своим отказом от планового ведения беременности. Я подумала – а что они сделают, если я откажусь? Потом отыскала историю из нижней части интернета, в которой, как предполагали правозащитницы, рассуждали о материнских фермах. В них женщин в искусственной коме вынуждали быть инкубаторами. Наверняка меня бы ждало наказание сродни этим реалистичным пугалкам.
Каждый час свободного от работы времени я посвящала высиживанию в коридорах клиники, ожидая приёмы то тут, то там. От НИИ скрыть своё состояние мне не удалось, потому что HR-департамент развернул целую акцию поддержки в честь моего «героизма», чтобы, очевидно, заразить этой идеей и других девушек. Я чувствовала себя ветераном, которого наградили раньше, чем закончилась война. Однако пропаганда работала: девушки и парни то тут, то там спрашивали меня, каково это – ощущать внутри себя новую жизнь, но никаких позитивных примеров мне найти не удалось.
Партия ловко заменила зрелость на молодость, но в сорок лет она радикально заканчивалась и начиналась старость. Вместе с ней – непригодность и пометки в личных делах; поэтому я несильно рассчитывала на добрые пожелания, быть «молодой мамочкой» мне предстояло недолго.
Из развлечений в моей жизни осталось лишь коллекционирование коридорных историй. Я ни с кем не заводила разговор первой, но всегда находилась общительная или испуганная девушка, а иногда даже женщина или муж этой женщины, которые вытягивали из меня рассказы о мироощущении. Мне приходилось поддаваться, но только ради того, чтобы выпросить у них тайны взамен. Каждый из моих собеседников так или иначе наговаривал на статус врагов К-3 и мелкую статью (и это меня сильно забавляло).
Сегодня обычно людный коридор дискомфортно пустовал. Я лишь наблюдала за пересменкой медицинских работников и за тем, как нейромодули центрального компьютера клиники перенастраивали время на каждом экране в здании. Ещё утром К-3 выпустили доктрину, по которой время на Земле было признанно отстающим по сравнению с Луной, и, чтобы Лунная станция продолжала функционировать верно относительно материнской планеты, всем странам-союзникам предложили перевести свои часы на три дня вперёд. Для меня наступила двадцать шестая неделя – прямо так, посреди случайного вечера.
Я вздрогнула, испугавшись такой тотальной невозможности контролировать ситуацию, и на счёт три вынудила себя разжать зубы, чтобы успокоиться. Рядом со мной, протяжно ухнув, села женщина.
Я мельком оглядела её, попытавшись рассмотреть седые виски и мимические морщины, чтобы сравнить её возраст с моим. Она вдруг показалась мне старше, и я встрепенулась, вытянула ноги и старательно округлилась, как бы намекнув на то, что сижу здесь не ради бесконечных попыток оплодотвориться.
Женщина тоже меня заметила, но только громче охнула, схватившись за огромный живот чуть ниже пупка. Я взволнованно подалась вперед, но не поняла, чем могу помочь, и лишь коснулась её предплечья.
– Схватки?
– Хотелось бы, – грустно улыбнулась женщина. Я перехватила её уставший, но спокойный взгляд, и поняла, что она не старше тридцати. Осознав это, я не могла пошевелиться. – У меня только шестой месяц, – продолжила она, а я округлила глаза. Мне показалось, что её плановая дата родов уже вот-вот наступит.
– Надо же…
– Это тройня! – радостно пояснила она. – Я Руслана, кстати говоря.
– Угу, – я туповато кивнула, – Рада за вас.
Ужасно неискренне прозвучало, стоило подтянуть коммуникативный навык. Я уставилась в пол. Руслана оказалась не болтливой, хотя в любом фильме у угрюмой главной героини рано или поздно появлялась искромётная подружка. Мне предстояло ещё долго ждать свои результаты, а потому я попробовала снова:
– Не слышала о тройнях, наверное, с тридцатых.
– О да! – Руслана гордо кивнула. Она говорила бегло и выбирала простые слова, то и дело откидывала редкие русые волосы за плечи и поправляла кофту на животе, растягивая ткань. – Это самые новые технологии, как оно там называется… эм… нано-имплантация. Теперь всё очень просто, пшик – и всё! Сколько капсул, столько и малышей. Мне повезло, что я их вынашиваю, все трое мальчики, большая радость!
– Повезло?
– О да! Это мой третий раз, – она наклонилась ко мне и чуть понизила голос. – Я помогаю людям становиться счастливыми, понимаете? Высокопоставленные управители К-3 хотят иметь по трое детей, чем выше ранг – тем нужнее именно тройняшки. Это всё очень сложно, ну, не у каждой женщины получится. У меня тоже впервые получилось, до этого было по одному.
Я только с предпоследнего слова осознала, что Руслана говорила о суррогатном материнстве, которое запрещалось во всех странах, кроме нашей Федерации и Урала в частности. Она же помолчала немного, а потом, будто спохватившись, добавила:
– Это очень благое дело! Ну, это моя работа. Вот вы кем работаете? – она явно занервничала, и потому не дала мне ответить. – Не осуждайте меня. Это чудо. Родители очень ждут их в Гуанчжоу.
– Так в Китае это запрещено вроде… – промямлила я несмело. В Китае действительно не получилось бы продать ребёнка кому-нибудь, даже если бы захотелось. Я проверяла.
– О нет! – воскликнула она снова, как будто только через «о!» и могла общаться. – То есть да, но только китаянкам. Я считаю, что это неправильно, – Руслана, будто обороняясь, обвила руками живот. – Честные люди достойны, вот что я скажу. Это же дети почётных астронавтов, освободителей Луны, добытчиков Гелия-3. Разве они не заслуживают счастья? Они столько дали нашему миру!
Из-за её нажима я слегка отодвинулась, упершись руками в скамью. Руслана даже дышала патриотично, вот только выглядела как человеческое воплощение истощённого Урала, из которого выкачали ресурсы. Когда ядерный кризис был только страшилкой, а учёные всех стран бились в конвульсиях, пытаясь придумать безопасное решение для энергоснабжения, недра планеты проваливались ровно так же, как впали щёки этой измученной женщины.
– Да я поняла, вы героиня… – пробурчала я вежливо, почесав лоб. Ойкнула, затем глянула на кровь под ногтями.
Руслана тяжело задышала.
– Вы как себя чувствуете?
– Нормально, – она зыркнула на меня и сощурилась. – Беременность не болезнь.
Я опешила. Мне такое частенько говорили, да и миллионам женщинам до меня тоже. И всё-таки я – сильное изменившееся женское тело – вела беседу с другим таким телом. Вытащив из кармана передатчик, я спрятала от соседки по скамье экран и вслепую набрала в нейромодуле запрос:
«Нано-имплантация».
В чат сразу пришёл краткий ответ, сгенерированный на основе данных внешнего интернета, доступ к которому я давно держала при себе на крайний случай.
«Стелс-имплантация – вид малоинвазивной хирургии, направленный на безболезненное и быстрое вживление в ткани чуждых организму структур и материалов»
Я раздражённо отредактировала запрос. Нейромодуль в моих устройствах работал много лет, но он всё ещё не понимал меня с первого раза.
«Нано-капсулы, оплодотворение, беременность»
Я побоялась открыть результаты поиска, отвернула экран от себя и прижала его к бедру. Наверняка я уже знала, что увижу и прочитаю, но хотела бы ошибаться. Я мечтала не найти то, что сложила сама себе в голове. Искусственный интеллект ничего от меня не скрывал, и эта честность могла меня разбить.
Мы лежали втроём – я, Эми и мой огромный живот. Эми любовно держала голову на моей груди, тяжело пыхтела в полудрёме и пускала слюни на футболку с истёртым принтом высадки на Луну. Я беспрестанно теребила собачье поседевшее ушко.
Эми досталась мне случайно, но каждый день я благодарила Алину за то, что она украла собаку и спрятала ее у меня. Затем ликвидаторшу выдернули на службу, а вот маленькая косоглазая овчарка, забракованная кинологами по многим причинам и спасённая от усыпления, осталась со мной. Много раз я жалела об этом, но это были лишь кратковременные приступы гнева, когда любопытная морда стаскивала что-то вкусное со стола или воровала тапки. Эми неизбежно старела, и хоть делала это медленнее, чем декоративные породы (те меньше едят и живут – больше пользы планете), она всё же угасала. Мы больше не бродили часами, обнюхивая каждый куст и людской след, и дорогущий свежий огурец она предпочитала есть уже не целиком, а порезанным на мелкие кусочки. И всё же Эми сделала невозможное – научила меня любить.
Мама всегда была холодна со мной, а с сестрой наоборот – и потому они обе мне были чужими. Эми они презирали тоже, потому что считали лишней тратой ресурсов. С тех пор, как за каждым человеком закрепили экологический индекс, они научились оправдывать свою ненависть ко всему живому заботой о планете. Меньше людей – меньше траты ресурсов, напоминала я им, когда оправдывала свой отказ от беременности. Сестра родила за нас обеих, получила квартиру на выданный капитал, а потом муж обманным способом жильё отнял – именно ради этого он и подбивал поскорее рожать погодок. В тридцать шестом демографические обманы признали самой популярной мошеннической схемой, как раньше был популярен взлом всяких государственных сайтов. Теперь она ютилась в однушке с эгоистичной мамой и нежеланными детьми. Так им и надо.
Я знала, что мне тоже повысят категорию жилья до той, к которой я стремилась. Уже предложили и зафиксировали процент по ипотеке – осталось лишь подписать документы. Только вот планировка совсем меня не устроила.
– Как же ты без лифта на десятый этаж, Мимичка? – я обещала себе успокоиться, но так надоели грустные мысли, что я всхлипнула и в очередной раз разрыдалась. Сейчас мы жили в типовой евро-двушке для государственных служащих, но на первом этаже. Потому Эми могла выглядывать в окно с дивана и улыбаться прохожим. Зачем мне комфортный жилой комплекс для выслужившихся с детьми, если моя первая дочь в нём будет лишена того, к чему привыкла?
Эми, тут же среагировав, подняла голову и щедро облизала мне лицо, смахнув все слёзы шершавым языком. Затем заглянула мне в глаза и снова прижалась щекой к плечу – самая умная, самая потрясающая собака.
– Обещаешь, что справишься?
Она буркнула, как будто согласившись. Я приподнялась кое-как и щедро расцеловала всю её морду – от ушей до носа и обратно. Хоть это и было вредно, и глисты, и вообще. Несколько раз чмокнула прямо в мокрый седой нос. Наверняка ей не нравилось получать столько непрошенной нежности.
Зато Эми очень нравился мой живот. Она постоянно реагировала на толчки изнутри возмущённым рыком и старалась подловить носом каждое движение девочки. У них была особая любовь и особая связь, в которой я оставалась лишь посредником. Я очень любила Эми, но совсем не понимала, что чувствую к нерождённому ребёнку. Во мне теплилось желание, чтобы моя дочь была счастливой и здоровой, но всё же нейтральность этого отношения притупляла любые романтичные размышления о грядущей жизни. Меня не интересовали коляски и кроватки, я посвящала часы общению с нейромодулями, чтобы собрать оптимальную диету и план тренировок. Каждую неделю выискивала на сильно обедневших маркетплейсах хоть какую-нибудь – пусть даже заграничную или палёную, – эффективную мазь от растяжек. От них я неизбежно чувствовала себя уязвимо, а потому ложилась к Эми на кровать и долго-долго наслаждалась её присутствием, сопением и щенячьими дёрганьями во сне.
Рутинные заботы об Эми делали меня матерью – выведи на прогулку, налей воды, приготовь корм в духовке из имитации мяса и витаминов, вычеши колтуны, проверь клещей за ошейником. Это помогало исключить переживания о грядущем рождении девочки, ведь, наверное, и Эми без меня не смогла бы жить, а значит, я умела заботиться.
Уже потом, важно расхаживая по полимерному ламинату на просмотре квартиры, я раздражённо прервала мелодичные рассказы риэлтора о детском саде, солнечной стороне для детской, системе умный дом со встроенной радио-няней вопросом:
– Из какого очистительного источника вода под краном?
– Вообще этот ЖК, конечно, на Исетском водохранилище стоит. – Она заикнулась, а потом спохватилась. – Волосы и ногти будут блестеть!
Я улыбнулась. Эми обожала воду из-под крана – другую совсем не пила! – и, наконец, ей будет доступна самая чистая из возможных. Со спокойной душой я подписала договор и приступила к переезду, ведь прошлая квартира никогда не была моей – партия уже наверняка перераспределила жилищный ресурс в пользу какой-то молодой девушки-ударницы. Новая же квартира будет почти по-настоящему моя.
Детская выплата суммировалась с накоплениями, и потому нанятые бодрые грузчики из сервиса подороже хорошо управились – даже помогли занести Эми на руках последние пару пролётов. Лифтов в новых домах не было, а в старых их отключили – она давали слишком большую нагрузку на электросеть.
– А вы знали, что этот ваш искусственный интеллект потребляет энергии в минуту как тысяча лифтов в день? – вдруг поделился со мной самый пожилой грузчик, когда я переводила оплату по QR-коду. – Вот уж что-что, а лучше бы нейромодули поотключали везде нахрен.
– Не переживайте, они безопасны, – я натужно улыбнулась. – Но без лифтов и правда тяжко.
Он кинул взгляд на мой живот и хмыкнул. «Тяжело ей будет без мужика», наверняка подумал. Все так думали – очень громко причём, я сразу это считывала.
Когда все ушли, а я закрыла тяжёлую дверь, оглядела коробки в середине комнаты и, сильно кряхтя, села на обычную банкетку в коридоре. По договору даже владельцы не имели права вносить изменения в дизайн, поэтому уродливо-жёлтый велюр останется навсегда. Эми запыхтела, вывалив язык – ей стало душно. Потрепав её по макушке, я сказала:
– Добро пожаловать домой, Мимичка.
Через неделю моя ласковая защитница ушла от меня во сне, совсем тихо и спокойно, поддавшись неумолимому течению времени. Я старалась не думать, что Эми бросила меня, но так это ощущалось. Словно судьба намеренно забрала её взамен девочки, которую я вот-вот рожу.
Теперь я не работала совсем: лишь ела по сто грамм риса в день, прогуливалась по парку и плакала почти беспрестанно. Я рыдала до того много и истерично, что ночами ворочалась от спазмов внизу живота и днем, вымотанная болью и слезами, ничего не замечала. Нейромодуль терроризировал меня уведомлениями: то пониженный пульс, то завышенный, то низкая кардиовыносливость, то дыхание не в порядке. Я смахивала предупреждение за предупреждением, но полностью отстраниться от искусственного интеллекта не могла – он был так глубоко интегрирован во все устройства, что отключиться можно было, только уронив себя вместе с передатчиками в реку. Но это не экологично.
Я остановилась на набережной и, глубоко вздохнув, сморгнула вновь накатившие слёзы. Нейромодуль даже посмел меня похвалить за осознанность. Интеллект примитивного передатчика, купленного по акции в Красную Пятницу, не мог учесть все причины моей боли, потому что не знал, что такое чувства. Я оплакивала Эми, которую сейчас я не могла даже похоронить. Пришлось вызывать ветеринарную службу, которая даже не вернёт мне её прах. Я горевала по той части жизни, которая безвозвратно ушла вместе с ней. И я очень любила эту жизнь, хоть и не знала, что мир, построенный на многочисленных технологических прорывах в угоду капитализму, вечных придирках, конфликтах, борьбе за энергоресурсы и попытках вырваться из бедности, вообще не заслуживает любви.
Я мельком глянула на рыбалку в низине восстановленной Исети. Вода в этих местах, как и многие другие источники, была заражена, но затем её выкачали и взамен влили в пустоты восстановленную, обработанную и мёртвую воду. Она не цвела, не насыщалась кислородом, не поддерживала жизнь. Рыбаки, занятые настройкой спиннинга, не ловили рыбу как таковую. Они запускали в воду роботизированную игрушку и соревновались, на чей уд первым клюнет эта имитация. Ужасно захотелось впиться в сырую склизкую рыбу зубами и отгрызть кусок жалкого дёргающегося хвоста.
Я вспомнила первые приложения на мобильных телефонах, эти симуляторы шахмат и гольфа и свою бесконечную гордость после победы над компьютером. Забавно, что ничего не поменялось, только подделки стали реалистичнее.
Я попыталась найти силы и медленно двинулась дальше. Мне предстояло покорить большую вершину – забрать главную социальную выплату, которая полагалась мне за рождение ребёнка.
Центр Партии почти целиком был машинизирован, однако сердитые контролёрши из моего детства до сих пор сохранились, будто бы каждую ночь вымачивались в формалине. Они руководили потоками, презрительно оценивали и корректировали машины, если те недостаточно мучали людей требованиями. Я вошла в Центр, затем неспешно выполнила процедуры дезинфекции, выслушала парочку непрошенных советов и, наконец, позволила жерновам партийного аппарата пережевать меня.
Я кое-как выбила повышенную выплату в связи с возрастом, вредом для здоровья, семейным положением и бла-бла-бла. Пришлось побродить по медицинским комиссиям, чтобы доказать: мой организм не был готов к воспроизведению потомства, и потому я так долго отказывала себе в этой славной миссии, но всё же решилась, хоть и последствия будут страшны. Первые месяцы я ещё отстаивала позицию, что не могу быть беременна из-за отсутствия хоть какого-нибудь контакта с мужчиной, но всё выступало против меня.
Как маленькой девочке врачебная комиссия показывала мне пестик, тычинку, а затем хромосомы и эмбрионы. «Это мог быть контакт против вашей воли, например, во сне», – как-то весело заявили мне однажды, перекрывая все остальные аргументы. – «Или вы сами от нас скрываете какое-нибудь спринцевание. Вы думаете, мы впервые такое слышим?».
Они вынудили меня поставить галочку в согласии, что при осложнениях в первую очередь спасут плод, жадно проследив за тем, как нерешительно я предоставила для этого свою биометрию.
Я знала, что не первая. Даже знала, где найти женщин, с которыми можно разделить общее горе, но я боялась примкнуть к ним, признаться себе, что совершила ошибку, и даже осознать, как это со мной произошло. Ясность оказалась не так важна; страх законсервировал меня в осознанном неведении, а горе припечатало меня в форме законопослушной гражданки, и правда осталась где-то неразличимо глубоко внутри. С ложной готовностью я подписала договор сделки, по которому необходимо было воспитать в благополучии будущую героиню Федерации и К-3, а затем согласилась с тем, что если сделаю что-то не так – у меня изымут ребёнка.
Я вышла из центра с крипто-кошельком, заменяющим огромную сумму федеральной валюты, огляделась по сторонам и спрятала носитель в карман так, словно он ничего не значил. Это целевые деньги – они могут быть использованы только на ребёнка, желательно – на его здоровье и образование. Я не знала, как ей распорядиться, но уже предполагала, что найду способ обналичить эту выплату, чтобы потратить её как-нибудь импульсивно, словно мама оставила мне пятьсот устаревших рублей на чипсы, уехав на давно затопленную дачу.
Мне было опасно так долго и далеко ходить: ноги опухли, и носки словно стальным кольцом впились в лодыжки, потому что компрессионные чулки сложно надевать самой. Голова болела, в глазах поплыло, но я шла и шмыгала носом, наслаждаясь безветренностью в обнесённом забором городе. Иногда в голове мелькало, что часть мира – ядерная пустыня, что я – выжившая, и смотреть надо на небо, в космос, а не вокруг, но всё-таки ничего кроме собственных проблем меня больше не трогало.
Моему поколению было свойственно принимать близко к сердцу события, которые от нас даже не зависели. Я научилась смеяться над грустным и отворачиваться от обидного, а злое – игнорировать. Хорошо это или плохо? Не делаешь выводов – остаёшься в безопасности. Когда мама делилась со мной нажитым опытом в девяностые годы, я смеялась над её зацикленностью на том, что раньше было хуже и тяжелее, ведь моё время казалось мне самым удушающим, несправедливым и преступным. Я не знала, радоваться или плакать, но я дожила до времен еще более жутких и мама, конечно, тоже. Только она отрицала, что пенсия продовольствием – признак плохой жизни. Не ради денег, а ради самоутверждения, она писала и звонила мне, пытаясь вытрясти хотя бы сумму, которая полагалась мне, чтобы дистанционно указать, на что нужно потратить. Я сбросила очередное уведомление в «не беспокоить» и снова остановилась, чтобы выдохнуть. Меня хватало лишь на стометровку, а затем каждое движение давалось так тяжело, будто я вот-вот развалюсь. Наземного метро я избегала, потому что там сложнее скрыть лицо от системы распознавания – если меня засекут, то нейромодуль немедленно потребует вернуться домой, чтобы позаботиться о себе и, следовательно, о той гражданке Федерации, которую я вынашиваю.
Однако врачи единодушно хвалили мою выносливость и здоровый образ жизни до беременности. Регулярный фитнес (не думать), правильное питание (хоть что-то контролировать), визиты к косметологу (из безграничного страха старости), но теперь я отказалась от своих привычек. Только старалась много гулять, чтобы не замыкаться в себе. Я притормозила у экспозиции Уралмаш, и мочевой пузырь сжало, как от удара.
Каждые пятнадцать минут на моём сроке приходилось искать туалет. Я уже воспользовалась несколькими уличными био-септиками, затем кое-как втиснулась в кабинку в Центре, а теперь, оценив расстояние до дома, приготовилась идти остаток пути по вечно холодному и мрачному городу в мокрых штанах. До жилого комплекса осталось всего ничего, но Уралмаш уже открыл передо мной свои стеклянные двери, приглашая внутрь гипнотически синего выставочного комплекса.
Я прошлась на опухших ногах до уборной, насладилась просторной кабинкой, музыкой, двухслойной бумагой, а затем чихнула от острого запаха септического мыла и позволила мягкой сенсорной двери выпустить меня обратно, к экспозиции новейшей техники.
Всё, что представлялось здесь, уже давно и прочно закрепилось в повседневности: роботизированная доставка, строительные рукава, такси-беспилотники. К-3 охотно делились подобными технологиями в ответ на сельскохозяйственные культуры, однако и на самом Уралмаше многое выдумывалось с нуля. Сложно представить, что контролирующий передвижения браслет на ногу для супругов изобрели бы где-то вне Федерации.
Мне было дискомфортно даже ступать в пространство, где всё заточено под дорогостоящие покупки. Я лишь недавно пробила потолок среднего минимума, который позволял приобретать редкую еду пару раз в месяц, что в моём возрасте скорее повод для грусти. В юности полки ломились от еды, которую я не ценила; даже студенческие подработки в кофейне позволяли мне пару раз в неделю выбрасывать что-то недоеденное и испортившееся. Беспилотники мне и сейчас не по карману, но целый склад банок-соусов в дверце холодильника снова оказался доступен.
У самого выхода при попытке сбежать меня остановила консультантка.
– Позвольте я вам помогу, – она протянула мне руку, чтобы я оперлась. Я не удивилась предложенной помощи, потому что знала, что выгляжу опухшей и синюшной от слишком долгой активности (хотя путь от дома до центра и обратно в здоровом состоянии занял бы всего час). Я закряхтела и всё же позволила ловкой девушке отвести меня в точку, где можно присесть.
И совершенно случайно передо мной оказались они.
– Регина, – я окликнула консультантку, хотя глубоко внутри понимала, что место для отдыха специально расположено напротив новинок. – Что это такое?
– О, я рада, что вы спросили! – Регина тут же как будто по-дружески присела рядом. – Это наша новая линейка машин с искусственным интеллектом U_PERSONAL. Ю-ю-пёр-со-нал, на английский манер. Это создаёт ретро-вайб.
Выставленные под линеечку с небольшим различием в позах, на специальном стенде стояли, словно живые, замершие или выключенные люди. Они выглядели как доброжелательные трупы с нейтральным выражением лиц и погасшими глазами-сферами. Под сияющим голографическим логотипом Uralmachines и за лазерной защитой были представлены две модели и четыре вариации на каждую.
– Вот эта машина, – Регина указала на левую сторону выставки, – семейная персонализированная помощница Нелли, то есть модель «Ю-Нелли». Названа в честь матери-героини Нелли Шипиловой, родившей одиннадцать детей. Сама по себе машина бьёт все рекорды продаж, кстати говоря. Рассказать, на что она способна?
Я растерянно моргнула.
Слева направо – под знаком «default[13]», в бежевом джемпере с белыми длинными волосами, рядом с ней напарницы той же модели, но темноволосые, рыжие и русые, различавшиеся только комплектами одежды.
– А эти кто? – я дрожащей рукой указала на модели, стоящие в противоположном от Нелли углу. На большом экране рядом с ними крутилась анимация настройки, как в режиме реального времени меняются волосы, оттенок кожи, телосложение и даже пол под вкус пользователя.
– Это модель для отношений, – без стеснения заявила Регина. – Вы замужем?
– Нет.
– Тогда можем рассмотреть Ю-Любовь тоже. Точнее Ю-Любомира, – она будто спохватилась. Видимо, женщины редко интересовались такими машинами, особенно глубоко беременные. Она тут же считала мою потребность и искусно вывернулась: – Ю-Любомир может быть зарегистрирован и активирован так, что ребёнок не узнает, что он – машина. Если есть потребность в замене отца, его можно и состарить…
Регина старательно обложила меня комплиментами, но я лишь улыбнулась, глупым взглядом упершись обратно в Нелли.
Экраны за спиной машины рассказали мне историю лучше опытной продавщицы, старающейся добить план по выручке в последние дни месяца. Нелли создавалась и собиралась в помощь семьям, которые не всегда могли полноценно быть дома. Ее адаптировали под опасности мира и подготовили стать лучшим другом для моих детей. Я поверила машине – она не казалась зловещей, опасной, пленительной или завлекающей. Нелли просто была, стояла, находилась рядом, совершенно не вызывая раздражения.
Мне одиноко дома, и это не исчезло бы с рождением дочери.
– А такая машина справится с совсем маленьким ребёнком? Новорождённым? – я прервала тираду о научных прорывах и величии Уралмаша, сжимая пальцами накопитель в кармане.
– Конечно, – Регина улыбнулась. – Вы можете потратить материнский капитал за второго ребёнка на машину, и уже сегодня она будет у вас дома.
– Почему за второго? – огрызнулась я, понимая, что моя выплата меньше указанной у стенда стоимости. Регина позволила себе наклониться вперёд, чтобы взглянуть мне в глаза. Она на мгновение перестала казаться назойливой мухой-мошенницей, как я годами видела тех, кто пытался что-то продать.
– Позвольте мне вам помочь.
– Вряд ли вы сможете.
– Применю какую-нибудь скидку сотрудника, – негромко сказала Регина и улыбнулась.
– Хорошо, Регина. Рассмотрю предложение.
Она встала и ушла, но попросила дождаться. У неё такое забавное старое имя, но почему-то отдающее новой модой – Регина от «регистрации», Катрина от К-3. Я вновь упёрлась взглядом в машины, позволила интерактивной презентации повлиять на меня. Блокировщик всплывающей рекламы остался дома вместе со специальными линзами. Я откинулась на спинку диванчика и расслабила плечи насколько вообще могла.
Даже сквозь несколько слоёв голограммы машина всё равно казалась мне излишне реалистичной. Хоть я и не могла с расстояния разглядеть, как сообщала реклама, микро-морщинки, поры и волоски, фигура модели Нелли всё ещё как живая подрагивала перед моими глазами. Я понимала, что начинаю плакать – ничего удивительного, – и никакой стыд перед мимо проходящими зеваками меня не удержал от этого. Экспозиция вокруг шла своим чередом, менялись рекламные ролики, консультанты водили семьи вокруг да около Нелли. Не мне, но другим, Нелли продавали быстро и точно, как будто цена у неё низкая, а процентная ставка всем доступна. Счастливым мамам с послушными детьми показывали реактор в разрезе, громко объясняли, как Гелий-3 стал топливом в искусственных венах и почему поликарбонатная оболочка легко выдержит даже порез ножом. Я жадно смотрела и завидовала: не только лёгкому решению о покупке, но ещё и любовно гладящей живот руке, и ласково прижимающемуся к ноге пятилетнему телу, и другим отдельным фрагментам бесконечной мозаики семейного спокойствия. Взглядам, вздохам, словам.
Регина вернулась после долгого отсутствия, но я не заметила прошедшего времени.
– Мира Ивановна?
Я не говорила ей, как меня зовут, но система распознавания лиц для того и была нужна, чтобы никто не остался безымянным.
– Да, я, – шмыгнув носом, я подняла голову и наткнулась на сияющую улыбку.
– Если вы согласны забрать витринный образец, то мы укладываемся в ваш бюджет. Почти никаких отличий, но это положительно повлияет на ваш эко-индекс: меньше упаковки, меньше вероятность возврата, так как модель многократно проверялась в зале.
Я вновь обратила внимание на стандартную Нелли, на её белые глаза и сложенные в человеческом жесте руки за спиной. На заре развития искусственного интеллекта даже на изображениях нейросети прятали руки, чтобы они казались реалистичнее.
– Давайте витринную.
От облегчения я всхлипнула.
– Пройдёмте тогда оформим договор и проведем оплату, – любезно продолжила Регина, не заострив внимания на эмоциональном всплеске. Беременность, гормоны, – она бы мне всё простила, даже если бы я тут на банкетку обоссалась. Ну, с кем не бывает?
Я кое-как поднялась на ноги и вынула из кармана чуть испачканную кровью руку. До того крепко держалась за последнюю возможность, что сломала ноготь, пока сжимала накопитель с выплатой. Может быть, я не стану лучшей мамой для девочки внутри, но я смогу купить ей заботливую и во всём правильную няню, которая не навредит. И пусть робот не знает, что такое любовь, но наверняка сможет её показать, если последует программе.